<<
>>

«Онтологизация» дискурса как причина возникновения нонсенса

Ранее достаточно много говорилось об отчуждающем характере дискурсив- ности. Реальность, в которой находит себя человек, в значительной степени конструируется дискурсивной активностью сознания, однако это совсем не гарантирует, что составленный образ находится в какой-либо достоверной связи с реальностью как таковой.
В то же время необходимо помнить, что и представление о существовании последней - также является исключительно ментальным конструктом. Под логико-дискурсивной способностью сознания следует понимать различные практики, связанные с языковой, речевой деятельностью. Если еще точнее - это вербальные практики. Как только появляются слова - появляется и дискур- сивность. Дискурсивное мышление устроено таким образом, что оно с необходимостью создает для себя предмет, представляющий собой проекцию сознания. Тем самым, дискурс может быть рассмотрен не как средство отображения реальности в языке, а как инструмент, который является причиной субъективного опыта реальности. В широком смысле под дискурсом можно понимать совокупность понятий - часто неочевидных, - сложившуюся вокруг того или иного явления. Именно это имеется в виду, когда говорят о политическом, научном и пр. дискурсах. Строго говоря, эта «понятийная сетка» оформляет и создает само явление, вокруг которого образован дискурс. Нечто, чтобы «быть», должно выделиться для нас как предмет нашего взгляда. Если нет определенной совокупности понятий, нельзя, по сути дела, говорить о наличии тех или иных явления, института или практики. Так, марксистский дискурс немыслим без понятия классовой борьбы. При этом не столь очевидно, да и не столь важно, существует ли на самом деле какая-либо классовая борьба или нет. Классовая борьба - или совсем уж неясное классовое сознание - «есть», если эти понятия сформулированы и теоретически оформлены. (Примечательно, что и к самому понятию «дискурс» может быть применена та же критика, что и к понятию классовой борьбы.) Иначе говоря, дискурс не только оформляет разные аспекты действительности как значимые, но и в определенном смысле создает ее и заменяет собой.
Формируя понятийное поле, он задает представление о том, что является существенным и несущественным, определяет, что является существующим, а что нет. При всём отчуждающем и разделяющем характере дискурса почти всегда предполагалось, что субъект владеет им, является его носителем. Анализируя различные учения, мы пытались показать в этой работе, что то, что в философии именовалось субъектом, целиком и полностью является продуктом дискурса, причем двояким образом. Во-первых, субъект сформирован новоевропейским философским дискурсом как определенный логический конструкт, удобный для дальнейшего теоретизирования, но совершенно необязательно обладающий каким-либо реальным коррелятом; во-вторых, даже если отбросить любые философские концепции, субъект невозможно мыслить отдельно от его внутреннего дискурса. Представляется, что в современном западном обществе самостоятельность дискурса стала окончательно явственной. К XX в. дискурсы «онтологизиро- вались», начали существовать как некие самостоятельные реальности. Если раньше то или иное понятийное поле, связанное с языковым структурированием действительности, создавал сам человек, то для современной ситуации всё более характерна ситуация, когда та или иная дискурсивная модель руководит индивидом как в частной жизни, так и в общественной. В качестве примера этого явления можно рассмотреть приверженность идеологиям. Уже у К. Маркса и Ф. Энгельса идеология связывается с иллюзией. Иллюзорными являются любая идеализация, любое представление, оторванное от практики. Примечательно, что источником идеологических иллюзий оказывается именно сам характер практической деятельности: Производство идей, представлений, сознания первоначально непосредственно вплетено в материальную деятельность и в материальное общение людей, в язык реальной жизни. Люди являются производителями своих представлений, идей и т. д., - но речь идёт о действительных, действующих людях, обусловленных определённым развитием их производительных сил. Если во всей идеологии люди и их отношения оказываются поставленными на голову, словно в камере-обскуре, то и это явление точно так же проистекает из исто- 143 рического процесса их жизни.
Таким образом, вслед за одним современным исследователем, идеологию можно определить как «иллюзорное представление о реальности, вызванное данной реальностью и включенное в нее».136 137 Однако нас интересует другой аспект идеологии. Если К. Маркс и Ф. Энгельс в XIX в. еще полагали, что идеологии, будучи иллюзорными, всё же создаются людьми как агентами практического взаи- модействия, то, начиная с XX в., индивиды зачастую причисляют себя к уже готовым идеологическим системы. Иначе говоря, идеология как дискурс функционирует отдельно от человека. Идеология, как и всякая дискурсивная система, ошибочна тем, что ее носитель приобретает узконаправленный взгляд на вещи, которые, в свою очередь, также имеют дискурсивное происхождение. Альтернативное мнение, порой не противоречащее основной идеологической установке, нередко встречается ее адептами агрессией и нетерпимостью, даже если сама установка предполагает ценностный плюрализм и сострадание. Культура XX в. и современная культура как ее наследница «тонут» в дискурсах, в словах, в множестве сообщений разного порядка. Каждую секунду нам предлагают что-то купить, сообщают о каких-то новостях и событиях. Эти разрозненные дискурсы не просто постоянно множатся различными авторами, но и начинают воспроизводить сами себя. Одной из причин разрастания дискурсов в последние десятилетия следует назвать небывалое развитие СМИ и, как следствие, увеличение информационного потока. Последнее изменяет нашу чувственность: чувственный опыт большинства людей становится всё более фрагментарным. Это происходит ввиду того, что количество информации, окружающей сейчас индивида, значительно превосходит его возможности по ее упорядочиванию. В результате складывается ситуация, при которой характер чувственности представителей одного и того же культурного пространства в значительной степени отличается от индивида к индивиду: «всё чаще приходится сталкиваться с тем, что рядом с тобой живут люди, опыт которых и структурно, да и содержательно отличается от привычного.
В момент обнаружения такой несогласованности испытываешь острое ощущение одиночества и страх “конца”: культуры, истории, авторства и т. д.».145 Чтобы обрести хоть какую-то целостность существования, индивидам приходится разбиваться на узкие социокультурные группы, предоставляющие своим членам узкие, работающие лишь в данном сообществе, модели идентификации, систему ценностей, традиции и т. д. Отделенная и самостоятельная дискурсивная сфера как бы становится более реальной, чем всякая реальность: вещественная, трансцендентная, человеческая. Примером тому служит чрезмерное доверие индивидов тому, что представлено в медиасфере. Медийный дискурс воспринимается современниками как подлинная реальность, в сравнение с которой не идет даже их непосредственный чувственный опыт, содержание их повседневности. Онтологически достоверным является то, что представлено в СМИ, что стоит на повестке дня. И даже если экономический кризис, наркоторговцы, теракты, стихийные бедствия и т. п. никак не присутствуют в действительном опыте индивидов, они считают, что именно это и составляет «реальную жизнь». Потому неудивительно стремление многих людей, часто в самом унизительном свете, попасть в медиасферу. Поскольку наиболее реально то, что в ней представлено, нахождение в инфосфере в наибольшей степени подтверждает мое существование. Помимо этого, и сами технические средства репрезентации наделяются значительной долей самостоятельности. Последняя тенденция наметилась уже в идеологии Просвещения XVIII в. и, по словам М. де Серто, она заключается в следующем: «Отныне средства распространения преобладают над передаваемыми идеями. Средство передачи замечает собой со- общение».138 139 В этом смысле при поддержании достаточного информационного накала в медиасфере могут фигурировать какие-угодно сообщения, даже если их несостоятельность очевидна любому человек. Медиа-активисты, ньюсмейкеры и все те, кто составляют повестку дня, отчетливее любого философа понимают, что реальность есть не то внешнее, что воспринимается субъектом, будучи независимым от него, а само восприятие.
Они знают - то, что мы называем объективным миром, невозможно мыслить отдельно от нашего восприятия и тех проекций, которые создает сознание воспринимающего субъекта. А значит, «простейший способ изменить мир - это изменить телевизионную картинку». На самом деле, ничего не меняется: мир, в котором субъект себя обнаруживает, создается по-прежнему его собственным умом. Значение телевизионной картинки состоит лишь в том, что ум большинства ее реципиентов функционирует на уровне видеоклипа, причем, это не столько повод для упрека, сколько для сожаления. Дело вновь заключается в хаотичности и фрагментарности пространства повседневности, которые не оставляют ни времени, ни дистанции для критического рассмотрения. Однако назвать эту разрозненность абсурдной нельзя по уже упоминавшейся причине: снижение рационального порядка и, следовательно, уменьшение доли рефлексии в повседневном опыте западного человека не равнозначны абсурду. Последний, скорее, препятствует инвариантности поведенческих стратегий тем, что своей непонятностью ненадолго выключает индивида из рутины повседневности. Тем не менее, дискурсы становятся более реальными, чем собственно чув- ственно-воспринимаемая действительность, и в связи с этим человек должен все время проговаривать себя, чтобы подтверждать свое существование. Таким образом, создается иллюзия, что если нечто находит свое отражение в дискурсе, то именно оно и является наиболее подлинным, существует на самом деле. Иначе говоря, словно исчезает разница между «сказал» и «сделал» или «хотел сделать» и «сделал», и практическая деятельность отчуждается в дискурсивную сферу. Влияние дискурса стало настолько велико в европейской культуре XX в., что явления, которые отнюдь не предполагают детального теоретического оформления и обоснования, могут осуществляться, только будучи включенными в речевую сферу. Неудивительно, что «онтологизация» дискурса и чрезмерный рост дискурсивных практик открывают простор для распространения нонсенса. Тот или иной культурный объект, воплощающий собой нонсенс, именно постольку и отсылает к неочевидному содержанию, поскольку в европейской культуре прошлого столетия само понятие референции было начисто дискредитировано.
Если не остается никакой реальности, кроме дискурсивно сформированной, то и никакая референция невозможна: знаки будут сообщаться с другими знаками, и пространство для манипуляций станет почти не ограниченным. Это, в свою очередь, предполагает, что в социокультурном плане видимость (не в смысле иллюзии, а в смысле внешнего вида) социальных процессов приобретает большую значимость, чем их це ли. В результате возникает ситуация, при которой знание в значительной степени подменяется информацией, общение - коммуникацией, красота - отчасти актуальным искусством, отчасти модой и т. д. Подобно этому, у европейца нет больше сакральных переживаний, но есть религиозность и институциональная организация церкви. Религиозный опыт, как он описывается У. Джеймсом, отнесен в разряд психотических феноменов. В принципе, институализация тех или иных социокультурных практик всегда содержит предпосылки для перехода от абсурда к нонсенсу. В основе всякой большой иерархической системы, имеющей собственную регламентацию, лежат определенные неформальные, негласные принципы, которые только и делают систему жизнеспособной. Негласные они в силу своей недосягаемости для дискурса. Их нельзя сформулировать. Точнее, будучи артикулированными, они кажутся несущественными, наивными и малосодержательными. Однако это говорит не об ущербности неформальной основы, а об ущербности дискурса. Напротив, негласные принципы чрезвычайно важны, поскольку при их «выветривании» немедленно рушится система, в основе которой они лежат. Так, политический режим, даже если он по всем формальным признакам является полностью легитимным, обычно прекращает существование, если большинство подданных не считают его таковым. Институализация предполагает увеличение доли формализованных, регламентированных процессов в ущерб лежащего в их основе неформального, символического содержания. Если это содержание окончательно истощается, то возникает ситуация нонсенса, при которой тот или иной институт начинает функционировать по принципам, ровно обратным первоначальной установке, подобно тому как орден францисканцев достаточно быстро перестал соответствовать идеалам нищенства и нестяжательства, исповедовавшимся его основателем. В этом отношении процессы «кластеризации», актуальные для сегодняшнего - в первую очередь, сетевого - взаимодействия видятся средством противо- 140 стояния нонсенсу. Узкогрупповая коммуникация, которой отмечены кластеры, обычно базируется на правилах, понятных каждому члену сообщества, но, тем не менее, невербальных и некодифицированных. Границы внутри кластерных сообществ обладают гибкостью и имеют тенденцию модификации и трансформации, в силу чего взаимодействие является преимущественно горизонтальным, а иерархи- зация - условной. В этом смысле о взаимодействии в рамках узких сетевых групп можно сказать, что оно содержит ряд абсурдных черт и, реанимируя неформальное содержание, о котором говорилось выше, способствует преодолению социокультурного нонсенса. По большому счету, если исходить из существа западной культуры прошлого века, нельзя даже сказать, что нонсенс связан с обманом, поскольку определить что-то как обман можно только в том случае, если мы находимся внутри понятийного поля, выработанного классической традицией. Классический дискурс, который хотя и сохранял присущие всякому дискурсу недостатки, всё же предполагал наличие такой реальности - не столь даже важно, трансцендентной, материальной или какой-либо другой, - соотнесение с которой позволяет установить, является ли то или иное явление истинным или ложным, прекрасным или безобразным, благим или злым. Иначе говоря, при таком положении дел еще сохраняется представление о том, что слова обретают вес лишь в референции к чему-то внешнему. Если же сама реальность ставится под вопрос и растворяется в дискурсивной понятийной сетке, то в принципе уже невозможно говорить ни об обмане, ни об истине, поскольку правомерность соотнесения одних слов с другими определяется опять же дискурсивным образом. Реальность содержания того или иного понятия зависит от того, насколько удачно оно введено в тот или иной теоретический контекст, насколько оно способно себя репрезентировать и насколько в связи с этим оно обладает видимой убедительностью. Разрушение характерной для классической рациональности системы бинарных оппозиций, произошедшее на рубеже XIX-XX вв., является прекрасным примером внешней неотличимости абсурда и нонсенса в европейском социокультурном пространстве прошлого столетия. Действительно, после Ф. Ницше становится затруднительным рассуждать о добре и зле, поскольку моральные основания, на которых основывались данные позиции, в изменившейся социокультурной ситуации не работают и кажутся лицемерными. То же самое произошло и в области аксиологии. Психоанализ поставил под сомнение верховенство разума в психической жизни человека и, тем самым, проблематизировал легитммность самой оппозиции «рациональное / иррациональное». Модернистское искусство сделало неактуальным прежние эстетические представления о прекрасном и безобразном. И в принципе, все эти процессы могут быть истолкованы в позитивном ключе, поскольку разрушение атрибутов классической рациональности можно рассматривать - и во многих такое рассмотрение будет справедливым - в качестве симптома оживления социокультурного пространства, придания ему новых импульсов развития. Теоретически деактуализация указанных бинарных оппозиций должна проходить под знаком абсурда, поскольку это вполне сочетается с его внеположностью всякому противопоставлению, которая была ранее описана нами. Однако при всей очевидности демонтажа прежней «логики культуры» нельзя сказать, что она сменяется «логикой абсурда». Более того, в отечественном гуманитарном дискурсе представлена весьма интересная позиция, утверждающая, что в эпоху постмодерна, в которую возникшие на рубеже XIX-XX вв. социокультурные тенденции приходят к своему завершению, вовсе происходит «гибель абсурда». Именно такой заголовок имеет статья современной исследовательницы М. Н. Виролайнен. В качестве доказательства данного тезиса автор приводит ряд аргументов. М. Н. Виролайнен замечает, что для постмодернистского сознания характерны обесценивание значения уникальности, неопределенность, распространение идеи виртуальности и отсутствие культурных инвариантов, сопровождавших традиционную культуру. Отсюда, качествами современной культуры являются «снятие дуальных оппозиций, включая субъектно-объектные, повсеместность и бессобытийная проходимость границы, отсутствие единичного, вариативная множественность всего, включая и самоидентификацию субъекта».141 Тем не менее, поливариативность, процессуаль- ность и нелинейность сложившейся на основе «постмодернистского проекта» культуры не дает автору достаточных оснований, чтобы утверждать торжество абсурда. Согласно М. Н. Виролайнен, «абсурд всегда был не только средством выражения некоей антилогики и метафизики, но также и культурным механизмом»,142 сложившимся, прежде всего, именно в классическую эпоху дуальных оппозиций и представлений о наличии уникального, единственного и инвариантного. Социокультурный смысл данного механизма проявлялся в трояком отношении: «абсурд ради восстановления нормы», «абсурд ради замены нормы» и самый радикальный вариант «абсурд ради отмены нормы».143 Однако в результате изменений, произошедших в европейской культуре в эпоху постмодерна, рассматриваемое явление перестает функционировать не только как культурный механизм, но и как антилогика, поскольку, в силу постоянной изменчивости, поливариативности, транспарентности границ, характеризующих современную социокультурную ситуацию, просто не остается ничего, по отношению к чему можно было бы использовать приставку «анти». По нашему мнению, можно согласиться с исследованием М. Н. Виролайнен в том, что в культуре «постпостмодерна» - да и в европейской культуре XX в. в целом - не наблюдается торжества абсурда. Однако мы ни в коей мере не можем принять положение о гибели абсурда. Прежде всего, по уже рассматривавшимся причинам, представляются уязвимыми противопоставление (восстановление, отмена, замена) данного предмета норме и, следовательно, полагание его аномалией (антилогика и т. п.). Неопределенность, отсутствие инвариантности, нелинейность связей в социокультурном пространстве Европы XX в., в действительности, вполне согласуются с абсурдом. Проблема заключается не в его гибели, а в его культурной реализации в форме нонсенса, поскольку наличие характерных для абсурдности качеств еще не гарантирует наличия абсурда. Так, снятие дуальных оппозиций может соответствовать опыту недвойственности, предполагающему предельную степень ясности и осознанности, но может и являться выражением хаотических, спонтанных процессов, в т. ч. и социокультурных. После того, как были сделаны необходимые теоретические замечания в отношении нонсенса и абсурда, рассмотрим их присутствие в европейской культуре XX в.
<< | >>
Источник: ЛАПАТИН ВАДИМ АЛЬБЕРТОВИЧ. АБСУРД КАК ФЕНОМЕН В ЕВРОПЕЙСКОМ СОЦИОКУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ XX ВЕКА. 2014

Еще по теме «Онтологизация» дискурса как причина возникновения нонсенса:

  1. 2.2.2. Инфляция трансцендентного содержания в новоевропейском социокультурном пространстве
  2. «Онтологизация» дискурса как причина возникновения нонсенса
  3. 3.2.2. Reductio ad absurdum: положение дел в западном гуманитарном знании XX века