<<
>>

§1.3. Субъективность и перформативная гендерная идентичность в координатах постфеминизма

В следующем параграфе мы проиллюстрируем, на каком уровне идеи постструктурализма и, в частности, теория субъективации нашли отражение в философской антропологии феминизма и продемонстрируем определенную преемственность идей и методологии рассмотрения субъективности и идентичности, которая разрабатывается в постмодернистском (пост)феминизме.
Мы позволим себе остановиться на этом направлении феминистской критической мысли, так как именно в рамках этой философской традиции были восприняты и синтезированы идеи постмодернизма и постструктурализма. Чаще всего для обозначения этого подхода, в условиях отсутствия четкого конвенционального разделения, между современными направлениями феминистской мысли и общего методологического подхода, возникшего на стыке развития критических дискурсов современности — постмодернизма и постструктурализма, особенно в российской методологической традиции, используется определение «постфеминизма» . Основная идея, которая отличает постфеминизм от других направлений - это адаптация теории речевых актов, то есть лингвистический конструкционизм, который подразумевает, что пол и гендер конструируются через язык. Этот взгляд представлен в работе «Г ендерное беспокойство» Д. Батлер, где она рассматривает и подвергает критическому переосмыслению концептуальные идеи С. Де Бовуар, М. Фуко, Ж. Лакана, а также Л. Иригарэ. Тогда как феминизм признает четкое различие между полом как биологической данностью и социально сконструированным гендером, в постмодернистском феминизме и пол и гендер предстают как объекты процессов социального конструирования. Признавая, что гендер это социальный конструкт, феминистские теоретики предполагают, что он всегда конструируется одинаково. 142 Среди философов феминистов методологическое и теоретическое наследие М. Фуко было воспринято неоднозначно. С одной стороны, на лицо явный европоцентризм и андроцентризм (что концептуально выгодно только гендерной и квир-теориям, но не феминизму), с другой стороны именно в связке «власть/знание/сексуальность» и кроется причина широкого восприятия его идей феминистской критической мыслью .
Среди наиболее значительных идей можно выделить определение полового различия/различения как институциализированного следствия возможности дискурсивно обозначить сложившийся режим властных отношений. Предложенная объяснительная модель, легко была синтезирована феминизмом, так как давала возможность осознать два основных вопроса: первый - как именно историческое многообразие легитимных гендерных идентичностей и сексуальных практик оказалось сведенным к жесткому противопоставлению нормы и отклонения. Второй вопрос: почему именно эта жесткая дисциплинирующая матрица стала определять социальное местоположение человека. Можно выделить три феминистских теоретических подхода, связанные с переработкой идей Фуко, которые одновременно представляют собой модели политической репрезентации (женского) субъекта. Во-первых, это утопическая концепция всеобщей справедливости, представленная в теории Нэнси Фрейзер, где она анализирует принципы производства и воспроизводства дискурсивного неравенства и иерархии институциональных форм, в которых оно выражается. В теории морального универсализма Шейлы Бенхабиб находит свою теоретическую реализацию этика межличностных отношений. Третий подход характеризуется теоретической предпосылкой Джудит Батлер об относительной природе любой социальной категории, предлагая отказаться строить политики сопротивления на скользкой основе «пустых» идентичностей. В работе «Гендерное беспокойство» (1990)143 патриархат определяется как универсальная структура мужского доминирования, производящая общий для всех женщин опыт подчинения144. Субординация женского реализуется по двум векторам: политика и репрезентация. В свою очередь последняя может быть реализована в политике (женщина как «видимый» субъект политического процесса) и языке (нормативная функция языка также продуцирует «видимость» или же «исключенность», что является программным пунктом феминистского дискурса). Таким образом, в постмодернистском феминизме утверждается, что «области политической и языковой «репрезентации» заранее устанавливают критерии, в соответствии с которыми формируются субъекты как таковые, в результате чего репрезентация распространяется только на то, что может быть названо субъектом»145.
Вместе с антиэссенциалистской тенденцией в осмыслении категорий «женское», «мужское», «субъект», «пол», «гендер» и признании невозможности адекватной политической репрезентации подвергается критике и «утверждение об универсальности патриархата»146 147, как фиктивной или понятийной структуре господства, неспособной объять все разнообразие контекстов и проявлений политики репрессии, включая таковые в не-западных культурах. Аргумент Батлер подразумевает, что иерархическая доминанта в отношениях между полами не имеет единой причины, как и единого решения (в свою очередь критика постмодернистского феминизма опирается на то, что ее представители не предлагают никаких путей дальнейшего решения проблем, при этом критикуя феминизм за эссенциализм). Батлер сама отказывается от причисления себя к постмодернистскому феминизму, как и от самой дефиниции этого направления, как слишком неопределенного, чтобы быть существенным . Однако это не избавляет ее от критики за утопические и фундаменталистские построения148 со стороны теоретиков феминизма, признающих «женщину» политическим субъектом и единственным и наиболее последовательным сторонником равноправия. Точки совпадения критического обмена между феминизмом и постмодернизмом выражены в переосмыслении трех основных принципов последнего: смерть человека, смерть истории, смерть метафизики149. Шейла Бенхабиб, вступая в полемику против постмодернизма Батлер, определяет проблему разделения между тем, что феминизм должен оставить от постмодернистской теории и тем, что он должен отвергнуть. Речь идет о том, что все три тезиса могут быть сформулированы одновременно и как «слабые», и как «сильные». В своей слабой версии они обретают поддержку феминизма, но обретая в постмодернизме свою сильную формулировку, они представляют собой то, от чего феминизм должен отказаться. В этих трех основных тезисах, с которыми можно увязать постмодернизм в его наиболее развернутом виде раскрываются его политики подрыва: 1) тезис о смерти человека, понятый как смерть автономного, способного к саморефлексии субъекта, действующего в соответствии с определенными принципами; 2) тезис о смерти истории, понятый как полный отказ борющихся групп от эпистемологического интереса к истории в процессе написания своих собственных биографий; 3) тезис о смерти метафизики, понятый как невозможность критики или оправдания институтов, практик и традиций, иначе как посредством «локальных», местных историй и сюжетов.
Понятый таким образом, постмодернизм ставит под сомнение саму феминистскую способность отстаивать женскую равную социальную статусность и женское самовосприятие. Подвергается сомнение в способности женщин взять под контроль свою собственную историю во имя эмансипированного будущего, способность к осуществлению радикальной критики общества, способность вскрыть «и всю бесконечность многообразия, и всю монотонность сходства» полов150. Сама Бенхабиб, опираясь на идеи Кэрол Гиллиган151 и Нэнси Чодоров152 предлагает теорию психосексуального становления субъекта, где мужская гендерная идентичность строится на принципе отрицания, отделения, отдаления от изначальной идентификационной модели матери. «Возникающая “негативная” мужская идентичность, таким образом, имеет четко очерченные границы между «я» и «не-я», четкое стремление к автономии и, соответственно, к формализму в межличностных отношениях. В свою очередь, женская идентичность носит менее прерывный характер, материнская модель для подражания так и остается исходной моделью, ее параметры могут подвергнуться изменениям, но вряд ли будут полностью отвергнуты. Именно этот неполный разрыв, эта взаимосвязь исходной, базовой модели и последующих идентичностей дает основания для того, чтобы говорить о более “проницаемых” границах женского “я” с такими типичными для него/нее характеристиками как способность со-чувствовать и сопереживать»153. Критика субъекта в основе своей всегда политична. Проблематизировать понятие субъекта, значит подвергать сомнению, деконструировать эпистемологические основания, незыблемые предпосылки существования политического. Эту ловушку «политического» — «установить заранее, что любой политической теории необходим субъект» — Батлер делает видимой в статье «Случайно сложившиеся основания: феминизм и вопрос о “постмодернизме”», где она описывает и деконструирует «сложившуюся форму существования политики, требующую, чтобы эти понятия оставались не подвергаемыми проблематизации аспектами ее собственного определения»154.
Понятие субъекта является незыблемым основанием идеологии. Как писал Луи Альтюссер: «Нет никакой идеологии, кроме той, которая существует благодаря (функционированию) категории “субъекта”». Она создается для субъектов и через категорию «субъекта»155. Категория эта является универсальной и формообразующей. Она представляется залогом существования идеологии и лежит в основе (социального/политического) бытия индивидов. Это место, с которого индивид может быть видим и может говорить, место в котором может осуществиться идеология, место, которое фантазматически возникает в момент называния-оклика, «пустое место, которое в то же время ниспровергается и является условием существования любой идентичности»156. Идеология, по Альтюссеру, функционирует только в присутствие субъектов — для них и благодаря им. Она дает субъектам возможность социального (политического) действия. Обеспечивая для них существование в ситуации узнавания и повторения, то есть в ситуации стабильности и спокойствия. Она интерпеллирует к конкретным индивидам как к конкретным субъектам, и только благодаря идеологическому запросу конкретные индивиды (как «уже-всегда» субъекты) распознают себя (через практики и ритуалы) и утверждаются как действительно конкретные индивидуальные субъекты. И только в той степени, в которой идеология конституирует конкретных индивидов как субъектов, категория субъекта является для нее конституирующей157. Конституирующая сила категории субъекта, по Батлер, неразрывно связывает жизнеспособность субъекта с признанием тех позиций, которые ему предложены властной матрицей: «“я” выстроено этими позициями, и эти позиции являются не всего лишь теоретическими продуктами, но организующими принципами, полноправно управляющими материальными практиками и институциональными соглашениями, теми матрицами власти и дискурса, что производят меня как жизнеспособного “субъекта”»158. Критика субъекта, которую стали целенаправленно осуществлять (постмодернистские) феминистские теоретики, направлена в первую очередь против формирования субъектов через механизмы подчинения.
Деконструкция категории приведет к деконструкции действительности — полагают они. Те, кто занимается практической деятельностью, чаще всего испытывают вполне понятные трудности с тем, чтобы поддержать теоретиков в их ожесточенной борьбе с понятием субъекта. Практики все еще остаются на эссенциалистских субъективных позициях, понимая и принимая, что для того, чтобы кто-то был репрезентирован, «этот “кто-то” должен удовлетворять основному требованию — “быть субъектом”»159. Возможный выход из создавшегося положения, когда власть полагает своим незыблемым основанием бытие индивида в качестве субъекта, был предложен в работе «Случайно сложившиеся основания...» (Батлер). Она призывает деконструировать этот концепт посредством постоянного его переозначивания (мобилизация означающего в условиях альтернативного производства) повторять его, и повторять его против него самого, смещая его из контекста, в котором он был развернут как инструмент подавляющей власти160. На практике теория Батлер, однако, входит в противоречие с практиками конкретных индивидов, которые, тем не менее, все еще остаются всегда-уже субъектами (always-already subjects). Теоретическое переобозначение субъекта не всегда может влиять на его функционирование и его бытие во власти в условиях реального производства. Следуя мысли Фуко о конституирующей силе дискурса власти в процесс субъективации, Батлер вводит понятие «субъекции», ключевым становится тезис о том, что норма есть психическая производная социальной субординации. В книге «Психика власти: теории субъекции» (1997), Батлер развивает новый, постфукианскии подход к проблеме власти и к проблеме субъективности - теорию психики власти, в которой она исследует механизм задействования властью приватных, интимных чувственных переживаний субъекта (привязанность, разочарование, меланхолия и др.), Когда субъект ощущает интимные, пассионарные переживания, действительности они являются формой участия субъекта в своем собственном подчинении. В этом контексте Батлер критикует и дополняет психоанализом теорию власти Фуко; учитывая психологические механизмы принуждения, она предлагает дополнить фукианскую концепцию дисциплинарной власти, где власть - действие, которое направленно не только на подчинение, но и на формирование субъекта, используя для обозначения подчинения специальное понятие субъекции (Би^есйон), позволяющее, по ее словам, описать власть в ее двойной валентности субординирования и производства161. Формирование субъекта связывается с внутренними психическими процессами индивида, в котором нормы, сдерживая и производя желание, также «управляют формированием субъекта и обозначают пределы области жизненно пригодной социальности»162. Норма, как психический эффект власти, являет собой «коварную» альтернативу принуждению, она «не просто водворяет социальную власть, она становится формативной и уязвимой очень специфическим образом»163. Таким образом, те социальные категоризации, которые учреждают уязвимость субъекта перед языком, сами являются уязвимыми как перед психическими, так и перед историческими переменами. Батлер утверждает, что и субъект происходит от условий власти, которые предшествуют ему, «психическое функционирование нормы происходит - хотя и не механическим и не предсказуемым образом - от предшествующих действий социального» . Производительная сила нормы постулируется не только у Фуко, Фрейд и Ницше также предлагают схожие подходы к субъективации, рассматривая фабрикацию совести как эффект интернализованного запрета, имеющего продуктивный эффект, как обращение «влечения», которое у обоих авторов обозначается словом Trieb, как то, что способно обращаться на себя и делает это. Происходит не только фабрикация сферы внутреннего, влечение «оказывается катализирующим условием формирования субъекта, первичной страстью в обратном движении, что может быть прослежено также в гегелевской концепции несчастного сознания» . В механизм фабрикации вовлекается страсти, влечения, желания, «производит в каждом случае психическую привычку к самопорицанию, впоследствии закрепляющуюся в форме совести»164 165 166 167 168. Батлер выделяет понятие совести, как инструмент подчинения «с помощью которого субъект становится объектом для себя, рефлексирует над собой, утверждая себя как рефлективного и рефлексивного» Цепочка подчинения включает в себя интенцию к ограничению желания, ведущей к желанию стать объектом свей рефлексии, что в конечном итоге вдет к желанию саморефлексии, замкнутая цепь рефлексивности и есть субординация. «Субъект вынужден повторять нормы, которыми он произведен, но это повторение устанавливает область риска, поскольку если человек не смог восстановить норму «правильным образом», он подпадает под дальнейшие санкции и ощущает угрозу преобладающим условиям существования» . Критический анализ субъекции возможен по трем векторам: первый - описание того способа, которым регуляторная власть удерживает субъекты в субординации, производя и эксплуатируя их нужду в продолжении себя, видимости и месте; второй - признание того, что субъект, произведенный как длящийся, видимый и занимающий место, тем не менее, терзаем нерастворимым остатком, меланхолией, что отмечает пределы субъективации; третий - описание субъекта как повторяющегося, что демонстрировало бы, как свобода действия вполне может реализовываться в противостоянии социальным терминам/условиям ее породившим, и их трансформации . Исходя из идеи о несчастном сознании Гегеля169 170 171 172, развитой им в главе «Свобода самосознания: стоицизм, скептицизм и несчастное сознание» (Феноменология духа) и опираясь на «генеалогию морали» Ницше и «паноптикон» Фуко («Надзирать и наказывать»), вводится понятие субъекции как формирование субъекта через субординацию, таким образом, свобода приобретается только в процессе подчинения. «Пределы свободе должно понимать не просто как налагаемые на себя, но более фундаментально, как предусловия самого формирования субъекта. Определенная структурирующая привязанность к подчинению становится условием моральной субъективации» . Подобно Фуко, Батлер говорит о внедрении этической нормы: «Фабрикация норм вне (и против) страха и рефлексивное внедрение этих норм подчиняют несчастное сознание в двойном смысле: субъект подчинен нормам, и нормы субъективируют, то есть придают этическую форму рефлексивности этого возникающего субъекта» . Другой феминистский теоретик Рози Брайдотти предлагает понятие номадического субъекта, вслед за делезовской номадической сингулярностью. Именно номадическое сознание она делает эпистемологическим и политическим императивом критического мышления, а номадический способ передвижения — единственно альтернативным способом «периферийного сопротивления гегемоническим формациям»173. Ж. Делез ввел понятие доиндивидуальной кочующей единичности для того, чтобы заменить им как классические теории субъекта, так и структуралистские теории, связанные с анализом означающего . Подобное название термина - «номадическая сингулярность» - говорит о стремлении избежать слишком многозначного (а по сути, слишком однозначного) термина «субъект». Расхождение с аутентичной номадической концепцией Делеза обнаруживается уже в названии книги Рози Брайдотти — «Nomadic Subjects: Embodiment and Sexual Difference in Contemporary Feminist Theory». «Потребность 1 о 1 в размещенности (situational need)» , о которой постоянно идет разговор. Вскрывается имплицитное тяготение к стабильности, некоторой (пусть и временной) закрепленности, фиксированности. Как видим, закрепленность за местом все еще является основной характеристикой субъекта (пусть и номадического). Номадическое сознание, которое понималось Делезом как интенция пересекать границы и двигаться независимо от точки назначения, из одного пункта в другой, трансформируется в интерпретации Рози Брайдотти в отчетливое осознание подвижности границ, передвижение в поисках размещенности, где можно было бы воссоздать свой дом, свою базу, набросать карту местности для таких же как ты номадических субъектов, которые когда-нибудь смогут ее прочесть . Номада — субъект, оставляющий всякую идею, желание или ностальгию по закрепленности; имеет определенные, сезонные паттерны движения по довольно устойчивым маршрутам. Траектория номад — контролируемая скорость; их память активирована против потока; они обладают суровой непреклонной силой; двигаются быстрее и выдерживают более длительные путешествия, чем остальные, так что ассимилировать их нелегко; не требуют оснований для эффективной политической деятельности (это препятствует полету номадического сознания); устанавливают связь со всем на свете174 175 176 177. Таким образом, номадический субъект представляет собой выведенный в срочном порядке вид субъективности в условиях ускоренной глобализации. Власть, настаивает на формировании универсальной системы координат. В ней размечен весь набор фактов реальности. В рамках общих критериев оценки власть нуждается в контролировании поднадзорных субъектов именно в такой системе координат. Концепция номадической субъективности Рози Брайдотти является «удобной» теорией «схватывания» потерянных субъектов, востребованный продукт академического знания. Она не может быть понята как форма «политического сопротивления гегемоническим и эксклюзивистским взглядам на субъективность» , будучи дискурсивно созданной той же политической системой, от контроля которой она стремиться освободиться. Ирония в том, «обращение к позиции, помещающей себя вовне игры власти, есть, возможно, наиковарнейшая уловка власти» , так как власть сама производит тех субъектов, которых ей впоследствии придется представлять, а политическая репрезентация «распространяется только на то, что может быть названо субъектом»178 179 180 181. Для Батлер единственная политика сопротивления выражается в полном принятии субъектом идеи своей политической конструируемости. Работать внутри существующих систем (а не вне), осознавая свое место в них и собственную сконструированность по требованиям этих систем, возможно, как отмечает Батлер, есть предусловие нашей свободы действия . И вместо того, чтобы создавать иллюзию автономного передвижения вне границ и форм, заданных властью, формально подчиниться заведенным правилам и попытаться подорвать, реформировать систему изнутри, освоив автономность и свободу действия (передвижения) как функции подчиненного и зависимого субъекта. Если идентичность понимается как практика, а точнее как практика означивания, то есть считается, что принятые в данной культуре идентичности формируются в результате «обусловленного правилами дискурса, который встраивается во всепроникающие каждодневные акты означивания», то механизм изменения 188 идентичности заключен в «практике повторного означивания» . Мы уже останавливались на понятии субъективации Мишеля Фуко (Гл.1, пар. 1.2) и проблеме субъекции Джудит Батлер, далее мы покажем, как опираясь на генеалогический метод Фуко и его теорию власти, Батлер вводит в современный философский дискурс понятие перформативной субъективности. Базовым посылам является утверждение, что тело, вместо того, чтобы быть «естественной» категорией, всегда обнаруживает себя как сконструированное тем или иным дискурсом, будь то дискурс науки, сексуальности или гендеризированной культуры, и никогда не остается просто телом . Для понимания механизмов конструирования идентичности подтягивается понятие перформативности, представленное в философии Дж. Остина и Ж. Лакана в свете теории речевых актов. На наш взгляд обоснованно перейти от рассмотрения особенностей философской трактовки субъективности к разработке концепции перформативной гендерной идентичности. Как известно, понятие гендерной идентичности трактуется в соответствии с концепцией, предложенной Д. Батлер, как перформативное сконструированное дискурсивное образование. Доминирует тезис, что «не существует гендерной идентичности до и помимо проявлений гендера; эта идентичность перформативно конституируется теми ее «проявлениями», которые считаются результатами ее существования»182 183 184. При этом раскрывается фиктивный характер особого «ядра гендерной идентичности» или некой предшествующей означиванию «самости» субъекта. Здесь мы отталкиваемся от тезиса о деконструкции эссенциалистских позиций традиционных феминистских политик идентичности, сексуальности и желания, признающих существование некоего «субъекта», имеющего онтологический статус женщины или мужчины. Перформативная концепция гендера возникла на волне двух важнейших тенденций в общественных науках - переориентации обществознания со структуры на деятельность (agency) и лингвистического поворота в философии, социологии и антропологии, который означал переосмысление социальных практик (в том числе, так называемых новых сексуальностей) с точки зрения символических форм, в которые они облечены185. Как пишет Т. Пулькинен: «Перформативная концепция пола была вызвана к жизни культурой лесбиянок и гомосексуалистов, культурой, которая предлагает совершенно иные представления пола»186 187. Так понятие перформатива отлично вписывалось в волну критики политик нормативности и нормативой сексуальности, доказывая ее перформативную природу. Сам термин (performative) был заимствован феминистскими исследователями из философской концепции языка Дж. Остина, который в работе «Как действовать с помощью слов» показывает, что некоторые высказывания не являются описаниями реальности, а являются актами, с помощью которых производятся те или иные действия.188 Однако эти перформативные выражения могут быть успешными только при наличии соответствующих условий и институтов, которые делают эти выражения «действительными».189 Институты, в свою очередь, конституируются путем постоянного повторения предписанных действий, где каждое последующее повторение усиливает институт. Важным отличительным признаком перформативов является отсутствие у них истинностного значения, так как их верификация невозможна или затруднена Именно это свойство перформативов, а также их производящая действие сила послужили основой их использования в теории гендерной идентичности в работах Дж. Батлер и И. Кософски Седжвик. Отвергаются бинарные оппозиции мужского и женского в структуре субъективности и меняется отношение (отрицается) к понятию так называемой «женской идентичности»190 191 192. И если феминизм занимался проблемой политической репрезентации женщин, то Батлер предполагает возможность наличия некоего додискурсивного «Я» в структуре идентичности, предшествующего акту сигнификации. С этого времени (70-80-е годы) этот тезис становится одним из основных принципов феминистской концепции женской субъективности, аргумент в пользу которого звучит так: «совершенно не обязательно существование «деятеля, который бы стоял за действием» , кроме «деятеля», который конституируется поочередно в самом действии и через него . Тезис о «деятеле», отделенном от своих действий вновь отсылает нас к Ницше («К генеалогии морали»), который предвосхитил многие положения будущей лингвистической антропологии. Вот сжатая формула: разум, вследствие «языкового обольщения» и «окаменевших в нем коренных заблуждений», по недоразумению понимает «всякое действование как нечто обусловленное действующим, “субъектом”», «не существует никакого “бытия”, скрытого за поступком, действованием, становлением; “деятель” просто присочинен к действию - действие есть все».193 Подобное видение субъекта не является возвращением в экзистенциальной философии. Заимствования из этой теории были мотивированны установкой на «дискурсивно-вариабельную конструкцию каждого в другом и через другого»194 195. Очевидно, что Батлер выступает и против либерального феминизма, который выдвигает идею политического равенства, и против радикального феминизма, который утверждает особую женскую идентичность. Собственно, бросается вызов классической феминистской концепции гендерной идентичности, и начинается разработка концепции гендера как перформативного («Гендерная тревога: Феминизм и подрыв идентичности» (1990) ). В основе утверждение, что существующие гендерные сценарии есть продукт перформансов культурно санкционированных гендерных норм и стереотипов власти. Таким образом, перформативность пола - это цитатность закона власти, формирующего гендерно-маркированные тела и их сексуальность196 197. При этом, гендерная перформативность может пониматься в рамках категорий «цитатности» властных практик, «сексуальных режимов» и «историцизма» как производства штампов норм социального закона в отношении пола на конкретном историческом этапе. Функционирование режима власти также не предполагает конструкцию перформативного субъекта как акт свободного выбора. Пафос заключается в том, что свобода есть необходимое условие функционирования власти. И в этом смысле их отношения это не антагонизм, а агонизм (от agonia - состязание), в самом сердце власти свобода бросает ей вызов . Таким образом, если гендерные дифференциации являются артикуляцией повторяемых и культурно санкционированных перформансов, это вовсе не означает, что эти перформансов есть акт чистого выбора представления или маскарада для субъекта, но доказывает перформативную природу пола, гендера, сексуальности, желания. В этом смысле «перформативное видение пола является философски наиболее интересным. Оно участвует в деконструкции метафизики субстанции в той мере, в какой оно отказывается задавать вопрос о бытии. Оно достигает эффективного генеалогического поворота. Прежде всего, оно самым серьезным образом ставит под вопрос само различение природы и культуры»198 199. Согласно перформативной теории гендерной идентичности, мужчин и женщин, как индивидов с определенной биологической данностью (телесными особенностями) не существует, а есть институт в культуре, производящий данные категории в ней. Так как перформативная природа пола предполагает его имитируемость, то пол является культурным перформативом и, лишь существуя как перформатив, он обретает онтологический статус. Г ендер также является результатом, или следствием многократных перформативных действий, осуществленных в определенном культурном контексте, а видимость его естественности создается этим многократным повторением . Важным аспектом перформативной теории является стремление объяснить, как происходит изменение идентичности. «Парадоксально, - пишет Батлер, - что реконцептуализация индивидуальности в качестве эффекта, т.е. в качестве продуцируемого или генерируемого, открывает возможности «деятельности», которые тайно исключаются позициями, принимающими категории индивидуальности в качестве основных и фиксируемых. Быть эффектом - для индивидуальности означает то, что она ни определена фатально, ни полностью искусственна и произвольна»200. Заданная логика перформативной субъективности, опровергает существование додискурсивного «Я». Формирование субъекта рассматривается 170 171 172 173 174 как процесс обретения иллюзорной идентичности, понимаемой им как «истинной» внутренней сущности. Идентичность в данном случае понимается не как сущность вообще, а как процесс. «Структура идентичности основана на негативности: ведущим контекстом понятия идентичности является «основывающая негативность идентичности» . Батлер указывает не только на отсутствие априорно имманентных сущностей субъекта, но и специфически гендерных - мужских и женских сущностей, отходя от феминистской концепции. Так, постфеминизм подвергает критике само существование категорий «мужчина» и «женщина». Если патриархат можно рассматривать как специфическую конфигурацию властных отношений, которая не является неизбежной и универсальной, то этот же принцип деконструкции понятия может быть применен и к базовым категориям «мужское» и «женское», на которых и строится господство патриархата. Здесь пол понимается как аналитическая категория, как начало отсчета теоретического исследования дифференциального отношения между властью и телами . И даже, если предположить наличие этих двух концептов, то тогда, нужно воспринимать процесс обретения идентичности субъектом как насильственный и необратимый акт присваивания гендерной идентификации, насаждаемый регулятивным аппаратом власти посредством механизма гетеросексуальности, то есть, определяя гендерное тело, пол субъекта и их материальные эффекты. Собственно, выдвигая свое понимание гендерной идентичности, Батлер настаивает, что закрепление за гендером статуса социального конструкта не означает признание, что он сконструирован неким «я» или «мы», которые как бы предшествуют конструкции или следуют из нее. Напротив, «я» возникает только как эффект внутри действия матрицы гендерных отношений власти и процесса «гендеризации»201 202 203. Гендерной идентичности также не существует там, где гендер выражен; сама идентичность перформативно сконструирована этим самым «выражениями» которые, как считается, являются результатами гендерной идентичности. В этом смысле идентичность не есть, а совершается, но не субъектом, а как перформативный акт . Перформативная природа идентичности и вскрытие механизмом производства субъективности через подчинение субъекта посредством регулятивных практик (Фуко) и, далее, затрагивая интимные переживания индивида (Батлер), стали ключевыми понятиями постклассических гендерных исследований и основой нового направления философской рефлексии, актуализировавшей в своем исследовательском поле наиболее проблемные антропологические и социальные вопросы нашей современности, касающиеся гендерной идентичности. 204
<< | >>
Источник: Номеровская Анна Дмитриевна. Исследование гендерной идентичности в философско-антропологической перспективе. 2015

Еще по теме §1.3. Субъективность и перформативная гендерная идентичность в координатах постфеминизма:

  1. §1.3. Субъективность и перформативная гендерная идентичность в координатах постфеминизма