<<
>>

ТЕМНОЕ ПРОШЛОЕ

Эпический теопоэз — это формирование новой общины старых богов, в которой они обновляются. Это означало пересадку местного мифа с его родной почвы в общую и духовно перепаханную почву эпической были.

Эпос вдохновлялся здесь исконным духом греческой религии, ее способностью узнавать свое в ином. В этом отношении греческий политеизм с самого начала отличался от ближне-

31

восточных религий . Персы, скажем, захватившие в VII-VI вв. до н. э. почти всю Малую Азию и Египет, относились к местным культам с известной терпимостью и даже с некоторым любопытствующим почтением, однако ими владела имперская "хюбрис", гордыня, чреватая эксцессами разрушительного презрения, как, например, в описанном Геродотом случае с царем Камбисом, сыном Кира. Камбис зверствовал в завоеванном Египте, кощунствовал и ругался над египетскими богами, за что и был поражен безумием (III, 16, 27-37). "Итак, — заключает Геродот, — мне совершенно ясно, что Камбис был великий безумец. Иначе ведь он не стал бы издеваться над чужеземными святынями и обычаями. Если бы предоставить всем народам на свете выбирать самые лучшие из всех обычаи и нравы, то каждый народ, внимательно рассмотрев их, выбрал бы свои собственные" (III, 38). Разумеется, мы слышим здесь голос просвещенного грека афинской эпохи, но такое отношение — глубоко в природе греческой религии. Читавшие Геродота знают, с каким почтением он относится не только к собственным богам, но также (а быть может, даже с большим) и, например, к египетским святыням. Не один раз на страницах своей " Истории" он отказывается сообщать то тайное знание, которое он обещал не разглашать египетским жрецам (напр., II. 132 "...Бога, которого я не хочу называть из благоговейного страха".

См. также II, 86; II, 123 и др.).

87

Дело здесь, как видим, не в религиозном безразличии, а в своеобразном отношении к иному.

Можно самоопределяться, отталкиваясь или подчиняя себе. Более тонким овладением является способность усвоить, самостоятельно воспроизвести в качестве своего. Эта способность предполагает восприимчивость без подчинения, умение схватывать и воспроизводить чужеродное на своей почве и, главное, способность как бы импровизировать бога, причем общность его темы не смешивается с местными вариациями, но существует в их композиции. Охватывая в своем историческом "сюнопсисе" весь доступный ему хотя бы по слухам мир, Геродот повсюду устанавливает соответствие местных пантеонов эллинскому, при этом никакие, пусть самые невероятные, местные обличил богов не препятствуют такому узнаванию. Он различает олимпийского Зевса в облике египетского Ам-мона-барана и приводит по этому случаю подходящую

мифологическую вариацию, вполне объясняющую возможность такого облика (II, 42). В Вавилоне он находит святилище Зевса-Бсла (Мардука) (I, 181, III, 158). Персы поклоняются Зевсу в облике небесного свода (Ахурамазда) (I, 131), у скифов Зевс-Папей и не имеет ни кумира, ни алтаря, ни храма (IV, 59). Геракл — вообще древний египетский бог (II, 43), он тождествен финикийскому Мелькарту (II, 44), его сын Скиф — родоначальник скифов (IV, 10), "..Ассирийцы называют Афродиту Милиттой, арабы — Алалит, а персы — Митра" (I, 131). Египетский Пта — это Гефест, Нут — Латона, Гор — Аполлон и тд. (см. кн. II). Фракийская владычица (IV, 33), тождественная критской Диктинне (III, 59), есть эллинская Артемида, и она же некая Дева в Таврии, принимающая человеческие жертвы (IV, 103). Такого рода сопоставления можно было бы значительно умножить, но принцип ясен.

Подобно тому как самобытность олимпийца ничуть не противоречит столь разнородным обликам, которые он принимает у соседних народностей, он спокойно сосуществует с местными обликами своего собственного прошлого. Так, например, стогрудая Артемида эфесская легко уживается со спартанской девой-охотницей, а критский бык и додонский дуб могут быть воплощениями олимпийского Зевса.

Весь мир прошлых мифов стягивается вокруг олимпийцев, образует мир их приключений и метаморфоз, в котором они более не растворяются, от которого они свободны на олимпийском сюм-посионе. Именно таким образом эпос включил в олимпийскую общину аргивскую Геру, ионийских Афину-Палладу и Посейдона, аркадского Гермеса, древнего бога огня Гефеста, культ которого был в Афинах и на острове Лемнос. На стороне троянцев
  • главным образом бывшие малоазийские божества: эфесская Артемдда, ликийский Аполлон, фригийский Арей, древняя азиатская богиня плодородия Афродита. Сам царь богов Зевс Олимпийский проводит большую часть времени на г. Идс близ Илиона (аналог критской Иды — священной горы древнейшего Зевса), откуда он наблюдает за сражением, помогая троянцам не только потому, что он обещал матери

88

Ахилла Фетиде проучить ахейцев, но также и потому, что сам тайно симпатизирует азиатам, будучи по происхождению местным Зевсом. АХИЛЛ же, послав Патрокла отогнать троян от кораблей, молится за него древнейшему Зевсу

  • Пеласгийскому, Додонскому (Ил., XVI. 233-248).

Но все это прошлое, как мы говорили, свертывается в сугубо периферийный мир функций, атрибутов, определений, эмблем, сопутствующих предметов, существ, рассказов, эпитетов, формул, — мир, который не исчерпывает олимпийца и потому может быть еще практически бесконечно расширен в эпической импровизации. С другой стороны, этот эпически удаленный от всякого места и местного обличия олимпийский бог вносит в религиозное сознание очищающую рефлексию, отвлекая его от мифических ландшафтов, узкоплеменных подразумеваний и хтонического магизма.

Припомним снова историческую ситуацию, в которой было положено начало эпосу. Два обстоятельства способствовали этому. Крушение крито-микенской культуры с полной утратой письменности и разрушением культурных центров в результате дорийского нашествия. Память и слово эпоса были единственным местом, где хранилась эта культура, подвергаясь тем самым эпической идеализации и отвлечению.

Связанная с тем же историческим процессом ионийская колонизация малоазийского побережья Эгейского моря, начавшаяся в XI в. до н.э., вынуждала также отрывать своих богов от их "природных" мест и требовала создания особой перевозческой и переводческой формы, в которой можно было бы брать своих богов с собой и посредством которой можно было бы устанавливать их отношения с богами новых мест. Эпическое слово и стало искусственной средой, в которой могли обитать эти боги. Вяч. И. Иванов пишет об этом:

"Главная перемена в сфере религиозных представлений, определявшая общий сдвиг миросозерцания и создавшая новые основы для эпического творчества, естественно вытекала из самого факта переселения: это была утрата местных культов — верований и обрядов, непосредственно обусловленных значением издревле-заповеданных мест и их вещественных святынь"32. В таком эпическом теопоэзе эллины и научились своим богам. В саму природу этих богов входит отвлечение от места, от местного значения и местной функции. Будучи сами источником возможного мифотворчества, они надми-фичны, но не так, что получают некий особый целиком отличный от мифа статус существования, а как бы постоянно пребывая между мифами, на границе мифа, зная эту границу, но не имея никакого пространства за ней. Природа олимпийского бога — это переход и граница,

Иванов ВМ Эпос Гомера: Поэмы Гомера / Ред. A.B. Грузинский. Б.М., 1912. С. VIII.

89

Тем самым наше рассуждение вернулось к первоначально заданной проблеме перехода. Поэтому прежде чем двигаться дальше, посмотрим, как можно теперь точнее сформулировать ее.

Бруно Снелль в своей известной работе "Открытие духа" верно замечает: "Открытие духа — нечто иное, чем " открытие" Колумбом Америки: Америка существовала также и до этого открытия, но европейский дух впервые возник именно благодаря тому, что он был открыт..."33. Тут, собственно, логическая трудность. То, о чем у нас идет речь, особый "дух", возникновение или открытие которого в античной Греции и составляет нашу проблему, — это действительно такое мышление, внутренним определением которого стало как бы постоянное самооткрытие.

Более того, можно сказать, что это самооткрытие и переоткрытие составит отныне и основное содержание этого "духа", и основную форму его существования. По существу, только этот дух мог задаться вопросом о своем собственном возникновении, и любой ответ на этот вопрос будет актом его нового возникновения.

"Открытие", "возникновение", "переход" — как бы это ни называть — не представляет собой однажды совершившийся акт или даже длительный процесс, завершающийся в конце концов триумфом нового. Новое и есть само перехаживание, странствование. Его носители — странники, у которых нет своего места, но которые поэтому открывают бытие границы. Не только сама Греция по своему географическому рисунку как бы состоит из одних границ, но и "субстанция" ее культуры сложена из границ, очертаний и схем. Состояние эпической общности, по отношению к которой всякая естественно-родовая особенность оказывалась лишь искусственно импровизируемым вариантом, — стало основой всей эллинской культуры. Следует вдуматься в сущность этого искусства, чтобы понять, что качества, традиционно приписываемые античному мышлению — рационализм, рефлектизм, теоретизм, — принципиально не могут быть "естественным" даром, что они, напротив, суть следствия углубления и доведения до предела "искусственности" античной культуры. Надмифи-ческая всеобщность приобретается только за счет утраты непосредственной данности, "естественности" и бытийности мифа, хотя никакого другого "содержания",

кроме мифа, у нее нет. Теоретическое мышление не вспыхивает как откровение и не является особым природным даром, которым были наделены древние греки. Наоборот, можно сказать, что оно возникает в ситуации всесторонней обездоленности, которая только и позволяет установить отношение ко всевозможным долям.

Ситуация здесь напоминает миф, рассказанный платоновским Про-тагором, о том, как Эпиметей и Прометей распределяли дары среди

SnellB.Op.ut.S.S.

90

ых существ (Протагор, i20d—i22d). После того как Эпиметей " все естественные дары — силу, быстроту, клыки, крылья, шкуры роздал

соответствующую пищу для каждого рода, — обнаружилось, что п человеческий он ничем не украсил.

Тогда Прометей крадет уменье Гефеста и Афины вместе с огнем, потому что без гго никто не мог бы им владеть или пользоваться", и этим даром возмещает все естественные способности, поскольку огонь и искусства некоторым образом содержат их все. Впоследствии, когда искусства стали профессиями и, следовательно, как бы естественными парами, люди не могли все же защитить себя, потому что они " еще не обладали искусством жить обществом", искусством политического самоустроения.

Эллины среди своих соседей были подобны этим протагоровым "людям" среди прочих живых существ. Они не обладали техническими знаниями, которые были накоплены на протяжении тысячелетий в Вавилоне или Египте в связи с необходимостью исполнять сложные ирригационные работы. Они не обладали и тем богатством " научных" знаний в области астрономии, геометрии, искусства счета и практической механики, которые .скопили на Востоке. Они не обладали также и религиозно-практической умудренностью, свойственной восточной словесности, ее теологическим глубокомыслием и способностью к "спекулятивным" откровениям ("спекулятивность" греческой философии — принципиально иного рода). Особенность греческого духа — не в каких-то специальных открытиях, содержательных откровениях, не в создании новых знаний, навыков, и вещей, хотя и в этом нет недостатка, — его особенность — в позиции универсального отношения ко всему, в способности усваивать и производить иное как свое и вновь воспроизводить себя из иного. То, чем другие просто обладают, их "естественные" — сакральные или житейские — знания, навыки и умения, воспринимаются здесь как особые искусства, которым нужно и можно научиться с помощью единственной способности, отличающейся, однако, своего рода универсальностью. Существенно здесь не столько то, что непрерывная работа внутреннего само-образования входит в строй, в идею образованности, сколько то, что всякое непосредственно практическое отношение простого владения естественными (или магическими) силами решительно опосредуется вниманием к изначальному и универсальному. Источник греческого самоопределения, "греческий принцип", не основан ни на красоте, ни на мере, ни на рационализме и вообще ни на чем особо положительном, — он вообще не дарован, а выработан, может, даже ценой некоего разучивания, утраты каких-то "естественных даров". Эллинская способность заимствовать, усваивать, искусственно воспроизводить и тем самым видеть чужие (и свои собственные) умения (и соответствующие "умы") как виды некоего универсального, всеобщего умения предполагает некую неприспособленность (и непредопределенность) ни к чему в частности, изначальную неумелость, заставляющую всюду доходить до начал и начинать с самого начала. Именно эта изначальная неумелость делает эллинский ум изначальным, все-объем-лющим, обращенным к столь же изначальному и само-бытному бытию. Отсюда особая "поэтичность" (едва ли не сочиненность) греческого мифа, отсюда обращение мифа в "логос" и их внутреннее противоборство, отсюда же особое эстетическое качество эллинского эпоса, художественный характер эпической отстраненности, — отстраненности, способной развернуться как в трагическое удивление загадочностью человеческого бытия34, так и в философское удивление умной загадочностью самого бытия (ср. " логос" Гераклита и " эпос" Парменида).

Вернемся, однако, к Гомеру.

<< | >>
Источник: Ахутин A.B. Тяжба о бытии. —М.:Русское феноменологическое общество,1996. - 304с.. 1996

Еще по теме ТЕМНОЕ ПРОШЛОЕ:

  1. Прошлое чекиста
  2. Гнусное преступление
  3. § 1. Структурализм и постструктурализм: прошлое и будущее
  4.    Василий II Васильевич Темный
  5. Расставание с прошлым
  6. ТУМАННОЕ И ТЕМНОЕ
  7. Идеи прогрессивных мыслителей прошлого о развитии личности
  8. А. С. Табачков НАСЛЕДИЕ Ф. НИЦШЕ и ПОЗНАНИЕ прошлого: АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ и ОНТОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ
  9. ТЕМНОЕ ПРОШЛОЕ
  10. Открытость. Нелинейность. Аттракторы
  11. 1992 К современному понятию текста
  12. РЕАКЦИЯ "БЕШЕНЫХ"
  13. Вчерашние союзники сегодня
  14. Мифы и ритуалы, связанные с обретением цельности
  15. Краткий экскурс в историческое прошлое
  16. Мир средневекового геловека, даже неграмотного — мир Книги.