<<
>>

7 (14). ГЕГЕЛЬ — ШЕЛЛИНГУ Чугг близ Эрлаха, через Берн, 30 августа [17]95 г.

Подарок, который ты мне прислал, мой друг, и твое письмо очень меня обрадовали, доставили мне величайшее удовольствие, и я в высшей степени обязан тебе. Просто не могу описать тебе все, что я при этом думал и чувствовал.

Твое первое сочинение, которое представляет собой попытку проследить основания философии Фихте, и отчасти мои собственные догадки позволили мне проникнуть в твою мысль и следить за ее ходом в значительно большей мере, чем я это был в состоянии сделать, когда получил твое первое сочинение, содержание которого стало мне более ясным благодаря твоему второму сочинению1.

Когда-то у меня было намерение в какой-нибудь статье выяснить себе, что может значить приближение к богу, и мне представлялось, что в такой статье удастся найти удовлетворительное объяснение постулата, согласно которому практический разум управляет миром явлений, и других постулатов. И то, что носилось передо мной в неясном и неразвитом виде, блестяще прояснилось теперь лишь благодаря твоему труду и предстало во всем своем великолепии. И если не теперь, то со временем все поблагодарят тебя — я же благодарен тебе уже теперь — все, кому дороги науки и преуспеяние мира. Но вот что будет мешать тебе быть понятым, а твоим рассуждениям проложить себе путь: люди ни в коем случае не пожелают расстаться со своим пе-Я. В моральном отношении люди боятся ясности и борьбы, которая может затронуть приятную им систему удобств. Они, правда, усвоили у Канта, что прежнее доказательство бессмертия, доказательство онтологическое и т. д., не выдерживает критики (они сочли это раскрытием какого-то искусственного заблуждения, см. стр. 17 твоего [первого] сочинения), но они еще не поняли, что неудачи этих приключений разума и выхода его за пределы Я коренятся в его собственной природе. Поэтому у них ничего не изменилось даже в их трактовках того, что свойственно богу; только иначе закладывается основа, и эти свойства бога все еще являются (как говорится где-то у автора «Жизненных путей») той отмычкой, с помощью которой эти господа отпирают все замки.
Если они не уразумеют этого благодаря странице 103 твоего сочинения (они слишком ленивы, чтобы самим сделать соответствующие выводы, им необходимо все разъяснять totidem verbis2), то они — capita insanabilia [неизлечимые умы].

Рецензент твоего первого сочинения в «Tubinger gelehrte Zeitung» — по всей вероятности это Абель — во многих других отношениях человек весьма уважаемый, но у него все же не хватило достаточной глубины мысли, если он решил, что нашел в этом сочинении объективный тезис как главный. А с бесстыжим рецензентом из «Философских анналов» Якоба ты разделался, как он того заслуживает. Якоб, верно, захочет выйти в дворяне через философию Фихте, как Эберхард вышел через философию Канта, и тогда их с помпой разрекламированные журналы постигнет одна судьба.

Мрачные перспективы, которые ты предсказываешь для философии в своем письме, нагнали на меня грусть. [На этом месте полторы строчки почти не поддаются прочтению из-за вписываний Шеллинга. Начало этих строк примерно такое: «Ты говоришь, что у тебя много сомнений и что ты вновь должен был бы...» Далее следует:]

Ты не смотришь на последствия, которые могут быть вызваны непониманием твоих основных принципов. Ты молча бросил свое творение в бесконечность времени: я знаю, что ты презираешь гримасы, с которыми встретят тебя здесь и там. Но если речь идет о других, тех, кто дрожит от страха перед твоими выводами, то для таких твое сочинение все равно что не написано. У твоей системы будет судьба систем всех тех мыслителей, ум которых опередил веру и предрассудки своего времени. На них клеветали и их опровергали исходя из своей системы; тем временем научная культура спокойно шла своим путем, и толпа, которая лишь плывет по течению, с изумлением обнаруживала, что труды, которые она на основании споров понаслышке считала давным-давно опровергнутыми заблуждениями, если они вообще попадались ей на глаза, вдруг оказываются господствующими системами времени. Мне вспоминается мысль, высказанная одним репетитором о тебе прошлым летом: что ты слишком просвещен для нашего столетия и что твои принципы будут кстати только в следующем столетии.

Это суждение в отношении тебя мне кажется вздорным, но оно характерно для человека, которому это пришло в голову, а также для большой группы тех людей, которые считают неприличным воз- выситься над господствующим уровнем образованности своего века, своего круга иди своего государства, над общим уровнем и тешат себя приятной надеждой на то, что все придет со временем и что у них будет еще достаточно времени сделать шаг вперед; или — еще лучше того — они надеются, что общее течение захватит и их. Нет, сами поднимайте ноги, господа!

Тот дух, который желало ввести предыдущее правительство, я сразу узнал в твоем описании; он коренится в лицемерии и трусости (как следствиях деспотизма) и сам порождает лицемерие. Это дух, который не может не царить при любой форме государственного устройства, которой взбредет в голову мысль проверять сердца и почки своих граждан, а добродетельность и набожность сделать масштабом оценки заслуг и распределения чинов и должностей. Я глубоко чувствую всю плачевность такого состояния, когда государство цроникает в сокровенные глубины нравственности с намерением направлять ее; состояние это остается плачевным и в случае, когда государство руководствуется добрыми намерениями, но оно бесконечно печальнее, когда у кормила власти стоят лицемеры; последнее неизбежно должно произойти, если даже в начале намерения были добрыми. Этот дух, по всей вероятности, повлиял и на коллегию репетиторов, которая, если бы она состояла из хорошо устроенных умов, могла бы принести некоторую пользу.

Ты напрасно стал бы ждать моих замечаний по поводу твоей работы. Здесь я — только ученик; я пытаюсь проштудировать «Основания» Фихте. Я позволю себе только одно замечание, пришедшее мне на ум, чтобы ты увидел мою добрую волю в том, что касается твоей просьбы о замечаниях. В § 12 своего сочинения ты наделяешь Я атрибутом как единственную субстанцию. Если субстанция и акциденция — парные понятия, то, как мне кажется, понятие субстанции не может быть применено к абсолютному Я, но может быть, по-видимому, применено к эмпирическому Я, как бывает в самосознании.

Но что ты действительно говоришь не об этом Я (соединяющем высший тезис и антитезис), в том меня убедил предыдущий параграф, в котором ты приписываешь Я неделимость — предикат, который можно приписать только абсолютному Я, но не Я, имеющему место в самосознании, в котором Я утверждает себя лишь как часть своей реальности.

О твоей диспутационной работе3 я мог бы написать тебе, что я радуюсь тому более свободному духу высшей критики, которая царит в пещ тому духу, который, как я и ожидал, невзирая на почтенность имен, охватывает своим взором целое и не считает священными какие-либо слова. Кроме того, могу еще сделать комплименты твоему остроумию и учености. В твоей диспутационной работе я нашел подтверждение одному своему давнему подозрению, а именно, что и для нас, и для человечества была бы большая честь, если бы официальной системой веры стала какая-нибудь — любая — ересь, проклятая собором и символами веры, нежели ортодоксальная система.

Мне жаль Фихте; на его пути встали пивные кружки и шпаги членов студенческих корпораций. Он бы, пожалуй, добился большего, если бы оставил им их невежество и грубость и привлек к себе тихую, но избранную горстку. Вообще же просто позор, как обращаются с ним и с Шиллером мнимые философы. Боже мой, что за буквоеды и рабы они к тому же!

Каждый день я жду, что получу журнал Нитхам- мера и порадуюсь особенно твоим статьям. Твой пример и твои усилия вновь ободряют меня в попытках насколько возможно идти в ногу с образованностью, достигнутой нашим временем.

Гёльдерлин, по слухам, был в Тюбингене. Наверное, вы проводили вместе приятные часы; как бы я хотел быть третьим!

О моих работах не стоит даже говорить. Может быть, через некоторое время я пришлю тебе план одной вещи, которую я намерен разработать4, причем со временем, между прочим, буду просить о дружеской помощи и по части истории церкви, в чем я очень слаб и относительно чего я лучшие советы смогу получить у тебя.

Так как ты скоро покинешь Тюбинген, то напиши, пожалуйста, о том, что ты намерен делать, о своем будущем местопребывании и вообще о всех своих делах. Прежде всего, ради себя и твоих друзей, береги свое здоровье; не скупись на время, необходимое для отдыха. Сердечный привет моим друзьям. В следующий раз приложу письмо для Ренца, сейчас же оно задержало бы отправление этого письма. Передай ему от моего имени привет, если будешь писать! До свидания, пиши скорее! Ты не можешь себе представить, какая для меня радость время от времени получать весточку от тебя и моих друзей в моем одиночестве.

Твой Гегель 8

<< | >>
Источник: Георг Гегель. Работы разных лет в 2-х томах. Том 2. Серия: Философское наследие; Изд.: Мысль, Москва; т.2 - 630. 1971

Еще по теме 7 (14). ГЕГЕЛЬ — ШЕЛЛИНГУ Чугг близ Эрлаха, через Берн, 30 августа [17]95 г.:

  1. 7 (14). ГЕГЕЛЬ — ШЕЛЛИНГУ Чугг близ Эрлаха, через Берн, 30 августа [17]95 г.