<<
>>

Глава 4. Вернутьс я, чтобы снова уйти...

же который раз на удивление себе я вернулась из низве- ^-^"ржения в ничто. Уставшая и обескровленная, на пределе своих жизненных возможностей я очередной раз смогла вырвать себя из пучин соприкосновения со смертью и обрести целостность.

Мое истощенное, но не сломленное я-мировоззрение, как и раньше пробуждалось, оживало и, собирая последние крупицы энергии я-сознания, пыталось организовать собственное присутствие в бытии, всеми силами закрепиться в мире реальных событий. Оно хотело жить, присутствовать в бытии, но видимо, мои дела были слишком плохи, потому что провалы в ничто становились все более продолжительными, а возвращение назад более трудным и болезненным.

Я умирала, с каждым возвращением все больше понимая этот факт. Но принять его я не могла, потому что хотела жить - сильно, жгуче, болезненно. Вот и сейчас, не успело я-мировоззрение обрести целостность, как я почувствовала, что нечто новое вкралось в мое существование - я почувствовала, что я не одна!

Понимание того, что я вообще начала что-то чувствовать, что ко мне возвращается нечто из утерянного, из ранее присутствующего в повседневной жизни, сначала накрыло, захлестнуло. Я не поверила в ощущение - вслушалась в себя, попыталась разобраться, вдруг это очередная патологичная брешь в возрожденном я- мировоззрении?

Но присутствие постороннего не проходило. Я его не видела, не слышала, но четко ощущала! Это ощущение было настолько реальным, что оторопь прошла и наступила вторая стадия - полного экстаза! Я иду на поправку, я возвращаюсь к жизни! Связь между психикой и телом начинает восстанавливаться, поэтому я буду жить! Небытие отпускает меня, и я наконец-то смогу закрепиться в бытии, раз и навсегда вернуться в мир реальных событий и дожить до седых волос.

Радость ощущения другого была настолько весомой и стимулирующей, что психика утратила контроль над ситуацией и перешла в состояние хаоса.

Круговорот мыслей, фантазий, желаний, образов, разорвал только что восстановившееся я-мировоззрение на части и унес в бездну эмоций. Только это состояние падения было иным, отличающимся от обычного низвержения в ничто. Это падение было легким и приятным, нежным и комфортным. Я не падала в бездну, я не проваливалась в предсознание, а опускалась в я- подсознание, в мир приятных ощущений, которые словно в колыбели то укачивали, умиротворяли, то будоражили, возвращали к жизни, фейерверками счастливых эпизодов прошлого встречая частицы моего разорванного я-мировоззрения. Это было опускание в блаженство, в рай. Лицо Димы до аварии - такое близкое и родное. Его первое признание в любви и мои долгие сомнения, ведь я была старше его на два года и намного опытнее в рассуждениях. Но как смешно он добивался от меня признания: цветы, полунамеки, мелкие услуги. Он был настойчив, но не назойлив, дерзок, но не нахален. И эта деликатность, смешанная с мужским упорством, настойчивостью, выдавали в нем внутреннюю силу и вызывали уважение. И я согласилась. Это был мой второй мужчина в неполные двадцать два года.

Падение в чувственность была соизмерима с падением в пуховую постель, под теплое одеяло, когда тебя обволакивает накрахмаленное белье, и ты чувствуешь легко ломающуюся целостность крахмала, таящую под воздействием тепла тела. А как пьяняще блаженна свежесть, идущая от накрахмаленной постели! Ты словно наполняешься ею, пропитываешься и начинаешь благоухать, так же как и накрахмаленная пастель...

Образами возрождались наши первые совместные дни жизни с Димой, его ребячество и моя напускная строгость. Он вел себя как шаловливый ребенок, по-доброму подшучивая надо мной и над собой, а я все это встречала с напускной строгостью, что еще больше веселило его. Он называл меня: «Моя первая школьная учительница», потому что в его памяти его первая учительница осталась строгой, но доброй женщиной, которую он часто вспоминал и почему-то сравнивал со мной. Наверное, еще и потому, что он был по-детски наивен и прост, многое прощал и не замечал.

Мы действительно подходили друг к другу: я со своей расчетливостью, практичностью и педантизмом, и он со своей энергией, неусидчивостью и великодушием. Он начинал, зажигал и воодушевлял, а я все начатое доводила до логического завершения, потому что он уже уходил дальше, он не мог собирать крупицы, ему нужно было творить масштабно, охватывать все новые и новые пространства. А мне нравилось все начатое им сохранять, оберегать и заставлять работать так, как он даже не подозревал, потому что я знала, что мало начать, нужно закончить начатое, закрепить, заставить работать в полную силу, на пределе своего совершенства. И я это умела делать, в этом была моя сила и об этом мы оба знали. Поэтому в бизнесе, мы практически не пересекались, а наоборот добавляли друг друга: он пытался творить гениальное и новое, а я все начатое им и брошенное, приводила в рабочее состояние, выжимала максимум пользы и рентабельности. Именно поэтому наши проекты всегда приносили прибыль, даже если он заблуждался и вкладывал деньги в заранее утопические идеи.

А вот и Андрюшка - его лицо предстало так отчетливо и живо, что падение вдруг прекратилось, захватывающая сказка прервалась на полуслове, разрозненные частицы я-мировоззрения в момент собрались в единый целостный организм, и я с ужасом поняла, что попалась, что здесь, на полпути между я-сознанием и я- подсознанием, окрыленная и расслабленная возникшим ощущением другого, мне придется наконец-то ответить и на этот вопрос. Я уже не могла, как раньше, отложить его «на потом», вновь спрятать в бессознательное, переключиться на другую тему, убежать от правды. Я была вынуждена предстать перед вопросом о судьбе своего сына, встретить его глаза в глаза и понять, ответить себе: жив он или погиб?

Память тут же, словно ожидала, услужливо выдала картину аварии: Дима, с упавшей набок головой, мои судорожные механические движения рукой, пытающейся поднять голову мужа и зафиксировать в привычном, вертикальном положении. Но что было слева, с Андрюшей? Чья-то невидимая рука заставляла меня изнутри следить за собой, входить в потаенные двери.

Как я не пыталась избавиться от этой участи, выйти из-под чужого контроля, отвести внутренний взор, - все было напрасно. Я прокляла то мгновение, когда заставила себя вернуться из небытия и возрадоваться жизни! Как я заблуждалась, надеясь обрести покой и полагая, что правда, запертая за тысячи замков в я-подсознании, останется там навсегда и не проявит себя. Мне вдруг стало страшно жить, потому что я поняла, почему раньше убегала от этого вопроса, почему пряталась от него и постоянно отвлекала себя постижением своего внутри. Да потому, что я знала ответ!

Фрагмент за фрагментом память доставала и предъявляла мне страшные картины того субботнего дня. Оказывается, боковым зрением я отчетливо видела, что творилось слева от меня, и возможно именно поэтому, моя рука потянулась в первую очередь к свисающей голове мужа...

- Не хочу! Не буду! - Я всеми силами сопротивлялась, билась в агонии, согласна была умереть, лишь бы не видеть предъявляемых фрагментов, лишь бы заново не испытывать тех страданий и мук, пик которых я казалось бы уже преодолела. Но, как и в первые проблески сознания в реанимации, моя психика не подчинялась мне, бунтовала, и выполняла чью-то чужую волю. Все мои усилия разбивались о глухую стену и не приводили к желаемому результату. Сломленная и подавленная чужой волей я вынужденно, фрагмент за фрагментом смотрела фильм о том, как умирал мой восьмилетний сын...

Фрагмент первый - Андрюшка смотрит влево и не видит, как кабина груженого самосвала, взрывая переднюю часть нашей машины, наезжает на его отца. Я только мгновение думала, что Дима, приняв на себя основной удар, спас нашего сына, но второй фрагмент расставил все на свои места. Я увидела, как тело Андрюшки отрывается от сидения, как его голова запрокидывается назад, а ремни безопасности прерывают этот направленный полет тела, врезаясь в детскую грудь; как голова резко подается вперед и тут же снова назад, и этого было достаточно. Андрюшка снова занял первичное положение, на первый взгляд, спасенный ремнями безопасностями, но на самом деле я отчетливо слышала, как ломались его шейные позвонки.

Громогласное эхо ломающихся шейных позвонков сына как колокольный звон набата, ударило в мои барабанные перепонки и я, оглушенная, словно контуженная, впервые призналась себе, что боковым зрением ясно видела, как справа сидел мой мертвый сын. Это был последний, третий фрагмент, который мне выдала память.

Я механически поднимала голову мужа, при этом всем своим материнским сердцем запоминая каждую черточку лица моего мертвого сына. Он сидел расслабленный, с опущенными плечами и упавшей головой, и изо рта капля за каплей стекала не то слизь, не то кровь - уже в тот момент мой взор помутнел, и я не различала красок. Вот, что пряталось в подсознании, вот что преследовало меня и заставляло убегать от реальности. Накануне тридцати трехлетия я осталась без мужа и сына, и их смерть я видела собственными глазами, их мертвые лица живыми образами стояли в моей памяти.

Понимание полного одиночества, пустоты, вдруг взорвало, подхватило и увлекло в глубины подсознания. Именно туда, где слабо чувствуется боль, где все удары судьбы - ускользающие и проникающие, где целостность внутреннего «я» распадается на многоголосье я-мировоззрения и поэтому можно устоять, выдержать безмерность свалившегося на мою женскую долю горя.

***

Это падение было последним, почему-то в этом я была уверена окончательно. Просто, я сама не хотела возвращаться. Открывшаяся правда сломила оставшуюся волю, выплеснула в грязь последние капли желания жить и, падая в ничто, я убегала от себя, от той жуткой реальности в которую попала не по своей воле.

Я долго считала, что человек - хозяин своей судьбы, поэтому всегда старалась делать ставку на рассудок, на логику поступков, их прогнозирование и планирование. Очень редко мои действия носили случайный характер: я старалась все просчитывать, соизмерять, и лишь потом только делать - в этом я видела залог своего будущего и будущего своей семьи. Но авария все перевернула и поставила с ног наголову. Произошедшая катастрофа заставила меня констатировать, что случайность - это тоже важнейшая составляющая человеческого бытия.

Планы планами, но если человеку уготована определенная участь, судьба, то он никуда от нее не денется и никогда не сможет перестраховаться. Но может, все случайности тоже закономерны, может то, что произошло со мной имеет определенный смысл и значение?

Я не знала ответа на этот вопрос, да уже и не хотела знать. Ощущение от падения в ничто было знакомым, разница заключалось только в одном, но важном - я уже не цеплялась за жизнь, потому что уже не хотела жить. Я низвергалась, практически не отслеживая фрагменты ускользающей реальности, живя только одной мыслью - я последую вслед за ними: за Димой и Андрюшей. Даже фейерверк событий, знаменующий прохождение второй стадии низвержения был связан только с этими двумя образами, без которых я не мыслила своего дальнейшего существования. Они для меня были всем - жизнью, а разве возможно жить без жизни?

Тоска за ушедшими высасывала из меня остатки сил и воли. Причем, я отметила, что падение в ничто к активности моего я-тела не имело никакого отношения - это была совершенно другая плоскость существования. Падение в ничто затрагивало только основу моей психики - я-мировоззрение. А тоска, как обнаружилось - это болезнь психики: ее сломленная воля, обреченность, покорная зависимость от обстоятельств, прогрессирующий пессимизм, отсутствие всяких желаний и целей. И именно отсутствие перечисленного лишало меня жизни.

Определенно, тоска являлась одной из самых разрушительных болезней психики, потому что именно она сковывала ее активность, гасила порывы желаний, разрушала внутреннюю структуру и нарушала функциональность. Тоска - это кариес для воли. Психика в тоске - это проржавевший механизм, лишенный активности: он не в состоянии сконцентрироваться на сознательной деятельности, на анализе проблемы, ситуации и это пугало. Я вдруг во всей полноте своего восприятия увидела свою психику скованную тоской: в ней уже не было желания бороться за свое будущее; нарушенным выглядело желание присутствовать не только для других, но даже в себе и для себя; в ней уже полностью отсутствовало величие индивидуального и потребность присутствия в жизни. Я- психика в тоске представляла собой старушку на смертном одре, знающую о своей смерти и без боли и волнений ждущую ее приход. В ней уже чувствовалась усталость от ожидания, желание завершить этот процесс как можно быстрее, потому что уже не толь- ко она устала ждать смерть, но и ее близкие, намучавшиеся с умирающей. И страшно то, что умирающая знала об их усталости, понимала свою ненужность и обременительность для них, и это еще больше заставляло ее спешить умирать. Она была вынуждена торопиться умирать не столько ради себя, сколько из-за них, из-за других, из-за тех, ради кого она жила раньше. Она призывала, подгоняла смерть, чтобы освободить их от себя, чтобы вернуть им свободу действий и облегчение, освобождение от обязанностей. И понимание того, что твое присутствие уже лишнее в бытии, что ты уже в тягость даже близким, наполняло последние мгновения жизни страшной тоской - разве стоило во имя этого жить, бороться и творить?

Когда ожидаемое не соответствует действительности, когда вместо множества людей, с которыми ты в разное время прошла по жизни, присутствуют от силы два-три человека, угасающее сознание задает всего один вопрос: зачем ты потратила на них столько времени - времени своей жизни? И на этот вопрос уже нельзя найти ответ. Поздно. И тогда появляется тоска, которая разъедает последние мгновения присутствия в бытии, разжигает боль обиды, и ты приходишь к страшному для себя выводу - по большому счету жизнь прожита напрасно. И эта мысль становится тем очевидней, чем меньше уважения тебе воздают в последнем твоем полете, чем больше ты чувствуешь свою ненужность и обременительность для окружающих, чем меньше ощущение значимости от твоего присутствия для других. Ты каждым нейроном умирающей психики ощущаешь, что ты уже вырванная страница из книги жизни. Именно по этой причине ты не наслаждаешься последними минутами присутствия в бытии, не испытываешь почет и уважение, которые, по идее, ты заслужила, а ощущаешь, что тебя словно выпроваживают из жизни, спихивают в небытие самые близкие, как казалось тебе люди. Ты уже никому не нужна в бытии, поэтому, чтобы спасти их от греха, пресечь зреющее в их мыслях преступление, ты сама спешишь быстрее уйти в небытие, призываешь смерть, чтобы не ощущать внутренней боли, не видеть пугающей пустоты в глазах окружающих, и надвигающегося отчаянья-вопрошания - когда же это все для них закончится.

А у меня даже семьи не осталось - только родители: мама и отец. Но разве их боль соизмерима с моей болью? Разве им пришлось хоронить своего ребенка и мужа? И самое главное, они уже пресытились жизнью, а я только начинала жить...

Мысли о смерти становились ближе и роднее. Мое я- мировоззрение сливалось с ними, объединялось и они становились его составной, доминирующей частью. Наверное, это и есть непосредственное соприкосновение со смертью, вхождение в нее, привыкание к ней. Только одни входят с умиротворением, удовлетворившись и насладившись жизнью, а другие находят в ней спасение, убегая от разлагающей психику тоски. Есть, правда и третьи, которых смерть забирает насильно, вырывая из жизни с корнями, как ненужный сорняк. Разница между этими тремя состояниями умирания огромная.

Дальше меня не стало. Разорванное на фрагменты я- мировоззрение уже не могло обозревать, фиксировать, анализировать. Оно превратилось в ничто, стало его частью - и это успокоило, умиротворило и подвело итог.

***

Впервые возвращение к целостности «я» было нерадостным и нежеланным. Я не понимала, почему я вернулась, кто меня вернул, ведь я уже умерла, мне нечего делать в этом мире, меня здесь никто не ждет. Я не хотела возвращаться из небытия, потому что, то, что ожидало меня в бытии граничило с нечеловеческой болью, с вселенской печалью. Сознание как механизм робко пыталось внести строгость и ясность в мои мысли, систематизировать ощущения, но я-мировоззрение впервые использовало его не по назначению - оно создавало иллюзию убегания от реальности, как искусственную преграду, недопускающую возвращение к бытию.

Мне не хотелось возвращаться в бытие, но как остаться в небытии, в котором я не чувствовала боли и была защищена от ужасных картин того страшного субботнего дня? Как убежать от действительности и не возвращаться к пониманию того, что в неполные тридцать три года я лишилась мужа и ребенка, и осталась совершенно одна? О каких перспективах можно вести речь, если мое будущее начнет строиться не на пустом месте, а на месте еще свежих могил мужа и сына, на понимании того, что у меня было прошлое, причем счастливое, прогнозируемое и полное перспектив? Как можно думать об организации новой семьи, если погибшая семья по- прежнему продолжает жить в сердце, а их образы настолько очевидны и действенны, что я обращаюсь к ним, общаюсь с ними словно с живыми людьми?

Разъедаемая тоской и слабостью, я не могла представить, как я смогу лечь в постель с другим мужчиной, не Димой? За десять лет я не знала никого кроме Димы, поэтому в моем представлении существование мужчин сводилось только в один образ - моего погибшего мужа. Любой мужчина примерялся и будет примеряться к образу Димы. Но ведь он не будет Димой, поэтому для меня он никогда не станет мужчиной - единственным, незаменимым, надежным.

А ребенок? Как я смогу выносить в себе ребенка не Андрюшку? Восемь лет я пестовала своего мальчика, выращивала его, формировала в нем мужчину, хватит ли у меня сил повторить этот путь? Не буду ли я видеть во втором ребенке Андрюшку, хотя на самом деле он не будет Андрюшей, потому что в нем не будет крови Димы? Смогу ли я адекватно относиться к ребенку, в котором не будет присутствовать Дима? А вдруг он не станет напоминать мне Андрюшку, хватит ли у меня терпения и объективности мириться с его особенностями, которых не было в моем погибшем сыне?

Господи, где справедливость? Как можно продолжать жить, если каждую секунду ты понимаешь, что возможно, твое присутствие в жизни не слишком справедливо? Почему в живых осталась именно я, почему не Дима или Андрюшка? Если наша семья чем-то не понравилась кому-то на небесах, то, возможно, справедливей чтобы ушли из жизни я с Димой, а Андрюшка остался жить, ведь это ребенок, которому не исполнилось и восьми лет!

Вопросы наседали, давили, ломали, но почему-то я- мировоззрение не разрывалось, не проваливалось в ничто. Раньше низвержение в ничто вызывали гораздо меньшие эмоциональные проявления, но сейчас почему-то я оставалась присутствовать в бытии и никак не могла забыться, убежать, спастись в безликом покое небытия. Всеми оставленная, брошенная, разрываемая сомнениями и разъедаемая тоской, я оставалась во власти нечеловеческой боли, окруженная нерадостными картинами своего настоящего.

И это уничтожало, разрушало изнутри.

Впервые мое целостное «я» предстояло давлению эмоций. И это было новое для меня состояние - противостояния, когда единая структура моего я-мировоззрения открыто противостояла давлению чувственно-эмоциональной составляющей психики. Впервые, я столь ощутимо и наяву встречала боль такого масштаба. И это противостояние началось. Снова невидимая сила выдернула меня из круговорота событий и поставила в стороне наблюдать за происходящим. И со стороны, как простой зритель, я наблюдала за противостоянием своего внутреннего «я» с чувственноэмоциональной составляющей собственной психики. Я своими глазами, фрагмент за фрагментом, отслеживала, как основа моего внутри крошится и ломается под воздействием более древних, природных сил, как моя индивидуальность разрушается коварным сплетением чувств и эмоций. Это было страшное, истощающее и незабываемое противоборство: с одной стороны, на первый взгляд, хрупкая, стержнеподобная структура я-мировоззрения, с другой стороны, бушующий поток чувств и эмоций, который реальными картинами прошлого наваливался на я-мировоззрение, обхватывал его со всех сторон, давил, рвал, пытался смести и разрушить.

Я понимала, что речь идет о моем будущем: если я не выстою в этом противостоянии, если боль сломает, разрушит, то в лучшем случае жить мне все оставшиеся годы на коленях, с полуразрушенным внутренним «я», со сломанной психикой. В таком случае, лучше смерть - не по мне жить раздавленной и сломленной. Если же устою, отстою свое право на целостность, то, возможно, и появится у меня будущее, удастся преодолеть разъедающую силу тоски, вдохнуть в я-тело жизнь, и за оставшиеся годы присутствия в бытии внести свою лепту в совершенство цивилизации.

Но в сложившейся ситуации я ничем не могла помочь своему внутреннему «я», потому что была полностью изолирована от этого неравного противостояния и только наблюдала со стороны, с волнением и обреченностью ожидая своей участи. Это страшно, действительно страшно пассивно наблюдать за тем, как решается твоя судьба, причем, на глазах, во всей очевидности. Я видела какие нечеловеческие нагрузки испытывала моя внутренняя система взглядов: ведь чувства и эмоции, навалившиеся на нее были не просто грубой физической силой, это был поток реальных, живых событий, который в принципе и составлял основу самого я- мировоззрения. Это были реальные фрагменты моей прошлой жизни, причем фрагменты не худшие, а лучшие, наиболее радостные и счастливые, словно отобранные, сортированные чьей-то заботливой рукой. Мою внутреннюю систему взглядов окружила не просто сила, а фрагменты самого я-мировоззрения, его составляющие, на которые, как правило, оно распадается в падении в ничто. И этот навалившийся поток реальных событий моей прошлой жизни призывал я-мировоззрение не просто сломаться или подчиниться - все было гораздо сложнее - он призывал к соучастию в этих реальных событиях. Он пробуждал в я-мировоззрении такие же самые события и пробужденную информацию пытался объединить со своей. Он призывал мое мировоззрение к соучастию в реальных событиях, к взаимопониманию, взаимосогласию, к сосуществованию. Он призывал к моей совести, пытался пробудить во мне милосердие, жалость, участие, потому что, то, что я видела, это было лучшее из моей жизни. Из глубин подсознания, такие близкие и родные лица Димы и Андрюшки манили меня за собой, влекли к себе, звали в свой мир. Они проходили мимо меня и через меня, каждым фрагментом моей жизни соприкасаясь с моим внутренним «я», увлекая за собой, призывая следовать за ними. Их ласковые прикосновения, теплота тел, пьянящий родной запах волос, были настолько ощутимыми и действенными, что пробуждали во мне реальные картины прошлого, виртуальные образы неотличимые от реальных.

И мое сердце разрывалось от боли и тоски. Чья-то безжалостная рука то сжимала его, раздавливая, то, видимо не удовлетворившись силой моего страдания, наотмашь бросала об асфальт, пытаясь ударами причинить еще большую боль, вызвать еще более сильные страдания.

Навалившийся на мое внутреннее              «я»              чувственно

эмоциональный поток пытался как можно прочнее переплестись с пробужденной в я-мировоззрении информацией, срастись с нею, чтобы при первой же возможности, наверняка вырвать ее из системы, разрушить состояние целостности и монолитности я-мировоззрения и превратить его в такой же поток непрерывно движущихся разобщенных фрагментов. И что можно было противопоставить этому живому потоку лучших событий моей жизни? Как можно было отвергать столь близкие и родные мне образы мужа и сына?

Вот Андрюшка счастливо сосущий мою грудь - и ощущение целостности с ним, объединение единым природным материнским инстинктом меня накрыло, придавило и одновременно вдохновило. В этот момент мы были с ним единым организмом, до краев заполненным счастьем и жизнью - мы действительно жили! Но это целостное ощущение единства и жизни взорвало в я-мировоззрении определенные зоны нейронных объединений памяти, извлекло типичную информацию, обнажило и присоединило к себе. События стали восприниматься в еще более реальном свете - это уже были не просто образы и ощущения, это была моя настоящая жизнь! Я словно вернулась в тот период времени и сама присутствовала там! Да-да, находясь на больничной койке в беспомощном состоянии растения, я реально присутствовала в своем далеком прошлом, и меня это, с одной стороны, возрождало, наполняло чувствами и эмоциями, связью с жизнью, но, с другой стороны, я понимала невозможность такого присутствия, нереальность происходящего, потому что я это уже проживала, это уже случалось со мной ранее, а сейчас Андрюшки уже нет - он мертв.

Но последняя мысль не могла закрепиться: она отскакивала, ускользала от меня, поток чувств не хотел с нею мириться, соглашаться. То первое желание оставаться пусть в нереальном мире, но счастливом, наполненном жизнью и энергией, начало преобладать, заглушать состояние объективной реальности. Я-мировоззрение часть за частью разъединялось, расслаивалось, становясь все тоньше, слабее, обнаженнее перед силою потока. Его монолитная информационная основа раскалывалась, крошилась, не в силах отличить реальные события от виртуальных, и с каждым мгновением все меньше оставалось шансов на возрождение, на обретение единства и целостности. Как только тот или иной фрагмент чувственноэмоционального потока находил отзвук, соучастие в я- мировоззрении, он переплетался с ним, прочно объединялся и мгновенно с корнями вырывал его, тут же исчезая в небытии. А я- мировоззрение становилось еще более беспомощным, незащищенным, хрупким и растерявшимся, перед этим неравным и нечестным противостоянием.

А вот снова Андрюшка в модных штанишках и красивой яркой рубашке пытающийся на свою первую годовщину уверенно пройтись по комнате - и ревущая от возбуждения, подвыпившая компания близких и родных мне людей. Он прошел, и я как мама, была переполнена гордостью за своего сына, потому что именно он это сделал, мой сын! И это чувство материнской гордости было тоже настолько реально, присутствие в прошлом было столь очевидным, что еще один кусок целостного я-мировоззрения откололся и унесся в глубины ничто.

Со стороны я видела, что мое я-мировоззрение медленно погибает, склоняясь в сторону присутствия в небытии, при этом не потому, что ему было там комфортно и лучше, а потому что оно перестало различать события виртуальные и реальные. Оно перестало воспринимать ход реальных событий, потому что почти полностью было вовлечено в чужую игру - в мир виртуального существования. Мир небытия словно вошел в мое бытие и смешал прошлое с настоящим, реальное с фантазиями, прожитое с надуманным. Я уже не могла отличить события идущие из глубин небытия от событий привязывающих меня к бытию. Присутствуя в бытии, я наблюдала события, которые не могли в нем происходить, потому что явно принадлежали небытию - только в небытии я встречала такие ускользающие и незакрепляемые образы и столь глубокую, иносказательную содержательность. Но я не была в небытии, потому что чувствовала свою привязанность к бытию хотя бы в том, что могла наблюдать и оценивать факт своего наблюдения. В небытии осуществлялось просто обозрение, в котором я не могла видеть себя со стороны и давать оценку собственному присутствию, потому что в небытии я-мировоззрение эти действия не могло осуществлять в принципе, так как было лишено активности я-сознания и сковано, до минимума ограничено в своих действиях.

Ускользающее и неуловимое понимание происходящих событий извращало сам факт присутствия, делая его неопределенным и зыбким. Я точно присутствовала, но где, в каком мире: бытия или небытия? Это непонимание, утеря точек отчета, смешение критериев оценки привело к какой-то внутренней перегрузке - сумасшествию. Видимо, что-то надломилось в моей психике, что-то отключилось или, наоборот, включилось как самосохранение, потому что, когда критерии оценки присутствия в бытии и небытии перемешались окончательно, и разобраться в них стало невозможно, изменилось течение событий, поменялся ракурс обозрения и содержание происходящего. Если раньше я могла с точностью установить присутствие собственного «я» в бытии или в небытии, то сейчас граница между бытием и небытием не просто стерлась - эти два мира словно объединились и открыли свои просторы для обозрения и существования. Если до не давнего времени моя я-психика могла анализировать себя и свою структуру только присутствуя в бытии, в состоянии бодрствования и целостности, и в этом случае я понимала, что я живу, присутствую для себя и для других, то сейчас я обозревала события, которые к бытию никакого отношения не имели. Передо мной открылась способность обозревать небытие: его глубины и масштабы!

Я не просто перестала ощущать переходы из небытия в бытие и обратно, я их не замечала, потому что основа моей я-психики - я-мировоззрение, оставалось целостным и нетронутым как в бытии, так и в небытии. Мое внутреннее состояние словно законсервировали, вывели в константу, потому что я перестала испытывать, что положительные, что отрицательные эмоции как в бытии, так и в небытии. Внутри моей психики словно что-то отмерло, отключилось - как и я-тело, моя психика стала безучастна и невосприимчива к происходящим событиям. Словно околдованная или завороженная она потеряла способность к эмоциям и чувствам, но взамен получила возможность обозревать небытие, присутствовать там, где способность что-либо ощущать и эмоционально реагировать обернулась бы для нее крахом: невозможно ощутить безмерность, глубину и масштаб небытия. Ощущение столь грандиозного и великого не просто бы подавило и притупило внутреннее содержание я-психики, а, наверное, уничтожило и раздавило всю ее внутреннюю структуру. Одно дело воспринимать падение в ничто и соприкосновение со смертью разорванными фрагментами я- мировоззрения, совершенно другое воспринимать первозданность существования девственно хрупкой и совершенно для этого не предназначенной структурой целостного я-мировоззрения.

Мне впервые открылось обозрение небытия - здесь все было ново: масштабно, глубоко и солидно. Я впервые отчетливо, словно наяву, начала различать события, которые происходили в основе человеческого существования. Причем, я видела их не фрагментами своего разорванного я-мировоззрения, а пусть потрепанным, истончавшимся, но целостным внутренним «я». Открывшиеся глубины представляли собой настолько фантастическое зрелище, что я забыла о своем земном несчастии, о свалившемся горе и о глупых сомнениях - возвращаться или не возвращаться в бытие. Я с жадностью начала обозревать открывшееся течение небытия, поток первозданного и определяющего...

<< | >>
Источник: Базалук О. А.. Сумасшедшая: первооснова жизни и смерти: Монография.              / Олег Базалук. — К.: Кондор,2011. — 346 с.. 2011

Еще по теме Глава 4. Вернутьс я, чтобы снова уйти...:

  1. Глава XI КТО ЭТОТ НАСЛЕДНИК? 106.
  2. Глава 15. Конечная фаза войны. Декабрь 1938 года – март 1939 года
  3. Содержание
  4. Глава 4. Вернутьс я, чтобы снова уйти...
  5. Глава 5. Сумасшествие, как возможность обозревать небытие
  6. Глава 10. Сумасшедшая: бред первый
  7. Глава VII ОБРУЧЕНИЕ И СВАДЬБА
  8. Глава II ЭКОЛОГИЯ
  9. ГЛАВА I ГОЛ 1917-й. Интервенция. Приморье. Приамурье. Забайкалье
  10. ГЛАВА 3 ГОА 1939-Й. Необъявленная война в пустыне. Река Халхин-Гол
  11. ГЛАВА ШЕСТАЯ ЦИНЬ ШИ-ХУАН БЭНЬ ЦЗИ - ОСНОВНЫЕ ЗАПИСИ [О ДЕЯНИЯХ] ЦИНЬ ШИ-ХУАНА1