<<
>>

Глава 2. Соприкосновение со смертью

                       Не сразу, но я смогла справиться с паникой, охватившей психику после отключения я-сознания и поЙ нимания собственной ничтожности в масштабах власти я-подсознания.
Облегчающая участь мысль успокоила и вернула внутреннюю уравновешенность - значит так нужно. Если умирать, то умирать нужно с достоинством, судьбу все равно не изменить. И понимание предопределенности жизни, ее предреше- ности, внесло весомое облегчение в падение, в низвержение в я- подсознание.

Замена я-сознания я-подсознанием для я-мировоззрения, насколько я обнаружила, отразилась только в одном, но принципиальном - я-мировоззрение утратило свою былую активность и самостоятельность. Если я-сознание признавало направляющую и организующую силу я-мировоззрения, само служило для этого основанием, то я-подсознание не просто подавило я-мировоззрение - оно его полностью уничтожило своим неприятием: словно и не было я- мировоззрение самостоятельной нейронной организацией, участвующей в организации индивидуального присутствия психики в мире реальных событий. В мире чувств и эмоций я-мировоззрение было не востребовано и пренебрегаемо.

Проваливаясь в чувственно-эмоциональные глубины психики я-мировоззрение вело себя словно парализованный организм: оно оставалось пока еще целостным, неизменным, но былой активности, самостоятельности, свободного лавирования в предстоящем информационном пространстве, открытости перед ним и заинтересованности в нем, оно лишилось напрочь. Я-мировоззрение низвер- гаясь в я-подсознание могло только пассивно созерцать и запечатлевать наиболее яркие и эффектные события падения, то, что практически само предлагало себя и навязывалось для восприятия.

Привыкая к этому новому для себя состоянию полной зависимости и подчиненности, я была вынуждена признать, что активность моего я-сознания исчезла не полностью, что возможность обозревать само падение, низвержение в ничто, была вызвана тлеющими, мерцающими бликами того же я-сознания.

Безусловно, бушующие внешние силы я-подсознания не воспринимали целостность я-мировоззрения - они ее просто не замечали, это был не их масштаб, но, тем не менее, возможность сохранять эту целостность и, главное, понимать, что эта целостность сохраняется, исходила из практически полностью отключенного я-сознания, которое обеспечивало я-мировоззрение минимумом необходимого для этого энергией. Эта почти отключенность я-сознания оставляла мне призрачный шанс сохранять целостность я-мировоззрения и благодаря целостности обозревать новые для себя события.

Именно в таком парализованном и беспомощном состоянии мое я-мировоззрение запоминало, возможно, последние фрагменты своего существования. Оно было полностью обессилено, истощено, лишено возможности поиска и работы с информацией. Тот минимум энергии, поступающий от я-сознания, использовался только на сохранение целостности внутренней структуры, потому что ее распад граничил с собственным уничтожением и безвозвратной гибелью. Поэтому, трепетно относясь к каждой получаемой порции энергии, мое я-мировоззрение, как житель блокадного Ленинграда в годы Великой отечественной войны, сознательно сконцентрировалось только на одном - на собственном выживании. Выжить, переждать бушующую стихию я-подсознания, принять все как есть, смириться с неизбежным, но только сохранить себя, вернуться в мир реальных событий - вот основная задача, которая стояла перед я-мировоззрением. Замкнувшись в себе, сохраняя внутреннюю теплоту и веру, оно только созерцало происходящее вокруг. Поэтому, чем глубже происходило погружение в я-подсознание, тем менее очерченным и ясным становился мир происходящих событий, тем меньше я-мировоззрение различало и узнавало его. По мере погружения характеристики происходящих событий все больше стира- лись и теряли ясность, а на их место приходила безликая сплошная тень - еле очерченная по форме масса, обнаруживающая себя только общими особенностями своего содержания. И я, как я- мировоззрение, сколько не всматривалась в этот мир, сколько не пыталась высветлить особенности его строения, не могла этого добиться - он не раскрывал своего внутри.

Падению предстояла густая, сплошная тень, которая ассоциировалась только с одной характеристикой - пустотой. Мое падение в я-подсознание все больше переходило в падение в пустоту, в ничто, потому что только в ничто ты словно сливаешься с окружающими предметами, присутствуешь среди них и в них, но при этом не можешь идентифицировать не только окружающее, но и свое присутствие в окружающем.

Низвергаясь в я-подсознание как в ничто, я-мировоззрение не просто теряло свою былую значимость и прощалось с присутствием в мире реальных событий, оно теряло и факт самого присутствия, потому что низвержение в ничто не было присутствием, в том понимании, которое вкладывается в это понятие в мире реальных событий. Присутствие в мире реальных событий - это возможность постоянного узнавания себя и обнаружения - самоидентификации, возможность проявить себя и воспринять это проявление, возможность раскрыть содержание событий предстоящего мира. Всего этого не было в низвержении в ничто: во-первых, слишком слаба была активность я-сознания и, соответственно, беспомощней я- мировоззрение и, во-вторых, окружающий мир уже невозможно было разложить на составляющие единицы, поэтому он не узнавался и не обнаруживал себя. А форма пустоты, ничто, в которой он являл себя, не позволяла я-мировоззрению организовать собственное присутствие в нем: прикрепиться к нему и обнаружить себя через узнавание частей. Отсюда, факта присутствия я-мировоззрения в ускоряющемся падении в небытие не было.

И это пугало, вызывало ужас, потому что факт потери присутствия был равнозначен факту отсутствия. Получалось, что низвергаясь в глубины я-подсознания, точнее, в ничто, мое я- мировоззрение уже отсутствовало для мира реальных событий, отсутствовало для себя, и только слабые проблески я-сознания позволяли ему еще сохранять присутствие в себе и понимать, что хотя бы в себе, но оно еще есть, обнаруживает себя и сохраняется как реальность. Чем больше я входила в мир пустоты - небытия, тем больше я теряла себя как внешний образ.

И только сохранение своего внутри - присутствия в себе, указывало на факт присутствия в бытии, на факт пусть тлеющей, но жизни. Пока хоть какое-то присутствие сохранялось и узнавалось мной, пока пусть еле просматривающаяся познавательная активность моей я-психики проявлялась, я была уверена, что я еще жива. Но, чем слабее воспринималось собственное присутствие в мире, чем меньше оставалось возможности для узнавания себя и предстоящего мира, тем слабее становилась прикрепленность к жизни, а больше вхождение в мир небытия и соприкосновение со смертью.

***

Падение в глубины я-подсознания усугубляло возрастающее чувство тревоги от соприкосновения с пустотой, потому что древние зоны головного мозга, в которые опускалось мое я- мировоззрение, переходили в ощущение некой границы, которая четко разделяла бытие и небытие. Именно в глубинах подсознания находился тот предел, который для каждого человека означал Рубикон: до него, существовала жизнь и соответственно бытие я- психики, после него - вхождение в ничто, в мир небытия, следовательно, смерть. Оказывается, настоящая граница между жизнью и смертью пролегала не на уровне функционирования или не функционирования я-тела, а на уровне возможности или невозможности самоидентификации, узнавания себя как я-психики, сохранения или не сохранения целостности я-мировоззрения. Приоритетное место психики в существовании человека подчеркивало очевидный факт, что смерть - это невозможность возвращения из падения в глубины я-подсознания, из низвержения в ничто, это разрушение структуры и функциональности я-психики. К структуре и функциональной активности я-тела, смерть человека имеет только опосредованное значение.

Смерть тела для я-психики актуальна только на современном уровне развития отношений между психикой и телом. Ретроспективный анализ взаимоотношений между телом и психикой показывает, что чем больше время эволюции психики, тем зависимость существования психики от смерти я-тела снижается. Пока это проявляется в искусственном увеличении биологической жизни я-тела: за два последних столетия я-психика добилась того, что средняя продолжительность жизни я-тела с сорока лет достигла семидесяти.

Причем я-психика не только увеличивает биологический возраст я-тела, но и создает условия, которые оберегают я-тело от случайной или насильственной гибели в текущем существовании. В повседневном образе жизни я-тело было выдвинуто на уровень общечеловеческой ценности, которая оберегается в масштабах цивилизации всевозможными условными правилами и законами.

Снижение практически до нулевой отметки взаимодействия между я-сознанием и я-мировоззрением превратило мое падение в глубины я-подсознания в низвержение. Я чувствовала, как жизнь все быстрее и быстрее покидает меня, а смерть такими же темпами приближается и заполняет освободившееся пространство. И чем дольше длилось мое падение в глубины я-подсознания, тем я больше чувствовала приближение этого Рубикона, возможно, даже вхождение в него. Уже не столько пустота предстояла моему падению, сколько соприкосновение с ничто указывало на новые реалии, на новое пространство присутствия моего «я». И чем больше это ничто ощущалось, заявляло о себе моему я-мировоззрению, тем очевидней становилось дыхание смерти, присутствие в небытии, точнее собственное отсутствие в бытии и присутствие в ином измерении, качественно новом и необъяснимом.

Но видимо так было устроено мое я-мировоззрение, так его воспитали и сформировали - вместо того чтобы переждать бушующую стихию я-подсознания, временно или навсегда смириться со своей участью, оно надумало бунтовать, пробовать спастись, выбраться из поглощающего пространства пустоты. А, возможно, сработали инстинкты, внутренние предохранители, которые мобилизовали последние крохи активности я-сознания на противостояние поглощающему падению в ничто. Возможно, и на уровне я-психики существуют рефлексы самосохранения, которые в моменты приближения к Рубикону, когда я-психика, подавленная новой средой и реалиями не в состоянии самостоятельно преодолеть оцепенение и противопоставить себя смерти, берут инициативу в свои руки. Только скрытая до поры до времени сила природы может толкнуть я-психику на этот отчаянный и безрассудный шаг, тем самым, используя последнюю возможность прикрепиться и остаться в жизни.

В любом случае, вынужденная пассивность и беспомощность в падении в ничто, вероятность полного погружения в небытие и потеря ощущения присутствия в мире, страх перед реальным приближением смерти, пробудили в я-мировоззрении стремление избежать уготованной участи, спастись. В тлеющее и еле живое присутствие в себе прокрались воспоминания о былой значимости и активности, которые вызвали коварные мысли о бунте, неподчинении диким силам природы, вдохнули надежду на спасение, возвращение из небытия. Ведь смогло же я-мировоззрение подчинить себе я-сознание, так почему не попробовать подчинить силы я- подсознания? Безумная идея толкнула на безрассудство: чем вот так сложа руки ожидать смерть, лучше умереть в противостоянии, в борьбе за собственное спасение.

Почему-то понимание близости смерти пробудило не страх, оцепенение и покорность, а именно желание бунтовать, бороться против ожидаемой участи. Мысли о приближающейся смерти привели к мобилизации последних крох энергетических возможностей я-сознания, и вызвали желание остановить падение в ничто, организовать собственное присутствие в нем, тем самым, идентифицировав себя и среду падения. Мысли о бунте, о неподчинении уготованной судьбе взбодрили полуживое я-мировоззрение, активировали его внутреннюю структуру, пробудили желание свободы и реализации. Оно вновь заиграло силой и энергией, на время стало значимым и востребованным. Особенно нетерпеливы были элементы периферии, наиболее дальние и слабоприкрепленные элементы структуры. Не дождавшись общего выступления, предавая целостность ранее единой структуры, нарушая дисциплину и существующую иерархию, они поспешили выступить первыми, противопоставить себя ничто, заявить о себе в пустоте приближающегося небытия, тем самым, на миг, обретя собственную значимость и свободу. Они спешили стать первыми героями, хотя возможно о славе они совсем и не думали.

Они жертвовали собой - обнажая свое внутри, они пытались осветить окружающий кромешный мрак пустоты, для того чтобы другие увидели себя и запечатлели падение. Они умирали, пытаясь своим светом сделать узнаваемой дорогу для других, оставшихся. Они считали, что знаками обозначая пустоту, они высвечивали фрагменты падения в ничто, тем самым делая ничто узнаваемым, содержательно раскрытым. Они надеялись, что чем больше им удастся высветить фрагментов пустоты, тем узнаваемей станет пространство собственного присутствия, тем реальней окажется прик- репленность к внешнему миру и, соответственно, узнаваемей дорога назад, в бытие. Умирая как частности, они мечтали о спасении целого.

Но их подвиг изначально был обречен на бесславие. Жертвуя собой, они не учли главного - ничто оказалось не той средой, которая благоприятствовала прикреплению и заявлению о себе. Здесь доминировали совершенно иные организации, здесь не было места информации запечатленной в знаках: словах, словосочетаниях, понятиях, и даже образах. Поэтому, отсоединившиеся фрагменты я- мировоззрения, тут же теряли свою значимость и оказывались совершенно невостребованными в мире чувственно-эмоциональной активности. Они действительно заявляли о себе, на миг высвечивались, но это заявление было слышно только им одним; они действительно обнажались, раскрывались и прикреплялись, но ничто тут же хоронило их подвиг в густоте своего мрака, и никто не успевал заметить их действий. Они погибали незамеченными и неоцененными. Для других они просто исчезали, оставляя после себя даже сомнения в возможности предательства и трусости с их стороны.

Все это напоминало агонию умирающего, больного раком человека, который из последних сил цепляется за жизнь, реальными событиями, поступками, пытается привязать себя к ней, но сама жизнь давно простилась с ним и уходила, скрываясь за поворотом. Умирающий всеми силами пытается остановить ее, закрепить свое присутствие в ней, доказать свою незаменимость и значимость, привлечь ее внимание чем-то важным и дорогим для себя, но в жизни его уже не было, поэтому она и не слышала его. Но ведь он то об этом не знает, он надеется на чудо. Но в существовании чудес не бывает, в нем властвуют жесткость и бескомпромиссность законов материального мира.

Если смерть это самоуничтожение я-мировоззрения, то это действительно страшно: сначала быть единым, целым, неделимым, значимым, постоянно проявляющим себя и одновременно, оценивающим свое проявление, и вдруг собственноручно разрушить собственную целостность, воздвигаемую десятилетиями стройность и единство внутренней информационной базы, сделаться просто никем, обезличенным множеством: многоликим, разорванным, противоречивым, переменчивым... Вкладывать свою жизнь в одно творение, десятилетиями собирая его в единый образ, а потом это творение собственноручно разрушить, причем без основания, по глупости, случайно, по чужой воле - не равнозначно ли это самоубийству, уничтожению святыни? С чем в этом случае предстать в Чистилище и как ответить на вопрос: «Зачем ты жил, с чем пришел из жизни?».

Поднявшись на бунт, активируя внутреннюю структуру остатками энергетической мощи я-сознания, я-мировоззрение, тем самым, собственноручно подписало себе приговор: и без того хрупкая целостность внутренней структуры начала саморазрушаться. Самостоятельно инициированная попытка доказать свою значимость в падении в ничто, изначально невыполнимое желание обрести себя в этом падении, переросла в состояние бесконтрольного хаотичного распада внутренней системы взглядов. Накопленные и аккумулированные десятилетиями фрагменты присутствия в бытии ранее собранные в единый образ, кропотливо структурированные в определенную систему взглядов - мировоззрение, начали распадаться как карточный домик и пытаться существовать самостоятельно. Как безумные, совершенно утратив первоначальную патриотичность своих поступков, возвышенную аргументированность, они один за другим рвались к независимости, ценой собственных жизней уже мечтали не сохранить целое, а освободиться от сковывающих цепей внутреннего единства и просто заявить о себе в ничто. Последние порции энергии я-сознания вместо борьбы за сохранение единства и целостности, они направляли на разрыв внутренних связей и реализацию себя в ничто. Но, конец был для всех один: вырвавшись на свободу, едва ли прочувствовав ее дыхание, неоцененные и не увиденные другими, они тут же погибали, потому что для них существование было возможно только в единстве, а самореализация продуктивна только в бытии. Но ведь они этого не знали...

Бунт против уготованной участи, гибель во имя спасения, привели только к усугублению ситуации - к самоуничтожению я- мировоззрения. Оно перестало существовать как целое, как систематизированный и внутренне не противоречивый образ. Теперь я перестала существовать даже в себе...

Это и есть смерть?

А если бы я отказалась от бунта, подавила в себе природный рефлекс самосохранения, у меня сохранился бы шанс на спасение? - эта мысль возникла сразу после вопрошания о смерти. И тут же прокрались сомнения: разве может природный рефлекс вместо спасения толкать к гибели? Ведь если бы я переждала, не бунтовала, то саморазрушения структуры я-мировоззрения не произошло, или я ошибаюсь? Есть разница между пассивным созерцанием за собственным низвержением в ничто и бунтом, или конец один? Или все-таки бунт против низвержения оставляет пусть призрачные, но шансы на спасение, на возвращение в бытие?

Вопросы затрагивали понимание глубины, а его то и не было.

Стоп, неужели в небытии еще можно задавать вопросы? Или я жива?

Непонятные ощущения долгое время мешали разобраться как в себе, так и в собственном присутствии в мире. Однозначно, не было ощущения присутствия во внешнем мире, но с трудом различимо было и присутствие в себе. Точнее его не было - о присутствии в себе можно было судить только по возможности постановки вопросов и обозрения ответов на них. Узнать же себя в собственном внутри, в непосредственном присутствии в себе или хотя бы для себя - такой возможности я была уже лишена.

Вопросы возникали, но ответы на них уже находились не внутри собственной, ранее кропотливыми усилиями созданной внутренней информационной базы, а приходили извне, представали как готовые образы, которые оставалось только обозреть. Это было совершенно новое для меня состояние - возможность не искать ответы в результате совместной работы я-сознания и я- мировоззрения, а получать их в готовом виде и рассматривать, вы- делять наиболее значимое и впечатляющее в представленном образе-ответе.

Но в первые секунды низвержения или присутствия в ничто, предстоящих образов-ответов было слишком много, потому что слишком много вопросов возникало в моем неузнаваемом и неопределяемом внутри. Я не понимала где я, что со мной, жива ли я, поэтому вопросы не фиксировались, а вслед за ними не фиксировались и ответы, проходя чередой неразличимых образов. И чем глубже было погружение в ничто, чем полнее вхождение в небытие, тем ощутимей был хаос, творившийся в остатках моего внутри. Разлагающееся, утратившее контроль над собственной структурой внутреннее «я» входило в небытие как совокупность разорванных фрагментов, которые словно заново, в несколько ином спектре, под совершенно другим углом, прокручивали мое, а точнее, свое вхождение в небытие. Я заново, раз за разом, проживала свою утерю целостности, свое прощание с индивидуальными характеристиками, и каждый раз это происходило со мной по-разному. Я несколько раз входила в Рубикон, и каждый раз это вхождение представлялось мне в новых, неповторяемых образах, которые смутно ассоциировались с фактом присутствия. Казалось, меня уже нет в бытии, я умерла, уже отсутствую как для себя, так и в себе, но сам факт неопределенности, это «казалось», это далекое, но все же ощущение отсутствия, как раз и подчеркивало мое присутствие, но уже в другом состоянии, в каком-то другом измерении. Низвержение в ничто однозначно было связано с фактом утери присутствия, но только присутствия в бытии. Вместо присутствия в бытии появилось иное ощущение присутствия: болезненное, неопределенное, ускользающее - присутствие в небытии. И я пыталась понять это новое для себя присутствие, разобраться в нем, чтобы закрепиться и обрести себя и здесь, если в этом состоянии присутствия факт обретения себя был действительно возможен.

Многоликость падающего в ничто «я» запутывала, нарушала взаимосвязь событий, сталкивала части до этого целостного образа я-мировоззрения, и я-мировоззрение достигло крайних пределов разорванности - превратилось в хаос: беспощадный, внутренне противоречивый, конфликтный и оттого болезненный, чувственный, ранимый. Мое я-мировоззрение разложилось на многоголосье судеб, на то множество «я», которое до этого я-мировоззрение впитало в себя, запечатлело в нейронных комплексах долговременной памяти как единое целое. Далекими образами, то смутно, то отчетливо вставали живые и мертвые родственники, тети и дяди, знакомые и незнакомые лица. Одни шептали, другие кричали, навязывались, приставали. Поток прошлых событий подхватил, понес, закружил. Гиперболизированные события, многоликость персонажей, смесь реальных и фантастических событий вдруг разорвало я- мировоззрение изнутри, разнесло на клочья - и остатки ощущения присутствия в мире бытия окончательно исчезли, оборвались. Теперь я ощутимо прочувствовала, как разорванное я-мировоззрение перешло порог иного мира существования - небытия, вошло в качественно новый для себя мир присутствия - мир виртуального и неразличимого. Это была смерть - исчезновение я-мировоззрения из бытия, утеря психикой своего внутреннего «я».

Минуты непонимания, растерянности были кошмарны. Новая форма присутствия радикально отличалась от привычного мира бытия - существования целостного я-мировоззрения. Разорванные фрагменты мировоззрения, на миг высвечиваясь и проявляя себя во мраке небытия, в целом образовывали картину хаоса и полного непонимания своего места в этом мире. Они присутствовали, но присутствовали как неопределенность.

Невозможность идентифицировать себя, обрести привычную, закрепленную целостность, оказалась так болезненна и трагична для психики, что поток чувств и эмоций впервые накрыл волной, залил оставшееся целое и поэтому существующее, сдавил дыхание. Где-то на далеком плане я вновь обрела чувство тела, но оно было таким болезненным, таким жгучим и удушающим, что ощущения боли стали невыносимы и кошмарны даже здесь на уровне полуразрушенной и отсутствующей для бытия психики. Я задыхалась, реально умирала, в конвульсиях пытаясь освободиться от сдавливающей шею петли. Я хотела дышать, рвалась глотнуть кислорода. Но в этих судорожных предсмертных движениях, которые по всей видимости, не выходили за пределы я-психики и никак не проявлялись в моем я-теле, не было силы и последовательности, и я реально чувствовала, как капля за каплей меня покидает жизнь.

Второй или третий раз, переживая одно и тоже событие - приближение и вхождение в Рубикон, я словно соизмеряла, приспосабливалась к этому жуткому факту - утери жизни, для того чтобы разобраться в нем, по мере возможного запечатлеть, оттенить и выделить основные этапы перехода этой границы между жизнью и смертью, бытием и небытием. Для меня было предельно важно прочувствовать эту границу, установить, когда и где кончается один мир, одно состояние присутствия и начинается иной - небытие. Меня словно заклинило, зациклило, и я вновь и вновь проходила этап собственного умирания, преодоления того, что ранее считалось непреодолимым - Рубикона. Я экспериментировала на себе. Преодолевая боль и внутреннее истощение, доводя себя до одури и состояния внутренней истерики, я фанатично пыталась установить: где и в чем пролегает граница между бытием как пространством присутствия психики и небытием - пространством, предшествующим существованию психики. Проживая одно и то же событие несколько раз, я пыталась обнаружить и раскрыть для себя содержание важнейшего вопроса - понимания смерти. Лишаясь жизни, я хотела понять, что приобретаю взамен, кто она такая - смерть, какова ее природа? Если жизнь - это полноценное существование я-психики, возможность реализации внутренних потенциалов, раскрепощенность и богатство внутреннего мира, активность я-мировоззрения и я-сознания, возможность проявлять свои внутренние потенциалы во внешнем образе, то, что такое смерть? Почему смерть - это небытие, и действительно ли существование небытия - это пространство существования смерти?

Чем больше меня покидала жизнь, тем реальней становился новый мир моего присутствия: совершенно иной, на первый взгляд сумбурный, противоречивый и нелогичный. Лишаясь жизни, я переходила в новое измерение и в качественно новое состояние существования оставшихся структур психики. Утрачивая жизнь, задыхаясь и умирая в бытии, я словно переходила в иное измерение, по частям обнаруживая себя в небытии. Мир, в котором нет места целостному и активному я-мировоззрению, в котором подавляется активность я-сознания и становится невозможной самоидентификация: узнавание себя как в собственном внутри, так и во внешних проявлениях, называется небытием. Небытие - это пространство присутствия смерти, как ничто и пустоты, как полное отсутствие я- мировоззрения как единого функционального целого. Небытие - это разрушение структуры и функций я-психики, после чего она превращается в разлагающуюся массу нейронов и глиальных клеток, которые под влиянием внешней среды безвозвратно исчезают во времени.

В небытие, как в данность, попало все то, что осталось от моей я-психики, что прошло через Рубикон. По логике вещей преодоление Рубикона возможно только в одном случае - когда радикально изменяется форма присутствия в мире. Рубикон на то и есть Рубикон, чтобы существовать как непреодолимая преграда для одной из форм присутствия в мире. Если я-психика присутствует в бытии как я-психика, то Рубикон она может преодолеть только в одном случае - если она перестанет быть я-психикой, а перейдет в качественно иное состояние, например, в состояние не-я-психики. Я- психика - это индивидуальное и неповторимое присутствие конкретной, отдельно взятой психики в мире бытия, а не-я-психика - это присутствие всего того, что осталось от я-психики в небытии. Это качественно новое состояние я-психики, которое мне еще только предстояло познать.

Замена я-психики не-я-психикой должна сопровождаться изменениями в структуре и функциях. Но как я могу воспринимать небытие, если, во-первых, оно не воспринимаемо по сути, а, во- вторых, факт восприятия - это функция я-психики? Или воспринимать может и не-я-психика? Тогда в чем между ними разница, если учесть, что факт восприятия это одна из основных функций я- психики?

Если я еще в состоянии узнавать о своем присутствии в мире, воспринимать себя в нем, т.е. идентифицировать его и себя, значить я еще живу, присутствую в бытии, нахожусь по эту сторону Рубикона. Но тогда почему я считаю, что нахожусь в небытии? На чем основывается уверенность, что окружающие меня образы являются характеристиками небытия, а не побочным эффектом моего больного, предсмертного мировосприятия? Факт прохождения Рубикона, характеризуется, прежде всего, тем, что я-психика лишается своей функциональной гармонии и перестает быть, существовать, в том числе, воспринимать и ощущать мир любым способом и в любых состояниях. Она перестает быть я-психикой и превращается в не-я-психику, качественно новое состояние присутствия для себя и мира. Если пусть слабое, но восприятие осуществляется, значить психика по-прежнему остается в состоянии я-психики, значить она еще здесь, в бытии, и не перешагнула черту небытия. Психика может функционировать в небытии, но ее функциональная активность никак не может быть связана с ощущением и восприятием. Ощущающая и воспринимающая психика в небытии - это нонсенс!

***

И хотя я понимала принципиальную невозможность присутствия я-психики в небытии, пусть даже и в полуразрушенном состоянии, я, как я-психика, там все же присутствовала. Не знаю, как это стало возможным, что произошло, и кто «пропустил» меня в небытие в таком структурном и функциональном виде, но я там находилась и обозревала происходящее. Факт оставался фактом, чем больше усугублялась моя агония в бытии, тем спокойней я осматривалась в новом для себя мире отсутствия-присутствия. Теряя себя по частям в жизни, я обнаруживала себя в таких же долях в небытии, словно фрагментами забирала себя из одного мира и переставляла в мир иного существования. Причем мой переход из мира бытия в небытие осуществлялся с сохранением структуры и основных функций. Я действительно присутствовала в небытии не как не-я- психика, а как потрепанная прохождением через Рубикон я- психика.

Чтобы как-то успокоить пробегающую череду образов- ответов, навести порядок и дать лад происходящим вокруг меня событиям, первое, что я сделала - это постаралась подавить бунт в себе, остановить процесс саморазрушения я-мировоззрения и сохранить оставшуюся структуру. Я отложила «на потом» рассмотрение причин спровоцировавших я-мировоззрение на бунт, потому что любой анализ правильности или неправильности этого шага требовал внутренней концентрации, трат драгоценных порций энергии я-сознания, а они сейчас мне были нужны для совершенно иных целей. Нужно было сохранить оставшуюся структуру и фун- кциональную активность я-мировоззрения, чтобы противостоять внешнему влиянию новой среды присутствия - небытия.

Второй шаг, который я предприняла после стабилизации внутренней системы взглядов заключался в том, что я заставила себя смириться с фактом своего присутствия в небытии как с данностью. Я понимала, что чем больше этот вопрос будет меня волновать и тревожить, чем больше я буду вопрошать к нему, тем позже я найду на него ответ, потому что разобраться в череде мелькающих образов-ответов было практически невозможно. Я сделала внутреннюю установку на то, что многое из происходящего со мной и во мне, нужно принимать как свершившийся факт, и лишь потом, после понимания хотя бы общих характеристик нового пространства присутствия, в более спокойной обстановке, поэтапно разобраться в произошедшем. Для того чтобы обозреть предстоящие образы-ответы нужно время и соответствующая обстановка, а в спешке, на ходу, обозрение было просто невозможно.

Поэтому, успокоив себя, наведя жесткую дисциплину в мыслях, я пресекла тиранию терзающих остатки я-мировоззрения вопросов, и только после этого мне удалось осмотреться в новом для себя пространстве присутствия, сложить о нем определенное представление. Безусловно, чтобы сделать это, потребовались неимоверные усилия, которые к тому же не сразу увенчались успехом. Парализованность и практически полное разрушение я- мировоззрения, делало меня неуклюжей и какой-то искореженной, перекосившейся, привязанной к определенному углу зрения. Я понимала, что в мире небытия я, как я-психика, по всей видимости, присутствую как исключение, что воспринимать и ощущать небытие - это эксклюзивное право, которым нужно воспользоваться бережно и по максимуму. А для этого в первую очередь все свершившееся со мной нужно обозреть и воспринять как целое, без рассмотрения отвлекающих и уводящих от понимания деталей. И начать обозрение нужно с низвержения в ничто: с момента провала я- мировоззрения в я-подсознание до момента попадания в новую среду присутствия - небытие.

Несмотря на все внутренние потуги, я с прискорбием констатировала, что в небытии я, как я-психика, совершенно лишилась активности и самостоятельности. Я стала полностью зависима от чужой воли и могла обозревать только то, что мне предлагали, выставляли для обозрения. Поэтому мир небытия и предшествующее низвержение, я обозревала только в том виде, который попадал в поле обзора, который открывался сам, без моего участия, поэтому увиденное мной, возможно, было неполным и однобоким. Но для меня оставалось главным, что я все же смогла воспринять и ощутить то, что по идее не подвластно восприятию и ощущению, как функциям я-психики. Мою задачу частично упрощало то, что большую часть низвержения в небытие я оставалась как целостная я- психика, поэтому первые этапы низвержения идентифицировались мной с достаточной легкостью и уверенностью. Обозрение собственного присутствия при преодолении Рубикона и за Рубиконом воспринималось мной, главным образом, с привлечением интуиции, возможности обозрения неуловимого и ускользающего, потому что это было новое пространство присутствия, по идее присутствия я-психики как не-я-психики. Но так как я, по непонятным причинам, все же оставалась в небытии как я-психика, то само обозрение качественно новой среды присутствия для я-психики, ощущалось и воспринималось как действие на грани невозможного.

Как у меня получилось сделать это невозможное, я не знаю. Возможно, чрезмерное желание выжить стимулировало разорванное в низвержении я-мировоззрение периодически объединяться и фиксировать ускользающие фрагменты; возможно, на самом деле, умирающим в последние секунды жизни раскрываются особенности перехода психики из мира реальных событий в мир небытия, но мне удалось обозреть этот переход из одного мира в другой. На грани интуиции и бреда мне удалось составить общее представление о переходе психики из бытия в небытие. Насколько мое представление соответствует действительности - трудно судить. Я еще не встречала тех, кто окунался в глубины существования и обозревал первопричину жизни и смерти. Возможно, мое представление было неполным, а, возможно и надуманным, потому что факт падения в ничто равносилен соприкосновению с небытием, а как можно составить представление о небытии, если только бытие раскрывает свое содержание, да и то фрагментами? Небытие же - непознаваемо, на то оно и небытие. Поэтому как я могу утверждать, что увиденное и запечатленное мной соответствует истине, если все мною сказанное невозможно проверить?

Но, в любом случае, просматривая позже свои переходы из бытия в небытие, я убедилась, что периодичность прохождения этапов низвержения в ничто всегда остается неизменной. Преодолевая границу между жизнью и смертью, я всегда испытывала одни и те же ощущения и обозревала одни и те же образы, что убедило меня в правильности первоначального обозрения и запоминания основных событий целого.

***

На мой взгляд, анализ перехода из бытия в небытие равносилен рассмотрению первоосновы человеческого существования, потому что в бытии человек присутствует, есть, а в небытии его уже нет. Причем, мы всегда должны помнить, что рассмотрение перехода из бытия в небытие, и обозрение самого небытия, связано с рассмотрением существования исключительно я-психики или же не-я-психики, и никак не связано с анализом функциональной активности я-тела (организма). Как существование я-тела человек присутствует в совершенно ином измерении, в котором преобладают качественно иные критерии оценок. Как я-тело человек соответствует миру живой материи (миру биологических организмов) или в более привычной терминологии - миру жизни. В науке собрано достаточно примеров, в которых показано, что человек может присутствовать в жизни как я-тело, но при этом отсутствовать как я-психика, и при этом совершенно перестает быть человеком. Человек с разрушенным мозгом - это уже не человек в полном значении этого слова, это биологический организм, который при определенных условиях в состоянии организовать свое временное присутствие в пространстве живых организмов - биосфере.

Одновременно, как я-тело человек может практически отсутствовать в бытии, быть непригодным для существования в биосфере, но присутствовать как я-психика и при этом оставаться именно человеком, совершать выдающиеся открытия и пользоваться заслуженным авторитетом в масштабах цивилизации, как, например, известный физик Стивен Хоккинг[1]. Поэтому рассмотрение бытия и небытия, а также особенностей низвержения в ничто, представляет ценность только в свете существования я-психики как первоосновы существования человека.

Одновременно, анализ первоосновы существования человека - это процесс условный, но полезный. Разлагая обозреваемое, мы опредмечиваем его, делаем доступным для глубокого и последовательного обозрения, перетягиваем его из запретной непознаваемой зоны в мир реальных событий, в котором высветленные фрагменты существования подвергаются знаковому обозначению и идентификации. И пусть перетянутые из небытия в бытие фрагменты существования потеряли связь с действительным существованием, пусть высветленные фрагменты небытия в бытии превратились в утратившие ценность, застывшие копии истинного существования небытия, но зато через них мы соприкасаемся с существованием первоосновы. По высветленным фрагментам небытия, рассматриваемым нами в бытии, мы слагаем представление о существовании небытия, тем самым, приближаясь к разгадке тайны первопричин своего существования (существования как не-я-психики), раскрываем видение смерти не как данности, а как пространства существования дочеловеческого.

В низвержении я-психики в ничто я смогла выделить три основных этапа. Первый этап падения в ничто связан с утерей ощущения собственного тела и раскрытием истинного положения я- психики. И хотя я не чувствовала я-тела изначально, но почему-то понимание этого события подсказало мне еще одну возможность раскрытия истинных взаимоотношений между я-телом и я- психикой. Я-психика высвобождается из тени я-тела и проявляет свою значимость только в крайних ситуациях, в моменты очевидного приближения гибели я-тела. Возможно, понимание гибели я- тела и последующая неизбежная смерть я-психики криком заставляет ее заявить о себе, высвободиться из-под опеки гибнущего тела, попытаться продолжить собственное независимое существование. Видимо накануне своей гибели из-за я-тела, я-психика очередной раз показывает свое отчаянье и ошибочность порочной зависимости от второстепенного, в котором я-психика просто находится и развивается. В эти мгновения она в полной мере ощущает несправедливость происходящего, когда разрушение формы влечет за собой гибель содержания. Причем несправедливость ощущается вдвойне, после понимания факта возможности замены формы на иную, искусственную, как правило, более совершенную и устойчивую по отношению к смерти. Только нехватка времени мешает я- психике заменить форму и продолжить свое существование. И эта обреченность перед случайностью, бессилие перед действительно возможным, криком отчаянья раскрывает истинное место я- психики в жизни человека. Перед смертью человек открывает истинную сущность своего бытия - приоритет я-психики, ее полнейшее доминирование в существовании человеческого. Но в большинстве случаях, это происходит слишком поздно, чтобы исправить положение и предотвратить гибель первоосновы. Психика так и погибает, с бессилием и отчаянием наблюдая, как разрушение формы приближает ее к смерти.

Второй этап падения в ничто - это разрушение целостности психики, полный развал ее внутренней структуры и приближение к состоянию не-я-психики. Причем, приближающееся соприкосновение со смертью, перерождение я-психики в не-я-психику, разрушает психику изнутри, выбивая из-под нее основу - индивидуальное, целостное я-мировоззрение. Низвергаясь в бездну я-подсознания, я-психика предстает сначала в образе активно и гармонично сосуществующих я-сознания и я-мировоззрения, которые в последние секунды своего совместного существования организуют прощальный концерт из наиболее важных и знаковых событий прожитых лет. Последние вспышки я-сознания активируют в              я- мировоззрении набор чередующихся, как правило, счастливых фрагментов прошлого существования. Я-психика проживает десятилетия своего существования за секунды, и, наверное - это самые счастливые секунды ускользающей действительности. Это словно девичник накануне свадьбы, прощальный фейерверк яркокрасочных эпизодов действительности от угасающего я-сознания и разрушаемого я-мировоззрения. Это вся прошедшая жизнь, прожитая за секунды, причем, какие секунды! Словно предчувствуя свою гибель в небытии, я-мировоззрение выдает концентрат наиболее важного и радостного из прошлого, пережитого и прочувствованного, поэтому и жизнь, прожитая за секунды - это сплошное секундное счастье, заполненное такой энергетикой, таким драйвом, что сам переход из бытия в небытие практически не ощущается и не замечается. Концентрат счастья как наркотик обезболивает вхождение я-психики в ничто, сводит на нет болезненное прохождение Рубикона, переформатирование в не-я-психику и соприкосновение со смертью.

Я-психика, как организация, словно растворяется в ничто, так и не успев ощутить перехода в состояние растворимости, аннигиляции. Возможно, понятие рая и нужно для того, чтобы скрасить последние мгновения бытия и обезболить ощущение утери жизни? Но как все-таки прекрасна жизнь в своих последних мгновениях! Если Дима, уходя из жизни, видел то, что видела я - он вошел в мир небытия празднично и красиво. Во всяком случае, я испытывала приливы вселенского счастья и глубокого умиления от картин своей жизни, чередой промелькнувших у меня перед взором. Не было ни сожаления, ни разочарования, ни жалости к себе - сплошное блаженство от прожитого и сопровождающего в небытие.

И, наконец, последний этап падения в ничто - это разрыв целостности я-мировоззрения на тысячи составляющих, которые сами по себе не представляли из себя уже никакой ценности. Последний этап вхождения в небытие - это утеря целостности внутреннего «я», возвращение на допсихический уровень. Я-психика со всеми составляющими «я» исчезает, а вместо них приходит ощущение обезличенного присутствия в массе, незримого ощущения потока как действия, как вечно ускользающего фрагмента небытия. Я- психика переходит в состояние не-я-психики, которое характеризу- ется неуловимостью, незакрепленностью, безличьем, неуничтожа- емостью и целым рядом других характеристик, которые я ощущала, но обозначить словами-знаками не могла, слишком тонки и противоречивы были их оттенки.

***

В целом, состоянию падения в ничто тяжело дать определение. Как можно определить ускользающее и нефиксируемое? Оно мало того, что тенью проскальзывает мимо, за него невозможно зацепиться, его нельзя разорвать и выделить фрагмент, закрепить и рассмотреть как яркую осознаваемую картинку. В этом ускоряющемся падении ощущение ничто проявлялось в том, что психика теряла свойство присутствия. Она вроде бы и была, присутствовала как комплекс нейронов и нейронных организаций, но одновременно, это присутствие было кажущимся, потому что на самом деле, в своей действенной основе ее уже не было. Как форма: нейроны и нейронные комплексы она оставалась, а как содержание: функциональная действующая единица она исчезала, ускользала и терялась в факте невозможности присутствия, в факте обретения себя уже как не-я-психика. Оказывается, что для психики важно не внешнее присутствие, как формы, как нейрофизиологического ансамбля, с высоким уровнем внутреннего совершенства - для психики важно внутреннее присутствие, присутствие в себе, как непротиворечивого содержания, как многогранной психической функции. Как раз именно последнего присутствия психика лишалась по мере вхождения в небытие и соответственно приближения к смерти.

Низвергаясь в бездну небытия, постоянного отсутствия для себя, психика приобретала совершенно новое состояние - состояние неопределенности как для себя самой, так и для оценивающего. В этом состоянии присутствие психики как я-психики было исключено и, соответственно, в принципе невозможен факт присутствия наблюдателя или оценивающего. Небытие - это отсутствие любого присутствия, это состояние не-я-психики. Возможно, поэтому небытие в принципе непознаваемо? Если в нем невозможно присутствие, если любое присутствие в небытии переходит в состояние отсутствия, то как можно обналичить его содержание, ведь отсутст- вующий не в состоянии высветлить содержание процесса, в котором его присутствие в принципе невозможно?

Но если предположить, что падение в ничто это процесс обратимый, если я-психика только входит в третий этап падения - разрыва целостного я-мировоззрения, соприкасается с небытием, а потом, по тем или иным причинам возвращается в мир реальных событий, то в этом случае, разве возврат из небытия не зафиксируется в я-мировоззрении? Разве вернувшееся из небытия я- мировоззрение не сложит пусть из обрывочных фрагментов представление о смерти или о ничто, ведь природно оно к этому готово? Я-мировоззрение всегда открыто для восприятия любых объектов, поэтому, попав в небытие, оно по идее должно успеть его обозреть и запечатлеть хотя бы часть, мгновение.

Но здесь возникает другая проблема: обозревая небытие я- мировоззрение, на первый взгляд, не может его запечатлеть, потому что любое запечатление связано с фрагментарной записью событий, а ничто, как и смерть, и небытие для я-мировоззрения всегда целостно и нефрагментарно. Я-мировоззрение в силу прежде всего, своего внутреннего несовершенства пока еще не в состоянии ничто разорвать и разложить на составляющие, поэтому как совокупность событий и фрагментов ничто для я-мировоззрения не существует, а как целое или как непрерывный поток (существование) я-мировоззрение в силу того же несовершенства не может ничто обозреть, запомнить и вынести из небытия в бытие для идентификации и изучения.

Кроме этого, попадание в небытие переформатирует я- психику в не-я-психику, которая отличается от я-психики тем, что структурно и функционально она может полноценно присутствовать в небытии. Если я-психика не в состоянии присутствовать и обозревать небытие, потому что природно она для этого не предназначена, то не-я-психика - это качественно новая форма присутствия и организации, которая позволяет присутствовать на допсихи- ческом уровне и обозревать процессы, происходящие задолго до появления человека, как представителя разумной материи. Природа четко указала на возможность быть в бытии я-психике, и соответственно наделила ее соответствующей структурой и функциями, и быть в небытии не-я-психике, с соответствующими функциями и структурой. Смена пространства присутствия для я-психики и не-я- психики в принципе невозможна. Получается, что и познание падения в ничто, как и познание небытия, в принципе невозможно, потому что сам процесс познания - это функциональное свойство я-психики, а в падении в ничто и в небытии я-психика присутствовать не может.

Но почему мне удалось обозреть небытие, почему я смогла выделить в нем основные составляющие? Неужели мое видение падения в ничто, соприкосновения со смертью не более чем фантазия умирающего человека? Но как я могла выдумать то, о чем никогда не имела представления? Разве возможны ассоциации информации, которая ранее никогда не воспринималась?

Используя тлеющую энергию сознания - жалкие крохи с трудом собранные после бунта, я всматривалась в себя и вокруг, судорожно цеплялась за каждый выделенный фрагмент, старалась сконцентрироваться на решении взволновавшего меня вопроса, потому что чувствовала жгучую необходимость разобраться в том, что со мной происходит, необходимость высветить свое настоящее и по возможности заглянуть в будущее. Я хотела жить, но никак не могла понять, насколько это желание соответствует возможностям моего полуразрушенного организма и утратившей целостность я- психики. Может, для меня уже все кончено и раскрытие содержания падения в ничто - это последнее, что открывается мне в своем содержании? А может понимание падения в ничто поможет найти выход к жизни, к возрождению? Возможно, через понимание падения, я обрету способность возращения к жизни, подъема назад, в бытие? Может, возможен переход от я-психики к не-я-психике и обратно? Тогда в этом случае становится объяснимым допустимость обозрения небытия и преодоление Рубикона в обратном направлении. И как бы это не звучало глупо и наивно, но я готова была цепляться за каждую идиотскую мысль, за любую, даже призрачную надежду, лишь бы вернуться к жизни, возродится в бытии. Вот для этого мне и нужны были ответы, для этого и нужно было более глубокое и всестороннее понимание небытия. Знание небытия и организации не-я-психики открывало передо мной возможность более масштабного и глубокого познания бытия и структуры я-психики. И, возможно, в этом случае для меня откроются варианты выхода из ничто, возрождения - шанс повторной организации присутствия в бытии.

Действительно, разложение ничто и небытия на фрагменты невозможно, - в этом я была уверена по той причине, что ускользающие тени невозможно разорвать на составляющие структуры: они целостны и неделимы, и альтернатив здесь никаких нет. Но почему нельзя обозреть небытие, высветлить его как целое, как поток, и потом это все вынести для идентификации в бытие? С чего я взяла, что уровень совершенства моей психики для этого не подходит? Ведь падение в ничто представлялось мне как ускользающие тени, а это уже есть обозрение, это уже есть высвечивание самого падения. Выходит, что пусть ускользающее, пусть неясное и абстрактное, но постижение небытия как целого, неделимого и неразложимого процесса при возвращении из состояния падения в ничто все же возможно? Это состояние равносильно соприкосновению со смертью, потому что мы низвергаемся к ней, мы вплотную с ней сближаемся, но по тем или иным объективным причинам, главным образом, за счет продвинутой современной медицины, нас от туда «забирают». Мы возвращаемся в бытие с запечатленными картинами небытия, с вынесенным обозрением глубинных процессов существования человечества. И чем плотнее мы соприкасаемся со смертью, чем дольше мы задерживаемся в небытии, тем полнее мы его запечатлеваем в я-мировоззрении.

Да, небытие как ничто и смерть неделимо - это целостное конечное состояние, которое открывается только обозревающему. Для детального анализа, разложения на составляющие, небытие не подходит, потому что еще нет в природе такой силы, которая бы разложила на части первозданность. Но одновременно, как целое, неделимое существование оно открыто для обозрения. И если падающая в ничто психика органично самодостаточна, если готова к масштабному восприятию необъятного, готова унести непосильное и вселенское, то фрагменты обозреваемого целого обязательно запечатлеваются в ней и при возвращении в бытие идентифицируются, обналичиваются, знаково обозначаются, что и приводит к высвечиванию факта падения в ничто, к более менее полному представлению о небытии.

Но в этой связи возникает следующий вопрос: пусть возвращение из падения в ничто действительно возможно, пусть соприкосновение со смертью еще не означает фактическую гибель для я- психики, но о каком обозрении небытия мы можем вести речь, если само обозрение возможно только целостным я-мировоззрением притом активированным энергией я-сознания? Чем можно обозревать небытие или то же соприкосновение со смертью, если падение в ничто разрывает я-мировоззрение на тысячи составляющих, которые сами по себе и есть ничто, не говоря уже о том, что под влиянием диких сил я-подсознания энергия я-сознания просто уничтожается? Разве разрушенная структура я-мировоззрения с угасшим я-сознанием, как источником энергии может обозревать небытие? Разве эти призрачные в масштабах ничто организации не превращаются в элементы новой организации - не-я-психики, с совершенно иной структурой и функциями? Если вспомнить этапы падения в ничто, то только на последнем этапе, при разрыве я- мировоззрения происходит действительное соприкосновение со смертью. Небытие открывается для обозрения только в момент разрыва я-мировоззрения на составляющие, которые уже не могут осуществлять обозрение, так как сами превращаются в малозначимые фрагменты собственного существования, то есть, по сути, в то же ничто. Так откуда берется возможность обозревать небытие, если структура, которая осуществляет функцию обозрения, уже не существует? А может не-я-психика тоже может осуществлять обозрение? Тогда в чем ее отличие от я-психики?

Отчаяние от непонимания вновь подступило и начало размывать выстраиваемую строгость мыслей. В отлаженную очередность рассмотрения образов-ответов, вновь начала проникать паника, и они засуетились, замелькали, лишая остатки я-психики возможности обозревать предстоящий мир. Проступили эмоции, которые внесли страх, боль и смятение. Парализованное и полуразрушенное я- мировоззрение беспомощно проваливалось в ничто и словно в низвергающемся потоке водопада, захлебывалось, разбивалось о камни, пыталось не просто выжить, но и запечатлеть процесс выживания. Возможно, последние секунды существования хотелось прожить в полную грудь, по максимуму, наслаждаясь каждым мгновением пусть неполноценного, но обозрения своего присутствия в мире фундаментального и определяющего. Оказывается, как важно ощущать даже не свою значимость в небытии, а хотя бы ускользающее присутствие, элементарную возможность самоидентификации - понимания происходящего вокруг. Почему-то именно сейчас мне захотелось разобраться в происходящем, обозреть падение в ничто и выделить его основные составляющие. Всем тем, что осталось целостным и функционирующим в я-психике, я понимала, что мне открывается возможность обозревать фундаментальное и определяющее в человеческом существовании. Всем тем, что осталось жить во мне, я понимала, что мне, простой смертной, высвечивается первооснова жизни и смерти, то, что всегда остается в тени и не тревожит психику в суете повседневных забот; то, о чем каждый из здравствующих задумывается только на одре смерти, за шаг от прощания с бытием. Видимо, приближающаяся смерть, открыла мне доступ к сокровищницам бытия, к обозрению откровения и величия первозданного. И я захотела этим по максимуму насытиться, удовлетвориться, потому что только этим я могла хотя бы частично компенсировать неиспользованные годы своего существования, компенсировать свою недожитую жизнь.

И только тут меня озарило! Только в этот момент до моего полуразрушенного и дотлевающего понимания дошло, что возвращение из небытия возможно, что разорванность я-мировоззрения преодолима, и у меня есть шанс вернуться в бытие даже после падения в ничто! Если я обозревала ничто, если анализировала собственное присутствие в небытии, значить я, как я-психика, осталась действенна, значить моя структура и функции пусть нарушены, но не уничтожены, значить я не перешла в состояние не-я-психики и полного отсутствия для бытия, и значить я буду жить!

Это пришедшее как искра понимание важности сохранившегося присутствия в себе, словно озарило я-мировоззрение, вдохнуло в него силы и уверенность в завтрашнем дне. Как луч света в темном царстве эта мысль возродила надежду и подала сигнал к воссоединению я-мировоззрения, к его более целостному возрождению. Мое внутреннее «я» вдруг почувствовало в себе силы и шаг за шагом стало преодолевать скованность и подавленность, из последних сил, на пределе возможностей вырываясь к запасам активности, к состоянию внутренней свободы. Неожиданно для себя я почувствовала, что я-сознание пробудилось, вновь заиграло силой и значимостью, а это могло означать только одно - я вернулась, я уже снова здесь, в бытии.

Значит, я еще жива.

<< | >>
Источник: Базалук О. А.. Сумасшедшая: первооснова жизни и смерти: Монография.              / Олег Базалук. — К.: Кондор,2011. — 346 с.. 2011

Еще по теме Глава 2. Соприкосновение со смертью:

  1. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ОСНОВНЫЕ СВОЙСТВА ЦЕРКВИ
  2. ГЛАВА ПЯТАЯ СООТНОШЕНИЕ АТРИБУТОВ ЦЕРКВИ И СИМВОЛИЧЕСКОЕ ЕЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ
  3. Глава 8. Маневренная война, террор и начало иностранной интервенции (июль – сентябрь 1936 года)
  4. Часть первая.. Глава 1. Психика - первооснова существования человека
  5. Глава 2. Соприкосновение со смертью
  6. Глава 3. Обозрение структуры и функции психики
  7. Глава 4. Вернутьс я, чтобы снова уйти...
  8. Глава 5. Сумасшествие, как возможность обозревать небытие
  9. Глава 7. аудни: привыкание к жизн
  10. Глава 8. Обнаружение Его, дворца
  11. Глава 9. 'Возвращение в бытие
  12. Глава 10. Сумасшедшая: бред первый
  13. Глава 12. Сумасшедшая: бред второй
  14. Лекция 10. Деизм и самоубийство: вечная смерть
  15. Глава 3                                                                                                               jjg Краткое описание психологической типологии К.Юнга
  16. Глава9 МЕСТНИЧЕСТВО КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ РОССИИ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ
  17. ГЛАВА 4 ГОЛ 1945-Й. Лальний Восток. Квантунский финал Второй мировой
  18. ГЛАВА VII