<<
>>

4.

Сопоставляя здесь два названных течения европейской буржуазной философии, как она складывалась на рубеже XIX- XX веков, мы должны оговорить то обстоятельство, что нас здесь интересует не фактографическая сторона вопроса, но более общая и принципиальная.
Именно этот более общий интерес дает нам право сопоставить здесь два различных течения, каждое из которых включает в свое содержание целую совокупность разных направлений, каждое со своей особой историей, своими особыми устремлениями, своими индивидуальными именами. В этом смысле мы совершаем некоторого рода насилие над эмпирией, допустимое лишь в том, может быть единственном случае, когда за пестротой частного и особенного есть нужда проследить более фундаментальное и общее.

В таком подходе к историко-философской эмпирии нет, однако, ничего из ряда вон выходящего. Мы можем сослаться зда i> на не столь уж давний и имеющий для нас особый смысл опыт Г.Риккерта, под одним общим именем философии жизни объединившего, может быть, и с некоторой долей неожиданности, однако не без серьезных оснований, целую совокупность весьма неоднородных течении, очень мало согласованных между собой и связанных скорее общим отношением к миру и человеческому его познанию, общим устремлением к целостности миропонимания, с выходом за пределы специального, частного и раздроб- ленного к исторически связанному и в этом смысле "органическому" в отличие от "механического" и разобщенного, к синтетическому в отличие от аналитического и тд121.

История показала, что Риккерт был в этом отношении прав, допустив некоторую неточность, обнаружившуюся, впрочем, позднее, относительно истолкования главной интенции подвергнутого им критике направления (философии жизни), а также относительно истолкования центрального понятия этой философии (понятия жизни), ибо философия жизни, а точнее философии жизни, вопреки тому, что думал о них Риккерт, имели мало общего с "биологической жизнью" и с биологией в собственном смысле.

Они отнюдь не были одним только проявлением своеобразного "биологизма", одной только биологической реакцией на господствовавший в науке XIX века механицизм, как думал Риккерт, но чем-то существенно иным. Скорее они были своеобразной реакцией на более общие тенденции философского, научного и общественного развития конца прошлого века, явившись одной из первоначальных форм того общегуманистического направления, родословная которого восходит в древнегреческой философии к Сократу, в европейской философии Нового времени к Лейбницу и Гете, а через них к Возрождению, то есть того общего направления, которое и сегодня не сложилось еще окончательно, не приобрело прочно закрепившегося имени и скорее может быть названо, хотя и очень условно, больше по аналогии с философией науки и в отличие от нее, даже в противоположность ей, философией человека, то есть течением более широким и общим, чем, например, экзистенциализм, и никак не сводимым к нему, как не сводимо оно и к так называемой философской антропологии, также, несомненно, связанной с этим общим течением и так же, как и экзистенциализм, не исчерпывающей ни его содержания, ни его сущности. При сопоставлении этих двух направлений европейской мысли - философии науки и философии жизни, - противопоставлении их друг другу нам приходится, вместе с тем, по необ ходимости отвлекаться не только от широкой совокупности входящих в эти общие направления течений, а также от разного рода окололежаїцих линий, особенно многочисленных в рассматриваемое нами время и вообще характерных для всякого рода переломных эпох; не только от широкого спектра тенденций внутри каждого из этих течений и отнюдь не прямолинейного их развития - все это потребовало бы совершенно неподъемной массы специальных сведений, - нам приходится отвлекаться также и от весьма влиятельной в это время академической философии, лишь в некоторой своей части и далеко не вполне подходившей иод названные здесь общие направления, служившей, однако, не столько фоном, на котором вырисовывались эти новые течения, но прежде всего той ближайшей духовной почвой, на которой только и возможно было их появление.

Достаточно будет заметить, что академическая философия, чуть ли не со времен Канта в общей своей массе тяготевшая к науке и научности и в рассматриваемое нами время принимавшая, пускай и с оговорками, тенденции философии науки (а то и просто, как в неокантианстве, нреобразовывшаяся в философию науки), в значительно меньшей мере, с заметно большими и более серьезными оговорками принимала другое течение - философию жизни, противостояла ему, не видя каких-либо оснований, чтобы столь радикально поступаться, как это делалось некоторыми философами жизни, сложившимися ранее и хорошо, казалось бы, обоснованными философскими формами.

По существу, академическая философия в общей своей массе не сумела за достиженьями предшествовавшего столетия заметить трудно совместимую двойственность в своих основаниях.

За приведенным в стройные системы прошлым знанием, образцом каковых в это время могут быть, например, "Система философии" В.Вундта или "Система логики и метафизики научного познания" К.Фишера и другие подобного рода сочинения, эта философия могла видеть в неорганизованных формах нового лишь моду, претенциозность, непрофессиональность и то есть Именно так, с позиций отвлеченного академизма могла она, по большей части, судить о знаменовавших новое время течениях.

Если, таким образом, отвлечься от всех этих, в сущности, внешних и частных явлений философского развития, как оно складывалось к концу прошлого века, и иметь в виду те его главные тенденции, которые вели в более развитую философию XX века, в которых нашли свое отражение новые духовные запросы, то есть те самые общие формы, в которых осмысливалось новое мироощущение и искался ответ на выдвигаемые новыми условиями жизни вопросы, а именно философию науки и философию жизни, то нельзя не заметить, что оба эти направления явились не чем иным, как раздвоением единого и на этот раз формальным разделением того внутренне несовместимого содержания, которым определялась двойственная сущность европейской философии, как она складывалась со времени Канта.

Именно в составе одного из этих направлений и как наиболее последовательное и полное выражение одной из этих сущностей оформилось в начале века из продуктов разложения неокантианства и под непосредственным влиянием нового английского эмпиризма, в частности философе ко-логических работ Б.Рассела, течение "логического анализа", доведшее это направление до определенного логического конца. Исходная установка этого течения заключалась, как известно, в попытке избежать прежней двойственности способом радикального преобразования философии, отделения "чистого анализа" от "метафизики" прежней философии с сохранением прежней связи с наукой и прежней ориентации на развитое научное знание, в попытке еще более укрепить эту связь и помочь науке быть положительной до конца, свободной от всякого рода предвзятых положений "метафизики".

С самого начала эта установка базировалась на той невыявленной или плохо выявленной философско-мировоззренческой (и в этом смысле также "метафизически нечистой") предпосылке, что именно от науки, от положительного и строгого знания, от математики и логики, а не от метафизики и идеологии следует ожидать решения общей (также не выявленной здесь) задачи - восстановить утраченное соответствие между познанием и миром, человеческим мышлением и реальностью. На новую же, радикальным образом обновленную форму философской деятельности в этих новых условиях возлагалась достаточно скромная, но вполне ответственная задача: обслуживать логико-методологические потребности положительного знания и тем самым помогать науке в решении чисто научных задач чисто научными же, то есть строго объективными и доведенными до полной ясности методами.

Возможность такой помощи виделась на пути логико-теорс- тического анализа научного знания, ее конечная цель заключалась в том, чтобы, исходя из ведущей роли науки в современном мышлении о мире, методологически и логически обслуживая ее интересы и потребности ее развития, сделать научное знание более эффективным, тебрстически более чистым, и прежде всего чистым от старой метафизики, окрашенной теми или иными предвзятыми идеями, лишенными объективной и строго контролируемой основы, освободить знание от старой идеологии, заведшей европейскую культуру в тупик мировых катастроф, возложив па новое, преобразованное на началах строгой научности знание надежды на разрешение европейского кризиса. Что же касается другого общего направления - философии жизни, - то и это направление предполагало не менее послсдова- тельную программу. Притом более радикальную и, хотя и трудно выполнимую, но, по-видимому, не невозможную, как первая. Предлагалось предпринять попытку возвратиться от исследования научного опыта как такового к опыту жизни в самом широком и неспециальном значении этого слова, исходя из того, что не единой наукой жив человек и что научный прогресс, лишенный каких-то более общих оснований и критериев, еще не означает прогресса гуманистического и общекультурного, на пути которого со стороны этого направления виделся выход из сложившегося кризиса.

Исторически же и реально один путь принял, как известно, форму отказа от философии в качестве мировоззрения и идеологии, третированной вполне по-гегелиански как "метафизика", то есть как нечто изначально нечистое, незаконно вторгающееся в сферу чистого познания и подменяющее строгое, критически осмысленное содержание всякого рода предвзятыми соображениями, неопределенным мирочувствованием, эмотивио окрашенным и логически неопределимым, противостоящей строгому анализу интуицией и так далее, то есть всем тем, что не есть наука в прямом и собственном, положительном и определенном смысле этого слова.

Что же касается другого пути, то в той исторически первоначальной форме, в какой выступала в это время философия жизни, он принял видимость отказа если не от науки и научного содержания вообще, то, во всяком случае, от объективистской научной формы, слишком часто обманывавшей и выдававшей самые фантастические построения за выводы строгой науки, и - что еще более важно - от самой научности как высшего и окончательного критерия как познания, так и всего человеческого бытия, всей человеческой жизнедеятельности.

Надо сказать, однако, что это второе течение, связанное с традицией антикантианства, с именами Шопенгауэра и Ницше, а в начале века с философской деятельностью А.Бергсона, трудно было бы рассматривать как течение или направление в собственном смысле, если бы и его при всем разнообразии и многообразии не связывали некоторые общие черты, и прежде всего особое отношение к науке и научной философии.

Конечно, и в этом случае такое объединение достаточно условно и оказывается возможным лишь по каким-то общим и не всегда достаточно ясно выраженным в творчестве отдельных мыслителей признакам, тем более что каждый из них есть вполне своеобразное "течение" и "направление", почему и следовало бы скорее говорить о шопеи- гауэрианстве, ницшеанстве, бергсонианстве и так далее, и тем не менее и для этих мыслителей в их понимании сущности философии и сущности ее связи с миром и с человеческим познанием мира, в их отношении к науке и научности есть нечто существенно общее. Это не только различение смысла знания и науки и понимание того, что последняя отнюдь не единственно возможный способ достижения знания, как и отнюдь не единственный формообразующий элемент культуры. Это еще и отвержение конечных ценностей отвлеченного теоретизма, в том числе и ценностей отвлеченной академической философии. Все они отвергают прежде всего и с самого начала мнение о позитивно-научных критериях и принципах как о высших и окончательных, не признают их общечеловеческой, общекультурной, общегуманистической полноты. Для всех поэтому характерно обращение не столько к строго фиксированному научному содержанию как таковому, сколько к более широкому жизненному и жизненно-связанному опыту искусства и литературы, к изучению истории и психологии и то есть При этом широкий общекультурный опыт оказывается здесь не предметом частного же или специального анализа культуроведческого, науковедческого или искусствоведческого, логического, психологического или гносеологического и так далее, - но предметом анализа общемировоззренческого, направленного на создание синтетически общей, жизненно-связанной, доведенной до нравственных выводов картины мира и на решение основных, так сказать, коренных, извечных и ежедневных вопросов о смысле и сущности человеческого бытия, в том числе и научного, и культурного, исторического, политического и так далее бытия; - анализа философского, хотя и в более широком в силу самой этой задачи и не вполне традиционалистском для XIX века смысле.
Всем свойственны поэтому обращение не к узко профессиональной научной или философской аудитории, но к самой широкой читающей и размышляющей публике, осуществленное в обход сложившихся академических структур и процедур, беллетристическая форма изложения, отвергающая научные шаблоны, каноны и условности.

Любопытно и знаменательно вместе с тем, что, как стало ясно в конечном счете, оба эти направления в их первоначальном виде оказались некоторого рода крайностями. Как попытка логического позитивизма, составившего ядро одного из двух рассматриваемых нами направлений и в конце концов пришедшего к той же самой метафизике и идеологии, отказ от которой был положен как будто в самое его основание, так и попытка другого, если не более широкого, то, во всяком случае, не столь монолитного течения, подходившего под общее определение философии жизни, - обе эти попытки привели не совсем к тем результатам, какие виделись в начале. Включив в свое содержание анализ научного знания в качестве одного из важных, пускай и не единственных источников философского познания (поскольку наука заняла слишком значительное место в жизни, чтобы можно было видеть в ней одну лишь малосущественную частность), и философия жизни в конце концов должна была заметно эволюционировать во вполне определенном направлении, чтобы иметь возможность решать стоящие перед европейским сознанием задачи.

Как видно, и на одном, и на другом нуги философию в этот трудный для нее период ожидали не одни только розы, но также и вполне ощутимые шипы. Однако, если ее ожидали серьезные потери и издержки, если ей приходилось в одном случае отказываться не только от мировоззренческого, но также и от логико-теоретического анализа научного содержания в пользу анализа логико-теоретической научной формы, не говоря уже об отказе от метафизических проблем смысла и сущности человеческой жизни, смысла и сущности социально-исторического бытия людей и так далее, а в другом, исходя из нравственно-гуманистических начал, вместе с отвлеченной научной формой знания отказываться также и от научного содержания, от математики в пользу интуиции и от анализа в пользу здравого смысла, то это далеко не всегда говорит об одной только слабости философии в этот период или о ее полной неспособности соответствовать задачам дня. Это говорит еще и о ее попытке встать на собственные ноги, чтобы или идти дальше по уже намеченному однажды нуги, или вернуться на старые, покинутые в пользу анализа науки, или попытаться изыскать какие-то новые, еще неистоитанные, на которых можно было бы найти новое соответствие между человеком и миром, между человеческим познанием мира и человеческим бытием в мире и тем самым внести свой вклад в разрешение кризиса, потрясшего европейское сознание, в условиях, когда прежние пути и прежние идеалы, и прежде всего идеалы теоретического разума, разошлись с идеалами гуманистического разума и оказались в этом отношении взаимно несостоятельными. И последовательной и честной философия могла оставаться в этих новых условиях (когда критерии сциентизма и гуманизма разошлись), только избрав какой-то один из этих критериев в качестве высшего и окончательного. Она могла оставаться последовательно научной, но тогда гуманистические соображения могли иметь для нее смысл лишь "постольку-носкольку", то ссгь поскольку они не противоречили критериям теоретизма. Пли она могла быть до конца гуманистичной и тогда должна была вполне последовательно подчинить все остальные критерии, в том числе и критерии теоретизма этому исходному и высшему основанию. А такая попытка быть последовательной, в каком бы то ни было смысле, теоретическом или гуманистическом, или каком-нибудь еще, составляет, по однажды брошенным словам Канта, величайшую заслугу всякой философии, хотя ее реализация, как он тут же заметил, встречается крайне рмко.

<< | >>
Источник: Российская Академия Наук Институт философии. Рациональность как предмет философского исследования. - М.,. - 225 с.. 1995

Еще по теме 4.: