<<
>>

§ I. Обзор литературы

На истории изучения церковного устава князя Владимира лежит печать взглядов тех исследователей, которые принципиально- не допускали возможности издания подлинного памятника, регулирующего отношения между церковью и государством при князе Владимире.

Только сравнительно малочисленные исследователи настаивали на подлинности данного памятника.

Впервые возбудил вопрос об Уставе Владимира Карамзин в своей «Истории государства Российского» \ Кроме тех списков памятника, которые были изданы до него, историограф напечатал список из Синодальной Новгородской Кормчей. Он отдал решительное предпочтение списку Новгородской Кормчей, считая его списком не только наиболее близким к первоначальному подлиннику Устава, но даже вообще самим «подлинником».

Рассматривая этот первоначальный список, Карамзин пришел к выводу, что Устав Владимира является позднейшим подлогом, автором которого является составитель иЛи переписчик Новгородской Кормчей.

Основания, которые побудили Карамзина заподозрить подлинность Устава, следующие: 1. Хронологическая несообразность в тексте Устава, заключающаяся в том, что Владимир в предисловии к Уставу говорит, что патриарх Фотий дал ему первого митрополита Леона, а между тем Фотий умер за 90 лет до Владимира. 2. Противоречие между Уставом Владимира и Русской Правдой. В Уставе сказано, что тяжбы детей и братьев о наследстве подсудны духовенству, в Русской же Правде говорится, что наследственные дела обсуждаются князем.

С возражениями Карамзину против двух выставленных историографом опровержений подлинности Устава выступил митрополит Евгений 133. Он, прежде всего, замечает, что «действительно первое крещение России было при патриархе Фотии и императоре Василии Македонянине и первый прислан был митрополит Михаил, которого ошибочно здесь назвал писец или поправщик Леонтием, или хотя Леонтий прислан и ее от Фотия патриарха, но Фотий был утвердитель восточного православия против западной церкви, а с сим православием принято крещение и церковный номоканон Владимиром».

С другой стороны, говорит далее митрополит Евгений, «есть список Устава (им затем изданный из Кормчей Соф. № 1173, в приб. стр. 8—9) гораздо кратчайший» и потому может быть ближайший к подлиннику, без включения имени патриарха Фотия и митрополита Леон* тия. Что же касается второго доказательства подложности Устава, выставленного Карамзиным, Ихменно противоречия между ним и Законом Ярослава (Русской Правдой) в отношении юрисдикции по делам о наследстве, то «еще неизвестно, — говорит Евгений, — Ярославов ли этот закон; а если был Ярославов, то значит только отмену закона отца его».

Митрополитом Евгением начинается длинный ряд писателей (Погодин, Калачов, Неволин, Макарий, Мысовский, Срезневский, Иловайский и др.), которые стоят на его точке зрения по вопросу об Уставе и полемизируют с Карамзиным. Один только Рейц присоединяется к последнему, увеличивая его доводы соображением о не* возможности существования в эпоху князя Владимира тех культурных благотворительных учреждений (больниц,, гостиниц, стран- ноприемниц), о которых говорится в Уставе.

Погодин, присоединяясь к Евгению в защите подлинности Устава, к доводам последнего прибавил целый ряд летописных и других свидетельств, которые, по его мнению, доказывают, что если не сам Устав, то его основные положения были известны в глубокой древности и поэтому могут быть приписываемы с достаточным основанием князю Владимиру \

Калачов134 впервые привлек к вопросу об уставе Владимира памятники, находящиеся с ним в тесной связи и являющиеся его переделками и переработками, а именно, так называемое «Правило Законно о церковных людях» и «Сий ряд и суд установили первии князи», так и Уставы других князей.

Калачов все известные ему списки Устава делит на четыре различных редакции. Он далек от мысли отрицать подлинность Устава; по его мнению, «изменения текста, которые наблюдаются в большом разнообразии и иногда носят характер грубых несообразностей, не только не могут служить несомненными, как это часто думают, признаками подложности памятника, но, напротив, указывают лишь на то, что Устав был в постоянном употреблении и для того подновлялся сообразно временным и местным обстоятельствам».

Значительно обстоятельнее и подробнее, чем кто-либо до сих пор, коснулся вопроса об Уставе Владимира Неволин, подвергший в своем известном труде «О пространстве церковного суда в России до Петра Великого» критике княжеские уставы—основные источники нашего древнего церковно-судебного права. Прежде всего Неволин попытался установить основные редакции Устава.

Он насчитывает две: так называемую короткую и пространную. Установив редакции, Неволин обращается к вопросу, Какую из них нужно считать древнейшей и наиболее приближающейся к первоначальному подлиннику Такой он считает краткую. Во-первых, потому, что в ней нет того места, где от имени Владимира говорится, будто он принял крещение и митрополита от «патриарха Фотия», нет этих слов, которых не мог писать Владимир. С другой стороны, побуждает считать его короткую редакцию «за наиболее близкую к первоначальному подлиннику и то соображение, что если предположить, что короткая редакция произошла посредством сокращения пространной, то непонятно, почему при этом сокращении выпущены были некоторые важные и существенные слова; между тем все становится понятным, как скоро мы принимаем, что пространная редакция принадлежит позднейшему времени и произошла посредством распространения короткой редакции» 2.

Что же касается вопроса о подлинности Устава, то взгляды Неволина на этот счет могут быть формулированы следующим образом. Он указывает, что если считать все дошедшие до нас редакции результатом пополнения первоначальной основы новыми постановлениями или пояснениями, то все возражения против подлинности, выставленные Карамзиным и Рейцем, в сущности мало затрагивают первоначальный подлинник Устава; возможно, что они касаются лишь позднейших наслоений. Он подробно и беспристрастно анализирует по существу все эти доводы и опровергает их, не признавая, впрочем, и доводов в пользу подлинности Устава, выставленных митрополитом Евгением, Розенкаміпфом и Погодиным, решающими.

Кроме установления этих общих точек зрения на Устав Владимира, Неволин многое сделал для объяснения этого памятника; так, в обширных примечаниях он дает комментарий к словам и выражениям Устава. Этот комментарий и до сих пор не утратил своего значения.

Митроіполит Макарий 3 коснулся вопроса об Уставе Владимира сперва в «Очерке истории русской церкви в период дотатарский» и затем пересмотрел его снова в «Истории русской церкви».

К этому времени число известных в литературе и изданных списков Устава было значительно больше, нежели у его предшественников.

Все списки Устава Владимира Макарий делит на три фамилии, или редакции: краткую, среднюю и обширную. Кроме них, он принужден признать существование еще четвертой, так называемой обширнейшей редакции.

т К. Неволин, Полное собрание сочинений, т. VI, М., 1850. 2

Там же, стр. 294. 3

М а к а р и й, митрополит,, Очерк историй церкви в период Дотатарский (СПБ, 1847) и История русской церкви, т. I, изд. 2-е, СПБ, 1868.

Что же касается вопроса о том, какую из трех редакции признать наиболее приближающейся к подлинному Уставу, то Макарий, признавая, что этой редакцией могла быть короткая, а обширная, следовательно, возникла через прибавление, все же решился признать более приближающейся к первоначальному виду обширную редакцию

Конечно, Макарию пришлось коснуться и вопроса о подлинности Устава, и здесь он решительно становится на сторону защитников его подлинности, которая, по его мнению, подтверждается двоя- ІЧОГО рода свидетельствами,—внешними и внутренними. К числу внешних свидетельств существования Устава в древнее время Макарий относит существование древних княжеских уставов и так называемые послания неизвестного владимирского епископа владимирскому князю, внуку Александра Невского, относящиеся, вне всякого сомнения, к XIII в., где приводятся нормы, тождественные с нормами Устава Владимира, а соответствие этих норм тогдашнему правовому положению церкви является неопровержимым внутренним доказательством подлинности Устава 135.

Нельзя не отметить, что Макарий сделал шаг вперёд в изучении вопроса по сравнению со своими предшественниками: так он впервые прибегает к обстоятельному анализу составных частей Устава.

После Макария и других писателей, разделявших его взгляды, мы наблюдаем шаг назад в деле изучения памятника. Вопрос, который уже у Неволина и Макария представляется достаточно сложным, здесь начинает приобретать примитивную простоту эпохи Карамзина; выводы становятся категорическими, доказательства пре- зумптивными, основные точки зрения на памятник явно тенденциозными.

Возвращение к взглядам Карамзина по вопросу о происхождении Устава и его подлинности было начато Голубинским136.

Голубин- скнй, не прибегая к подробному рассмотрению взаимоотношений редакций друг к другу и не обсуждая мнений, к которым пришли исследователи до него, со всей решительностью утверждает, что основным списком Устава князя Владимира является список, которому уделил внимание уже Карамзин, список Синодальной Новгородской Кормчей. Этот список представляет собой, по его мнению, оригинал или подлинник Устава, т. е. этот так называемый Устав в том его виде, в каком он вышел из рук неизвестного автора 137.

Примыкая к мнению Карамзина по вопросу о первоначальном списке Устава, Голубинский должен был разделить и его взгляды на вопрос о подлинности памятника. Рассматривая список обширной редакции, признанный им первоначальным подлинником, Году- бинский, конечно, должен был усмотреть в нем целый ряд противоречий, анахронизмов и других несообразностей, отмеченных Карамзиным и Рейцем, и принужден был счесть их за признаки подложности Устава. Но, не удовлетворяясь тем, что было сделано до него в этом отношении, Голубинский присоединяет целый ряд и других признаков, им специально придуманных.

Благодаря авторитету Голубинского его основная точка зрения на происхождение Устава, с его крайне примитивными приёмами,, с которыми он подходит к разрешению вопроса, нашла сторонников и продолжателей в русской исторической науке, из коих на первом месте стоит Суворов.

Отрицая подлинность Устава вместе с Голубинскнм, Суворов стремится приурочить возникновение его к такой эпохе, которая представлялась бы наиболее благоприятной для проникновения в русскую церковную жизнь и русское церковное право католического влияния. Этой эпохой, по мнению Суворова'138, был конец XIV в., когда Западная Русь подпала под власть католических, литовских и польских государей.

Исчерпав доказательства в пользу происхождения Устава в конце XIV в., Суворов переходит к обсуждению вопроса о влиянии на него западнокатолического права, которое, по его мнению, отразилось в следующих институтах этого памятника: церковной десятине, патронате церкви над церковными и богаделенными людьми, в церковном надзоре над правильностью мер и весов.

В частности, корней церковной десятины, дарование которой в Уставе приписывается Владимиру, следует искать в той десятине, которая была дарована европейскими варварами при своем крещении, а патронат над богаделенными людьми следует поставить в связь с патронатом католической церкви над personae mi9erabiles 139.

Суждения Суворова о происхождении Устава ввиду явной их тенденциозности являются одними из самых неудачных в истории вопроса. Неудивительно, что они подверглись решительной критике со стороны Павлова 140. Он шаг за шагом разбивает доводы Суворова и показывает, насколько шатко было его оригинальное построение; с большей энергией Павлов протестует и против утверждения Суворова, что в Уставе Владимира и Ярослава следует видеть влияние западного права. По его мнению, древнерусская десятина произошла от местной государственной десятины, установленной, быть может, еще в эпоху призвания князей из-за моря. Что же касается патроната над церковными людьми, то Павлов ставит его в связь не с патронатом над personae miserabiles западной церкви, а с ксенодохиями, гипподохиями, орфонотрофиями и тому подобными благотворительными учреждениями, которые, по византийским церковным и государственным законам, все находились в ведении византийской иерархии

Несмотря на то, что труд Павлова является критическим по преимуществу, тем не менее из него можно уяснить и основные его точки зрения на происхождение Устава и другие вопросы. Пови- димому, он также отрицает подлинность Устава, подобно Карамзину, Голубинскому и Суворову, с которыми он полемизирует; однако различие между ними и Павловым заключается во взглядах на лерво- начальный вид Устава. Карамзин и другие считают первоначальным видом Устава список обширной редакции Синодальной Новгородской Кормчей, тогда как Павлов высказывает оригинальное и до сих пор в исторической литературе не встречавшееся мнение, что первоначальной формой Устава является анонимная историческая запись, которой затем был придан вид грамоты, писанной от лиц& князя Владимира. Время происхождения Устава Павлов отодвигает во всяком случае к XIII в.141.

После Павлова вопрос об Уставе Владимира не получил дальнейшего развития в русской исторической науке вплоть до наших «Исследований по истории русского права» 142. В учебной литературе (по церковному праву, церковной истории, русской истории и истории русского права) мы находим повторение взглядов, отмеченных в нашем обзоре; иногда повторяются взгляды Карамзина и Голу- бинского, и Устав признается позднейшим подлогом, иногда— взгляды Неволина и Макария, и защищается его подлинность, но чаще всего делается различие между подлинностью постановлений* содержащихся в Уставе, и подлинностью Устава как письменного акта, в котором эти постановления передаются.

<< | >>
Источник: С.В.ЮШКОВ. КУРС ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА СССР / Общественно политический строй и право Киевского государства. 1949

Еще по теме § I. Обзор литературы:

  1. § 1. Историографический обзор
  2. § I. Обзор литературы
  3. Литература 1.
  4. Обзор эконометрических пакетов
  5. ГЛАВА 1. АНАЛИТИЧЕСКИЙ ОБЗОР ЛИТЕРАТУРЫ
  6. 1. АНАЛИТИЧЕСКИЙ ОБЗОР ЛИТЕРАТУРЫ
  7. 1 Обзор литературы
  8. Заключение по обзору литературы
  9. ЛИТЕРАТУРА И ЖУРНАЛИСТИКА ДАЛЬНЕВОСТОЧНОГО ЗАРУБЕЖЬЯ В МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ РОССИИ И КИТАЯ
  10. ОБЗОР КОЛЛЕКЦИИ ДОКУМЕНТОВ Г.В. ВЕРНАДСКОГО В БАХМЕТЕВСКОМ АРХИВЕ БИБЛИОТЕКИ КОЛУМБИЙСКОГО УНИВЕРСИТЕТА В НЬЮ-ЙОРКЕ
  11. ЦИТИРУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА