<<
>>

§2.1. Конструкционистские теории идентичности

Важной задачей для философской антропологии мы считаем обосновать применение постструктуралистской методологии к анализу новых форм идентичностей. Современные тенденции осмысления данной проблематики бросают вызов сложившимся взглядам на вопросы пола, гендера и сексуальности, включая оппозицию между гетеросексуальным и гомосексуальным, биологическим полом и культурно установленным гендером, мужским и женским.
Позволим себе уточнить категорию гетеронормативности. Согласно системе взглядов, подчиненных ей, люди делятся на два гендера/пола, мужской и женский. За ними признаются или закрепляются определенные наборы естественных ролей и функций, подчиненные фундаментальной норме гетеросексуальности. В работе Г ейл Рубин «Обмен женщинами» данная норма определяется как культурно конструируемый гарант жизнеспособности и экономической эффективности брачного союза. В основании должны лежать структуры родства как способ организации и упорядочивания политической, социальной, обрядовой, сексуальной жизни индивидов от примитивных 205 сообществ до появления государства. позволяет предполагать, что социальный статус детерминирует биологический. Об этом пишет и К. Леви-Стросс, когда рассматривает родство как организацию культурой процессов биологического воспроизводства, при этом он также подчеркивает, что сексуальность является неотъемлемым атрибутом субъективации индивида. Табу на инцест, которое имело огромное значение в общественной организации примитивных сообществ, с точки зрения структурной антропологии, вовсе не служило целью ограничить генетические «связи» внутри семьи, а являлось частью механизма обмена, в котором женщины племени служили его объектами для поддержания устойчивых социальных связей между группами мужчин. В результате, закрепление отношений посредством формального закрепления родства с другой группой мужчин, позволяло обретать не только социальные гарантии, но и дополнительные ресурсы власти.
В этом смысле Леви-Стросс добавляет «к теории первобытной сделки идею, что брак является наиглавнейшей первобытной формой обмена подарками, а наиболее ценным даром является женщина»206 207. В обмене как равноценные партнеры участвуют только мужчины. Таким образом, биологические практики сексуальности и репродукции оформляются в социальные акты. Запрет на инцест структурирует поле сексуального выбора партнера в терминах запрета и разрешения, поощряя обмен женщинами между группами, а не внутри нее. Леви-Стросс настаивает на том, что запрет на инцест является пусковым механизмом зарождения культуры. При этом брачный союз основан на фиксации и закреплении за женщинами и мужчинами специфических, социально одобряемых ролей и стратегий поведения в браке. Таким образом «гендер - это не просто идентификация человека с полом: он предполагает, что сексуальное желание должно быть направлено на противоположный пол» . В работе «Гендерное беспокойство: Феминизм и подрыв идентичности» (Батлер, 1990) эксплицитно развиваются идеи Фуко с ориентацией на феминистскую теорию гендера с целью выявить и исследовать естественные и нормативные модели гендера и гетеросексуальности. Многие феминистские критики обращали внимание, что основной темой анализа Фуко выступала всегда только тема конструирования мужской гомосексуальности, то ли в силу предполагаемой андроцентристской ориентации автора, то ли в силу исторического контекста, который рассматривался (а в первую очередь это были судебные дискурсы, которые не касались темы женской сексуальности в этом ключе). Феминистские теоретики стали говорить о том, что важность гендера была недооценена в некоторых частях анализа Фуко. Хотя его работа мастерски использовала анализ сексуальности, скорее для защиты собственной объективности и вовсе не создавалась для гендерного анализа, внутренние связи между двумя этими категориями в современной мысли сформировали жесткую сетку дальнейшего изучения и углубления в проблему. И в теории Батлер гендеру отводится центральное место в анализе сексуального желания и отношений, однако не в части, касаемо теории политической солидарности.
Используется аргумент Фуко о том, что «сексуальность» производится дискурсом, и как следствие, включает в нее понятие гендера. Таким образом рассматривается гендер как перформативный эффект, который переживается индивидом как «естественная» идентичность. Подвергается сомнению утверждение, что такая категория идентичности как «женщина» может являться базисом для феминистской политики на том основании, что любые попытки обосновать идентичность как основу неуклонно (для нее же неумышленно) будут поддерживать нормативную бинарную структуру существующих пол-гендержелание отношений. Уточним также используемое нами понимание гетеросексуальной матрицы - функционального понятия, предложенного Батлер в работе «Гендерное беспокойство». Этим термином автор обозначает определенную сетку культурной интеллигибельности, в которой тела, гендеры и желания приобретают статус естественных. Данное понятие выводится, исходя из предложенной Моник Виттиг концепции «гетеросексуального договора», а также опирается на введенное Адриен Рич понятие «принудительной гетеросексуальности». Этим определением характеризуется доминирующая дискурсивная/эпистемологическая модель гендерной интеллигибельности. Предполагается, что для непротиворечивости и осмысленности тел необходима константа половой определенности, выраженная в так называемом стабильном гендере (где мужской выражает мужчину, а женский - женщину). Последний определяется через его включение в оппозицию и подчинение иерархии при помощи принудительных практик гетеросексуальности. По сути, они и должны выступать тем регулятивным опытом, который создает предпосылки для «идентичности» с опорой на сетки гендерных норм. Исключается любая амбивалентность внутри каждой из ассиметричных оппозиций. Таким образом, идентичность перестает быть имманентной спонтанному человеческому опыту, а сверяется по нормативному идеалу, поддерживаемому культурно интеллигибельными представлениями об идентичности. «Интеллигибельными» Батлер называет «те гендеры, которые в некотором смысле формируют и поддерживают отношения согласованности и цельности между полом, гендером, сексуальными практиками и желанием».
Именно эти «компоненты» и составляют формулу «идентичности», обусловливая исключенность из семантического поля понятия «личность» всякого, кому не удается соответствовать гендерным нормам культурной интеллигибельности, определяющим это понятие. Так культурная матрица, через которую становится возможным «прочтение» гендерной идентичности, обусловливает существование только определенных «идентичностей» в логике принудительной гетеросексуальности. При этом, так называемые, нетрадиционные идентичности, которые лежат за границами непротиворечивых гендерных норм и не соответствуют нормам культурной интеллигибельности, не могут «существовать» в данной культурной матрице. Они оказываются внешними, по отношению к культурному полю, логическими парадоксами. Таким образом идентичность выступает как продукт определенных 208 политических практик, которые на случайной основе учреждают необходимый для достижения той или иной цели тип идентичности.209 Гендер, в свою очередь, выступает как сложное образование, тотальность которого постоянно откладывается на будущее и состояние которого в любой момент времени не представляет его исчерпывающе210 211 212 213. В этом определении заключается критика «идентичности» как самотождественной и внутренне непротиворечивой. В этом смысле, мы согласны с Батлер, что было бы неверным полагать, что дискуссия об идентичности должна была предшествовать дискуссии о гендерной идентичности по той простой причине, что «личности» становятся доступными пониманию, только обретая гендер (becoming gendered), то есть, обретая гендерную маркировку в соответствии с легко узнаваемыми стандартами гендерной интеллигибельности . Говоря о так называемом «конфликте» между нормативными и так называемыми новыми идентичностями, мы посчитали обоснованным рассмотреть понятие «квир-идентичности», которое вводится нами для возможности апелляции к теме конструирования гендерной идентичности в терминах альтернативы гетеросексуальной нормативности. Как известно, «квир- идентичности» функционируют в семантическом поле друговости, маргинализации и девиантности.
С точки зрения академической рефлексии изучение данной проблематики производится в сфере «ЛГБТ и квир- исследований », которые будут называться нами квир-теорией для отсылки не только к актуальным концепциям данной области знания, но и тем теориям, которые составили эпистемологическую и методологическую базу ЛГБТ квир- 219 исследований в настоящий момент . русски? ЛГБТК исследования. Междисциплинарный сборник / Сост. и ред. В. Созаев. - Санкт- Петербург, 2010. - 256 с.]: лесбигей-исследования, как предтеча квир-исследованиям зародились на Западе к началу 1970-х гг. Сначала ЛГБТ-исследования существовали в форме независимых исследовательских проектов. Первым наиболее существенным проектом подобного рода является работа немецкого сексолога Магнуса Хиршфельда и его «Института сексологии», который был закрыт нацистами в 1933 году. До Хиршфельда доминирующими дискурсами при обсуждении гомосексуальности (под любым другим именем) были дискурсы патологизации и криминализации. В Европе разработка проблемы ЛГБТ-исследований началась в рамках национальных лесбигей- организаций, которые тогда использовали слово «homophile». Первой организацией подобного рода стал основанный в 1946 году в Нидерландах «Cultuur en Ontspannings-Centrum» (СОС, «Центр культуры и досуга»). В начале 1950-х гг. появляются первые гомофильные организации и в США («Общество Маттачин» и «Дочери Билитис»). Однако для развития лесбигей-исследований наибольшее значение имеет созданный в 1952 г. журнал «ONE». На его базе в 1956 г. был создан первый гомофильный научно-педагогический центр (ONE Institute of Homophile Studies). Учебный план института состоял из девяти разделов: биологические и медицинские данные о гомосексуальности, история, психология, социология и антропология, право, религия, литература и искусство, философия и этика [Homophile Studies in theory and practice / written and ed. W. Dorr Legg. -ONE Institute Press, Los Angeles, CA and GLB Publishers, San Francisco, CA, 1994. P. 28-29.] С 1974 года ONE Institute начинает издавать «ONE Institute Quarterly», который впоследствии трансформировался в «Journal of Homosexuality» - первый рецензируемый научный журнал по вопросам гомосексуальности, издающийся по сей день.
ONE Institute - первое учебное заведение, которое начало выдавать академические дипломы в сфере gay studies. На протяжении практически 40 лет это был независимый исследовательский и образовательный центр. В настоящее время он существует в виде ONE National Gay & Lesbian Archives при Университете Южной Калифорнии. Исследовательская и просветительская деятельность гомофильных организаций привела к декриминализации и депатологизации гомосексуальности. Существенное изменение социального положения ЛГБТ-сообществу это не принесло, поскольку формировавшаяся на протяжении тысячелетий гетеросексистская культурная матрица, в рамках которой осуществлялась постоянная стигматизация ЛГБТ и которая в конечном итоге была закреплена в гетеронормативном социальном порядке, привела к формированию различных форм гомофобии, реализуемой на разных уровнях, как внутриличностном, так и социальном и академическом. После начала второй волны феминизма, формирования радикального феминизма постепенно происходит институциализация лесбигей- исследований. Первоначально они фокусировались на изучении истории и литературы и были связаны как с женскими исследованиями, так и с социальной критической теорией (Франкфуртская школа). Считается, что первый курс по лесбигей-исследованиям стал преподаваться во время весеннего семестра 1970 г. в Университете Калифорнии (Беркли) [McNaron, T. Poisoned Ivy: Lesbian and Gay Academics Confronting Homophobia. Philadelphia: Temple University Press, 1997]. Осенью 1970 г. курсы по лесбигей- исследованиям начинают читаться ещё в двух университетах: Южного Иллинойса в Эдвардсвилл и Небраски в Линкольне[там же]. С осеннего семестра 1972 г. в Городском Колледже Сан-Франциско начинает читаться один из первых в США курсов по гей-литературе, а впоследствии именно здесь в 1989 г. появляется первая в США Кафедра гейлесбийских исследований (Gay and Lesbian Studies) [Department History // City College of San Francisco / [Online]: http://www.ccsf.edu/Departments/Gay_Lesbian_Bisexual_Studies/department_history.html]. В Канаде первый курс под названием «Лесбианизм» начинает читаться в Университете Буфалло с 1972 года, а в 1990 году на него были набраны первые аспиранты. Первые программы по лесбигей-исследованиям в Европе были приняты в конце 1970-х годов в Нидерландах. В 1986-1987 гг. подобные программы принимаются в Сорбонне (Франция) и Сигене (Германия) [См.: Суковатая В. Квир-сексуальность в западной и (пост)советской академии // Гендерные исследования. -№ 10. -2003. С. 295-296.]. Говоря о данном периоде, нельзя не сказать о связи лесбигей-исследований с феминизмом и гей-движением. По свидетельству Леоры Аусландер, большинство вовлечённых в лесбигей-исследования женщин также были вовлечены в феминистское движение и женские исследования. В то же время, женщины, вовлечённые в феминистское движение и женские исследования, в основном не привлекали гей- лесбийскую теорию и не были вовлечены в ЛГБТ-движение. Большинство же исследователей-мужчин «участвовали в политическом движении геев и рассматривали свою работу в связи с этой практикой. Не все они определяли себя в качестве феминистов, и не все рассматривали феминистскую теорию как основную в своих работах»[См.: Аусландер Л. Женские + феминистские + мужские + лесбийские-гей Квир-дискурс создает новую точку зрения на вопросы гендера, сексуальности и идентичности, в которой разнообразие и равенство становится основой для рассмотрения всевозможных проявлений человеческой уникальности без разделения на норму и отклонения214. В отличие от дискуссии между гетеронормативным и ЛГБТ-дискурсом, которые очерчивают каждый свой спектр проблем и определяют собственный взгляд на вопросы, квир-дискурс предоставляет голос всем возможным идентичностям в одном общем пространстве и на равном уровне . Он может развернуть общественный диспут по вопросам прав и положения представителей разных сексуальных и гендерных идентичностей под новым углом и в итоге, возможно, предоставить почву для нахождения общего языка между разными сторонами этого диспута. В настоящее время ЛГБТ и квир-исследования в западной академии являются вполне респектабельным исследовательским направлением, что подтверждается наличием во всех крупных университетах кафедр ЛГБТ и квир- исследований, либо исследовательской базы этой проблематики на отделениях женских и/или гендерных исследований. Регулярно проходят научные конференции и симпозиумы, в том числе международные. Существует большое количество освещающих широкий спектр вопросов академических периодических журналов, таких как: Journal of Homosexuality, GLQ: A Journal of Lesbian and Gay Studies, The International Journal of Transgenderism, Journal of Bisexuality, Journal of Gay & Lesbian Mental Health, Journal of Gay & Lesbian Psychotherapy, Journal of Gay & Lesbian Issues in Education, Journal of LGBT Youth, Journal of GLBT Family Studies, Journal of Lesbian Studies, Journal of LGBT Health Research, Journal of LGBT Issues in Counseling, The National Journal of Sexual Orientation Law, Journal of Gay & Lesbian Social Services, Journal of the Gay and Lesbian Medical Association, Gay and Lesbian Issues and Psychology Review, Gay and Lesbian Law Journal, Canadian Online Journal of Queer Studies in Education, SQS: Journal of Queer Studies in Finland и др . ЛГБТ и квир-исследования - это междисциплинарное направление занимающееся разработкой вопросов, связанных с различными типами гендерных идентичностей, их конструирования, репрезентации, сексуальных и гендерных политик и т.д. 215 216 Поскольку у исследователей нет согласия по поводу границ определения квир, амбивалентность данной категории является одной из ее привлекательных черт: в широком смысле, квир описывает те действия или аналитические модели, которые драматизируют несвязность в как бы стабильных отношениях между биологическим полом, гендерной идентичностью и направленностью сексуального влечения. В противовес эссенциалистским концептуализациям гетеронормативности, которая провозглашает гетеросексуальность как фундаментальную категорию субъективности, феноменология квир фокусируется на несовпадениях между ними . Квир-исследования появляются несколько раньше квир-теории. Квир-исследования приходят как исследования многообразия, они сосредотачиваются на исследовании широкого спектра идентичностей, не вписывающихся в традиционную гендерную дихотомию, а квир-теория размывает это до бесконечности, предпочитая говорить о практиках и подрывая само понятие «идентичность». В Западной академии гендерные исследования, лесбигей-исследования и квир-исследования тесно переплетены, иногда настолько, что одни неотличимы от других. В 1990-е гг. формируется новая парадигма - квир-теория: «...многие исследователи отказывались с возрастом быть классифицированными как геи, лесбиянки, натуралы или бисексуалы. «Квирнесс» было принято в качестве понятия, которое позволяло людям избегать категоризации по сексуальной практике, тем самым был создан прецедент волюнтаризма идентичности и подчеркивалась победа над социальными нормами. Каким бы ни был источник сексуального желания и удовольствия, можно стать «квир» по выбору. Более того, это новое понятие свидетельствовало о незафиксированности сексуальной идентичности. Быть «квир» значит отрицать как нормативную гетеросексуальность, так и гомосексуальность»217 218. Квир-теория рождается на стыке лесбигей-исследований, феминистской теории, методологии постмодернизма и является социальной критической теорией, стоящей на радикальных социально-конструктивистских позициях. Сам термин «квир» не имеет строгой и однозначной дефиниции. Как свидетельствуют работы основоположников и ведущих представителей квир- теории - М. Фуко, Дж. Батлер, И. Кософски Седжвик, Д. Г альперин, Дж. Халберстам и др., в концепт «квир» заложена имманентная нестабильность и множественность значений. Квир-теоретики (а также субъекты, практикующие или признающие квир-идентичность) акцентируют не столько практики подобия (формирование сексуальности по признаку пола сексуального партнера), сколько практики несовпадения и различия (специфика опытов, практик, представлений). В результате в квир-теории под сомнение ставится продуктивность конструкции любой стабильной идентичности, а также реконфигурируются основанные на ней типы солидарности. Как отмечает А. Джагоз , концепт «квир» предполагает новые, более пластичные и значительно менее жестко структурированные идентификационные модели негетеронормативности и признает идею пластичной сексуальности, проблематизируя очевидность самого концепта гомосексуальности как такового. В связи с этим, как формулирует Джагоз, предлагаемый квир-теорией концепт негетеронормативности позволяет избежать дихотомии гомо/гетеро, поскольку ориентируется не столько на формальные признаки пола сексуального партнера, сколько на идеологемы, базовые принципы организации сексуальности конкретного субъекта и построение взаимоотношений в паре219 220. Одним из ключевых моментов в квир-теории является то, что она ставит под сомнение категорию «идентичности» (не только гей- и лесби-идентичности, но и гетеросексуальной, т.е. категорию «гендерная идентичность» как таковую). И если для лесбигей-исследований было важным конструирование коллективной гомосексуальной идентичности, то в квир-теории идентичность постулируется как условный, случайный феномен, формирующийся под давлением господствующего дискурса и поддерживающий существующий социальный порядок, переводя её на уровень персональной идентификации и политической организации . Это, в свою очередь, приводит к пониманию идентичности как культурной иллюзии или мифа. «Размышлять об идентичности как о «мифологической» конструкции совершенно не означает отрицания её реального значения и воздействия на общество» . И даже теории множественных идентичностей, по мнению Дайаны Фасс, «не сумели бросить вызов традиционному метафизическому пониманию идентичности как некоего единства»221 222 223 224. На этом основании квир-теоретики предлагают проект радикальной деконструкции идентичности. Об этом пишут Дж. Батлер, И. Кософски Сэджвик, Э. Г росс и другие квир-теоретики. Как справедливо сказала Гейл Рубин, «в сфере сексуальности существуют свои внутренние политики, режимы несправедливости и модели угнетения. Точно также как и другие аспекты человеческого поведения, устойчивые институциональные формы сексуальностей везде и в каждый момент времени - это продукты человеческой активности. Эти формы пронизаны конфликтами интересов и политическим маневрированием, возникающими и реализующимися как преднамеренно, так и случайно. В этом смысле, сексуальность всегда рискует стать объектом политики дисциплины. Существовали периоды в истории, в которые сексуальность более жестко осуждалась и была более открыто политизирована. В такие периоды, сфера эротической жизни, в сущности, пересматривается» . Если женщины стали первой группой, которая обнаружила факт гендерного различия, то гомосексуальные и другие «меньшинства», чьи сексуальные идентичности не подходят под норму гетеросексуальности были первыми, кто обнаружил сексуальные политики . Пожалуй, М Фуко был одним из самых выдающихся таких теоретиков. Наряду с критикой западной метафизики, предпринятой Жаком Деррида и радикальным пересмотром психоаналитической теории Жака Лакана, многоплановое исследование Фуко проблемы власти и знания сформировало парадоксально дестабилизирующее основание для разработки проблемы человеческого субъекта225 226. Труды и стиль жизни Фуко, его достижения и критика его идей сделали его авторитетной фигурой для многих представителей теоретиков квир-теории (что зачастую нераздельно), а его анализ взаимоотношений знания, власти и сексуальности стал самым эффективным и бесспорным катализатором возможности развития квир- теории в философской антропологии. Термин «квир» (queer) в английском языке может применяться как существительное, прилагательное и глагол, но в любом случае он определяется только в противопоставлении с понятием «нормальный» или нормализация. Квир- теория не имеет единой, систематической, концептуальной или методологической основы, а, напротив, представляет собой своеобразную коллекцию интеллектуальных подходов к рассмотрению проблемы отношений между полом, гендером и сексуальным желанием. Этот термин описывает широкий круг разнообразных критических практик и приоритетов: прочтение репрезентации гомосексуального желания в литературных текстах, фильмах, музыке, образах; анализ социальных и политических отношений власти сексуальности; критика системы пол-гендер; философские исследования транссексуальной и трансгендерной идентичности. Квир-теория, таким образом, крутится вокруг идей Фуко, ее теоретики, работая в широком спектре академических дисциплин, развивали его идеи применительно к сферам сексуальности и общества. В своем исследовании сексуальности Фуко не говорит о ней как о физической организации тела или как о поведении, его интересует история того способа, каким в дискурсах, моральных, политических, этических, философских, ставился вопрос о сексуальности, какую форму интереса проявляли к ней после Средневековья . Аналитика сексуальности для Фуко была частным примером на котором он стремился конституировать «политическую экономию» воли к знанию и имманентные ей стратегии власти. Еще в «Истории безумия» (1961) Фуко определяет отправную точку, предложенного им философского анализа проблемы сексуальности: «Во все времена и, по-видимому, во всех типах культуры сексуальность охватывалась системой принуждения; но только в нашей культуре, причем сравнительно недавно, она оказалась строго поделена между Разумом и Неразумием, а следовательно, ступенью ниже, - между здоровьем и болезнью, нормальным и ненормальным» . Первый том «Истории сексуальности» Фуко был написан в 1970-х гг., к моменту окончания так называемой «сексуальной революции» в западной культуре. Фуко рассуждает об общепринятом на тот момент восприятии угнетения сферы сексуального в Викторианской эпохе, давшей путь прогрессивному раскрепощению и просвещению в XX в. Отрицая значимость «гипотезы подавления» сексуальности, он отвечает на столь популярный лозунг 60-х годов о «сексуальном освобождении» еще в статье 1963 года: «Теперь охотно верят, что в современности сексуальность приобрела свою природную истину... Современную сексуальность не характеризует то, что благодаря Саду и Фрейду она приобрела язык своей природы или своей разумности. Благодаря мощи их дискурсов она была «денатурализована» - выброшена в пустое пространство, где ей противостоят весьма жалкие формы предела и где ее потустороннее и все ее 227 228 229 разлитие сводятся к прерывающему ее неистовству»230 231 232.В традиционном восприятии, сексуальность мыслилась как естественный атрибут человеческой жизни, как то, что подавлялось в западном обществе и культуре начиная с XVII века (с развитием капиталистической системы), спрятанная от взглядов, немая, запрещенная цензурой не только в письме, но и в речи, тема. Но сексуальность, тем не менее, все еще проглядывала сквозь плотные шоры чопорности и строгости XIX в., хотя и была зажата запретами и вытеснением, пока не смогла наконец вырваться на свободу. Фуко задается вопросом, действительно ли эта конформистская версия так же приятно звучит для нас как и истинная правда. Было ли в действительности освобождение «сексуальности» и самих индивидов, от социального давления и притеснения? Фуко отвергает гипотезу подавления и утверждает, что факты XIX в. указывают на то, что не запреты говорить о «сексуальности», а, наоборот, значительное разрастание и увеличение дискурсов о сексуальности начиная с XVI века имело место быть. Критика интеллектуального подхода к сексуальности как к подавляемой властью была частью генеалогического похода Фуко против Лакана (и Леви-Стросса), так как в «Истории сексуальности» он отходит от археологии знания. Одно из существенных замечаний Фуко, - его критика биологического детерминизма в отношении природы сексуальности. Он утверждает, что это конструируемая категория, которая развивается и имеет свои корни в истории, культуре и обществе, а не в природе индивидуумов. Главную роль в формировании сексуальности Фуко отводит институциям и дискурсам (то есть практикам говорения), его волновало, как производится сексуальность и как она функционирует в обществе, а не чего в ней больше предрасположенной ориентации, заложенной природой или социальной обусловленности . Задача Фуко - вписать гипотезу подавления в рамки общей экономики дискурсов о сексе внутри современных обществ, начиная с XVII века, то есть выявить режим ~ 239 «власть-знание-удовольствие», поддерживающим дискурс о сексуальности . Фуко раскрывает механизмы, исполняемые дискурсами, которые побуждают индивидуумов производить знание о своей сексуальности, которая таким образом уже не является чем-то природным или имманентным человеку, но культурным конструктом, который составляет живую ткань отношений власти. Западная модель власти-знания «scientia sexualis», как обозначил, Фуко, в отличие от модели «ars erotica», которая существовала в культуре Китая, Японии, Индии, Римской Империи и арабо-мусульманских обществах и была основана на умножении удовольствий и извлечении из них истины, была ориентирована на выявлении «постыдной» правды о сексуальности. Эта форма производства истины о сексе упорядочивалась особой формой власти-знания и использовала процедуру «признания» как основной метод для ее нахождения. Начиная с исповеди в Христианской традиции, через медицинские, юридические, семейные и педагогические практики и вплоть до современной науки психоанализа ведется скрупулезная запись истории мужчин, женщин, мальчиков и девочек, которые изучают свои желания, эмоции, мысли, их прошлое и настоящее, рассказывая - священнику - о своих грехах, доктору - о симптомах, - признаваясь в грехах, в желаниях, в преступлениях, признаваясь в истине. Так истина становится сексуальной. А сексуальность Фуко обозначает, как коррелят дискурсивной практики scientia sexualis. В любой процедуре признания задействован один и тот же механизм, где интерпретация или толкование сказанного, процедура «выведения» истины о субъекте производится неким авторитетным лицом или институцией. «Признание — это такой дискурсивный ритуал, где субъект, который говорит, совпадает с подлежащим высказывания; это также ритуал, который развертывается внутри определенного отношения власти, поскольку признание не совершается без присутствия, по крайней мере виртуального, партнера, который является не просто собеседником, но инстанцией, требующей 233 признания, навязывающей его и его оценивающей, инстанцией, вмешивающейся, чтобы судить, наказывать, прощать, утешать и примирять; ритуал, где истина удостоверяет свою подлинность благодаря препятствиям и сопротивлениям, которые она должна была преодолеть, дабы себя сформулировать; это, наконец, ритуал, где самый акт высказывания, безотносительно к его внешним последствиям, производит внутренние модификации в том, кто его произносит: этот акт его оправдывает, искупает его вину и его очищает; он облегчает тяжесть его проступков, освобождает его и обещает ему спасение»234 235. Истина, которая «обнаруживается» в этом процессе, естественно, не обнаруживается а производится. Она существует как знание в рамках определенного дискурса, пронизанная отношениями власти. Это обеспечивалось схемой научной регулярности, включающей: клиническую кодификацию принуждения к истине, постулирование всеобщей и диффузной причинности, использование принципа латентности, присущей сексуальности, использование метода интерпретаций и медикализацию последствий признания . Под медицинской мыслью Фуко понимает способ восприятия вещей, который организуется вокруг нормы, то есть, пытается отделить нормальное от ненормального, где медикализация подразумевает средства исправления, которые нельзя назвать в полном смысле средствами наказания, но можно назвать средствами преобразования индивида, с чем связана целая технология поведения человеческого существа236. Начиная с конца XVIII века и далее, сексуальность воспринималась как нечто требующее регуляции и администрирования, а не осуждения. Церковь и Закон уже давно установили режимы регуляции сексуальности, но в эпоху Просвещения были разработаны новые политические практики, которые сосредоточились на сексуальности индивида. В измененном виде, секуляризованные, процедуры церковного признания, стали стержнем всего многообразия техник интернализации социальных норм. Именно этот механизм заложил «концептуальную основу» восприятия многих аспектов сексуальности и идентичности в современности, включая оппозицию между гомосексуальностью и гетеросексуальностью. В параграфе «Имплантация перверсий» Фуко развивает идею о том, что в XIX веке в поле сексуальности выделилось новое измерение - измерение «противоестественного». Власть производит и фиксирует сексуальную разнородность, а денатурализованная сексуальность принуждается к дискурсивному существованию. При этом, «гетеросексуальная моногамия»237 238 239 становится тем внутренним нормативом с которым соотносится все поле практик и удовольствий, а также определяется перверсивная модель субъективности, то есть квир-субъективность, как нечто выходящее за рамки данного норматива. Одним из самых провокативных утверждений Фуко было постулирование идеи конструкции гомосексуальной идентичности, что стало активным катализатором в развитии квир-теории. Фуко утверждал, что «гомосексуальность» в современном понимании - это недавнее изобретение. Многие историки гомосексуальности пытались провести параллели между гомосексуальной гендерной идентичностью в ХХ веке и ее формированием в более ранних периодах. Фуко, настаивал, напротив, категория гомосексуальности выросла в рамках событий 1870-х годов, и как всякая категория сексуальности, должна рассматриваться как конструированная категория знания, а не «выделенная» в современности идентичность. Фуко не настаивал на том, что сексуальные отношения между людьми одного пола не существовали до XIX века. В период Ренессанса, например, такая сексуальная практика, как содомия, была осуждаема Церковью и запрещена законом, одинаково, как между мужчиной и мужчиной, так и между мужчиной и женщиной . Но фундаментальная разница между этой более ранней формой регулирования сексуальных практик и формой XIX века состоит в интенции последней идентифицировать, то что Фуко называет «видами» человека, ненормального типа, с сексуальностью, определяемой как «неправильная», отклоняющаяся от нормы. Поэтому, если мужчин и женщин в XVI веке система власть-знания побуждала «признаваться» в постыдных проступках против закона Божьего и закона государства, то в XIX веке мужчина, который участвовал в сексуальных отношениях с другим мужчиной воспринимался системой и проходил интернализацию как субъект «гомосексуальный». Наряду с другими субъектами, чья сексуальность стала предметом пристального интереса и заботы медицинской мысли XIX века (включая женщин, детей, рабочий класс240), «гомосексуальность» стала фокусом многих стратегий и дисциплин. Эти сексуальные политики (technologies of sex) были направлены на сохранение и взращивание продуктивной и воспроизводящейся популяции (или рабочей силы), которая отвечала бы запросам и нуждам развивающейся капиталистической системы. Ключевым звеном в этом социальном воспроизводстве была буржуазная семья, которая и являлась производителем рабочей силы. В этом ключе легко объяснить беспрецедентный интерес к «проблеме» детской мастурбации и появление распространенных текстов и стратегий направленных на контролирование сферы детской сексуальности. В рамках репродуктивной концепции, однополые желания и практики были проблемным полем реализации, как отклоняющиеся от воспроизводственной нормы. Г омосексуальность оказалась и предметом исследования и предметом подчинения, подвергаясь систематическому исследованию в рамках различных дискурсивных практик, включая демографию, образование, закон, чьи интенции были направлены на сохранение здоровья и чистоты населения. Как говорит Фуко, «было бы неправильно видеть в этом размножении дискурсов только количественный феномен, нечто вроде простого роста, как если бы было безразлично, что в этих дискурсах говорится, как если бы факт, что о сексе говорят, был сам по себе более важным, чем те повелительные формы, которые говорением о нем на него накладываются. Ибо разве выведение секса в дискурс не упорядочивается задачей изгнать из реальности те формы сексуальности, которые не подчинены строгой экономике воспроизводства, задачей сказать «нет» тому, что не ведет к появлению потомства, исключить удовольствия на стороне, ограничить или исключить практики, которые не ведут в конечном счете к продолжению рода?» . Признание в содомии для мужчин и женщин XVI века было сопряжено с переживанием греховности самого акта, тогда как в случае с гомосексуализмом в XIX столетии, акцент делался не на действии индивида а на «научно» установленном состоянии индивида. Как пишет Фуко: «гомосексуальность появилась как одна из фигур сексуальности, когда ее отделили от содомии и связали с некой внутренней андрогинией, неким гермафродитизмом души. Содомит был отступником от закона, гомосексуалист является теперь видом» . Персонажем, который только можно было понять, разгадав его сексуальность, в которой было охвачено все его существо. Сексуальность «присутствует в нем повсюду, является подкладкой всего его поведения, поскольку она является его скрытым и бесконечно активным принципом; она бесстыдно написана на его лице и на теле, поскольку она — тайна, которая все время себя выдает»241 242 243. Конструкция гомосексуальной идентичности в конце XIX - начале XX веков имела негативные последствия. Факт конструирования идентичности субъекта не делает ее менее реальной и объективной для самого индивида. Гомосексуалист был патологизирован в качестве перверсивного или девиантного вида, стал примером отклонения в развитии, случаем, требующем вмешательства, и, в общем, формой аберрации гетеросексуальной нормы. Вследствие этого, он был субъектом, подлежащим дисциплинарным, изолирующим и субординационным мерам социального контроля244 245 246, как и всякий, кто подпадал под категорию «ненормального». Модель отношений власти для Фуко представлялась всегда как производящая и полностью исключающая сопротивление: «Не существует отношений власти без сопротивления ей; чем позднее эти отношения были сформированы, тем более они сильны и эффективны, так как они возникают непосредственно в точке, где отношения власти осуществляются; сопротивление власти не обязательно должно исходить из любого другого места, ни чтобы быть реальным, ни чтобы неуклонно, попадать под действие власти, будучи ее соратником» . Утверждение Фуко о том, что дискурс является одновременно и инструментом и эффектом власти, множественность элементов которого может быть задействована в различных стратегиях, является значительным акцентом в исследовании дискурса как поливалентного «возвращенного» образования. «Так что появление в XIX веке в психиатрии, в юриспруденции, а также в литературе целой серии дискурсов о видах и подвидах гомосексуальности, инверсий, педерастии, «психического гермафродитизма», несомненно, способствовало очень сильному продвижению различных форм социального контроля в этой области «первертированности», но оно способствовало также и конституированию некоего «возвращенного» дискурса: гомосексуальность стала говорить о себе, отстаивать свою законность и свою «естественность», и часто в тех же терминах, в тех же категориях, посредством которых она была дисквалифицирована медициной» . В этой модели «возвращенного» дискурса легко можно увидеть зарождение политик идентичности. Те, кто производятся как девиантные субъекты, могут обрести общее дело, обрести общий громкий голос «против», которые превращают признание в призвание. Так, дискурс сексологии, производит «инвертированную» категорию идентичности как аберрацию нормы, но также создает условия рефлексии для индивида относительно своего политического или социального положения. Это также создает возможность для нового словаря и области знания, которые в свою очередь непосредственно используются маргинальными субъектами. Так, было предпринято несколько попыток привлечь существовавшие исследования и теории гендерной инверсии, в частности гомосексуальности, чтобы продемонстрировать, существование дискриминации в конце XIX века . Но для Фуко анализ «нескончаемых 254 спиралей власти и удовольствия» , которые производятся дискурсами сексуальности, не могут быть просто сведены к бинарной оппозиции дискурса и «возвращенного» дискурса. «Сексуальная мозаика» современного общества это динамичная сеть, в которой оптимизация власти достигается вместе и через умножение удовольствий, а не через их запрещение или ограничение. Представляется сложным рассматривать власть не в традиционном понимании как негативную силу, действующую над индивидами или группами, однако анализ Фуко понимает власть исключительно как отношения власти, которые одновременно и контролируют и производят, это требует рассмотрения вне рамок логики политического конформизма, рассмотрения власти в терминах доминирования и сопротивления. Отношения власти не могут быть просто уничтожены или изменены. По мнению некоторых исследователей, Фуко заканчивая первый том «Истории сексуальности», бросает вызов существующей «экономики тел и удовольствий»247 248 249, призывая экономику, которая не подчинена «суровой монархии секса»250. Это может показаться утопией, но если предположить, что это чистая спекуляция, то нет оснований предполагать, что «такое» будущее поправит ситуацию. В последующих работах - «Использование довольствий» и «Забота о себе», - Фуко исследовал подходы к сексу в более ранних социальных и этнических обществах, которые заметно отличаются от существующих в современном западном обществе. Он сконцентрировался на греческих и римских техниках себя а также их связи с техниками самосовершенствования в раннем христианстве. Здесь он говорит о дисциплинарных практиках, посредством которых индивиды стремились трансформировать себя, чтобы достигнуть определенного уровня счастья, чистоты, мудрости, совершенства или бессмертия . В греко-римской культуре желание и сексуальные практики относились к вопросам этики и морали, и не воспринимались как крайне постыдная и репрессивная правда человеческого опыта, как стало впоследствии. Христианская культура изменила этическую модель классического мира. Согласно Фуко, христианство сформировало универсальную систему моральных кодов и запретов, которые были в большей степени центрированы вокруг «истины о сексе». Если в римской культуре желание рассматривалось как потенциально опасное, то в христианстве оно уже воспринимается как безусловное зло. Хотя Фуко и называет культуру Древней Греции не-нормализованной, он отказывается называть ее более удачной альтернативой современного общества. 258 «Остов, каркас будущей новоевропейской сексуальной морали» обнаруживается не в иудео-христианской этике, но в определенной системе мышления, в греко-римской культуре, утвердившей понятие epimelia heautou (греч. «забота о себе», позже усвоенное латинянами и переведенное как cura sui). Именно эту категорию Фуко избирает для исторического анализа: «субъект» - «истина» Тема нормализации и властных практик подчинения субъекта далее разрабатывается в философском направлении трансгендеризма. Мы полагаем обоснованным привести в следующем параграфе как развивалась тема нормативности в социо-гуманитарных науках применительно к теме гендерной идентичности, как общего предмет исследования, как для теоретиков социального конструктивизма в области социологического знания, так и для исследователей 251 252 гуманитарной парадигмы - философской антропологии, философии феминизма и квир-теории.
<< | >>
Источник: Номеровская Анна Дмитриевна. Исследование гендерной идентичности в философско-антропологической перспективе. 2015

Еще по теме §2.1. Конструкционистские теории идентичности:

  1. §2.1. Конструкционистские теории идентичности