<<
>>

§ 2. Смерды

Вопрос о смердах в историографии. В древнейшей Руси была одна группа сельского населения, судьбы которой наитеснейшим образом были связаны с моментами превращения дани в феодальную ренту, — смерды.
Хотя смерды были не единственной группой населения, обложенной данью, тем не менее история смердов представляет яркий пример возникновения феодально-зависимых и закрепленных групп, и пото-му вопрос о смердах должен подвергнуться тщательному рассмотрению.

В нашей работе «К вопросу о смердах» 1 мы отметили, что вопрос этот — один из самых трудных и запутанных. Было указано, в чем заключались затруднения при решении его, и вместе с тем дан подробный обзор мнений о смердах. Мы попытались в этой работе обосновать свое мнение.

В исторической литературе все еще господствует давно сложившееся мнение о том, что термин «смерд» есть nomen generale для всего крестьянства в Киевской Руси, и, следовательно, равнозначен термину «крестьянин» в Московском государстве. В последнее время такого мнения держатся Б. Д. Греков, Н. Д. Рубинштейн, Н. А. Максимейко, С. Н. Чернов и др. Все же мы полагаем, что это мнение крайне слабо аргументировано. Признание термина «смерд» общим для наименования всего сельского населения в Киевской Руси считается почти аксиомой, не требующей доказательств, и только иногда в качестве такого доказательства указывается на противоположение смердов горожанам, которое, действительно, можно проследить по памятникам. Так, Сергеевич 202 ссылается на рассказ Псковской летописи 1485 г. о столкновении между псковскими горожанами и смердами, а Владимирский-Буданов 203 приводит сообщение Ипатьевской летописи под 1221 г. «Боярин боярина плениша, смерд—смерда, рад—града», а также обычное условие договоров, заключаемых Великим Новгородом со своими князьями: «А купец идет в свое сто, а смерд — в свой погост». Обращаясь к оценке приведенных данных, конечно, нельзя не согласиться с тем, что смерды — сельские люди, а не горожане, но эти данные совершенно недостаточны, чтобы признать термин «смерд» однозначащим с термином ^крестьянин», употреблявшимся в XV—XVII вв.

для обозначения всего сельского населения.

В рассказе Псковской летописи, цитируемом Сергеевичем, нет даже намека на такое понимание термина «смерд», — там только указывается на принятие участия в брани и мятеже псковских черных людей.

Что же касается сообщения Ипатьевской летописи, то и оно не может дать какого-либо материала для обоснования данного мнения потому, что оно есть не что иное, как риторическое восклицание летописца, который всего менее заботился о том, чтобы представить точную картину сословных отношений в его время.

В еще меньшей степени может быть признано доказательством обычное условие договоров, заключаемых Великим Новгородом со своими князьями, согласно которому князь должен отпустить «по- зоровавших» к нему купцов в их сто, а смердов — в их погост. Здесь устанавливается лишь одно: смерд — не купец, а сельский человек и должен тянуть к погосту.

В качестве довода в пользу тоїго, что под словом «смерд» понимали всю массу населения, академик Б. Д. Греков приводит ободную грамоту 1375 г.

«Се докончаша мир в мир с Челмужским боярином з Григорь- €м Семеновичем и с его детьми... староста Вымоченекого погосту Артемий, прозвищем Оря, со всем племенем, да шунские смерды Иван Герасимов, да Василий прозвищем Стойвов Глебовы, да Игнатий, прозвищем Игоча,, да Осафей Перфильева дети, да и вси шунжане... мир взяли в мёжу...»

Но что может доказать эта< грамота? Нам думается, она как раз подтверждает наше мнение о том, что смерды были особой, отличной от массы населения группой даже в конце XIV в., когда, конечно, эта группа стала вбирать массу зависимого крестьянства. В тексте шунские смерды противополагаются, с одной стороны, людям Вымоченекого погоста, а с другой — всем шунжанам.

Подвергая оценке все другие дошедшие до нас известия о смердах, мы можем лишний раз убедиться, что они недостаточны для обоснования мнения о том, что термин «смерд» является общим для обозначения всего сельского населения.

Напротив, ряд общих соображений побуждает видеть в смердах не все сельское неселение, а одну только его группу, один его разряд. 1.

Если бы действительно слово «смерд» употреблялось ДЛЯ обозначения всего сельского населения, подобно позднейшему термину «крестьянин», то было бы совершенно необъяснимо быстрое и бесследное исчезновение этого слова из употребления. Из тех данных, которые имеются в нашем распоряжении, можно установить, что в Северо-Восточной Руси оно перестало употребляться в XIII в., в Южной и Юго-Западной Руси — в XIV в. Дольше других (до XVI в.) оно продержалось в Новгороде и Пскове наряду с другим,и юридическими и бытовыми архаизмами.

Если бы смердами называлось все сельское население и это слово было бы общим названием для всего сельского населения, то оно, несомненно, обнаружило бы большую устойчивость и живучесть и сохранилось бы, если не повсюду, то в какой-либо отдельной местности. Бесследное же исчезновение этого термина определенно свидетельствует об употреблении его для обозначения какой- то особой группы сельского населения, постепенно растворившейся в массе нового крестьянства, подобно закупам, изгоям, изорникам и т. д. 2.

Кроме этого соображения, значительно подрывает взгляд на смердов, как на всю массу сельского населения, невозможность присваивать целый ряд норм, ограничивающих правоспособность и дееспособность смердов, всему древнерусскому крестьянству, всем его разрядам. Обзор этих норм и их анализ будут предметом дальнейшего изложения, но, тем не менее, мы можем указать и теперь на невозможность, например, предположения, что за убийство всякого сельского жителя полагалось такое же вознаграждение, как за холопа, если понимать под смердами статьи Русской Правды вообще всех сельских жителей.

Мы знаем, что изгои в конце концов были особой группой сельского населения. Об этом исчерпывающим образом говорит Уставная грамота князя Ростислава Смоленской епископии, по которой епископу дается «село Дросенское со изгои и с землею святой Богородици и епископу и село Ясенское, и с бортником и с землею и со изгои святой Богородици... и епископу» 204. Но эти изгои іне были смердами, за убийство которых платилось 5 гривен, так же как и за раба; за убийство изгоя, даже по древнейшей Правде, платилась полная вира — 40 гривен.

Далее, мы не можем, основываясь на точном смысле постановления Русской Правды, считать и закупов смердами.

В случае продажи закупа в полное (обельное) рабство уничтожаются все обязательства, принятые заку(пом: «Свобода во в?ех кунах», а «господину платити за обиду 12 гривен продажи». Далее говорится: «Аже господин бьеть закупа про дело, то без вины есть; бьеть ли не смысля пьян, а без вины, то якоже в свободнем пла- тежь, такоже и в закупе»; т. е. за побои «батогом, чашею или рогом» платить 12 гривен, а «жердью и палицей» —3 гривны. Совер* шенно ясно, что если бы закуп был смердом, то не была бы допущена явная несообразность: за продажу закупа в холопство и за его побои взыскивалось бы 12 гривен, а за его убийство—5 гривен, т. е. без малого в два с половиной раза меньше.

Таким образом, юридические памятники совершенно четко устанавливают различие смердов от других групп феодально-зависимого сельского населения и упорное нежелание видеть в них особую группу сельского населения (вопреки очевидной ясности источников), которое до самого последнего времени проявляется со стороны Б. Д. Грекова, не может, на наш взгляд, ничем быть оправдано.

Мысль о смердах как специальной группе сельского населения постоянно жила в русской исторической науке и послужила исходным пунктом для двух мнений.

По одному из них, защищаемому «Пешковым205, Никольским206, Цитовичем ? и Романовым207, смерды представляют собой группу сельского населения, находящуюся в особых отношениях к князю (смерды—люди князя); по другому, защищаемому Ключевским208, смерды, живя на государственных землях, являются как бы государственными крестьянами.

Свое мнение о смердах как людях князя большинство ученых основывает: 1)

на статье Русской Правды, по которой имущество умерших смердов, не оставивших после себя сыновей, идет к князю; 2)

на статье Русской Правды, обеспечивающей смерду специальную защиту со стороны князя; 3)

на статье Русской Правды о коне и борти князя и смерда, дающей представление о слитности имущества смерда и князя; 4)

на словах Яна Вышатича, воспроизведенных в летописном рассказе о голоде в Ростовской волости и о восстании, организованном волхвами-смердами, причем эти смерды называются смердами князя («Ян же испытав, чья еста смеода, и увидев, яко своего князя, послал к ним, иже около ею суть, рече им: «выдайте волхвы та семо, яко смерда еста моего князя»).

Что же касается мнения о смердах как государственных крестьянах древней Руси, то Ключевский не приводит никаких данных, опирающихся на источники.

Оно вытекает из общей его концепции сословных и классовых отношений Киевской Руси и из основной его предпосылки, что смерды жили на земле, которая не составляла их полной собственности, но и не принадлежала частному собственнику из других сословий и считалась землей княжеской вообще, впоследствии в области Новгорода Великого, Новгородской вообще, т. е. государственной.

Но эти взгляды не могут быть приняты. Доводы защитников взгляда на смердов, как на людей князя, достаточны лишь для того, чтобы доказать существование одной только группы смердов, находившейся в особых отношениях к князю, и притом только в некоторых частях древнейшей Руси, на юге, главным образом в> Киевщине. Но считать всех смердов людьми князя нет данных;, в Новгороде и в Пскове власть князя над смердами была ограничена; там принимались решительные меры к тому, чтобы смерды не попадали в зависимость от князя. Условие «закладчиков ти, княже, не принимати, ни смерда, ни купчины» является обычным в договорах, заключаемых Новгородом со своими князьями.

Что же касается мнения Ключевского, то оно не может быть принято потому, что, как совершенно правильно отмечает А. Е. Пресняков в наших источниках нет никаких указаний на то, чтобы в древней Руси некоторые земли считались государственными, почему нет оснований вводить эти понятия в характеристику древнерусского быта.

Но возражения против мнения о смердах как людях князя или как государственных крестьянах могут быть выдвинуты с другой стороны. Дело в том, что до нас дошел ряд косвенных или прямых указаний на существование особой группы смердов, находившихся в особых отношениях к дружинникам, к местным землевладельцам и, быть может, даже к церкви.

Одно из таких косвенных указаний дает летописный рассказ о Долобском съезде 1103 г., который был уже подвергнут обстоятельному разбору со стороны Б. А. Романова 209.

Приведем этот рассказ по Лаврентьевской летописи, отразившей лучше других первоначальный текст:

«Бог вложи в сердце князем Рускым Святополку и Володи- меру и снястася думати на Долобьске; и седе Святополк со своею дружиною, а Володимер с своею в единомь шатре.

И почаша думати и глаголати дружина Святополча: «яко негодно ныне весне ити, хочем смерды погубити и ролью их». И рече Володимер: «дивно ми, дружино, оже лошадий жалуете, ею же кто ореть; а сего чему не промыслите, оже то начнеть орати смерд, а приехав Полов- чин ударить и стрелою, а лошадь его поиметь, а в село его ехав иметь жену его и дети его, и все его именье? то лошади жаль, а самого не жаль ли». И не могоша отвещати дружина Святополча». Как было указано, рассказ о Долобском съезде послужил когда-то материалом для интересных выводов Б. А. Романова по вопросу о характере отношений смердов к князю. К этим выводам мы присоединяемся полностью и без всяких оговорок, но не можем при этом не указать на ряд фактов, которые не привлекли внимания (при разборе этого рассказа) ни Б. Л..Романова, ни кого-либо другого.

Из рассказа видно, что Святополк и Владимир были единодушны в своем намерении итти походом на половцев («бог вложи в сердце князьям русским Святополку и Владимиру») и произвести набор смердьих коней. Но княжеская дружина (по Лаврентьевской летописи — Святополка, по Ипатьевской летописи — и Владимира) воспротивилась решительно, не желая отвлекать смердьих коней от пашни. Между князьями и дружиной произошел настоящий конфликт. Святополк, повидимому, потерял надежду переубедить свою дружину, крайне упорно защищавшую коней смердов от набора и, следовательно, от погубления смердьей пашни, и только красноречие Владимира сломило ее упорство. Но из рассказа видно, что, хотя доводы Владимира и были убедительны, дружина согласилась с ним скрепя сердце («и не могоша отвещати дружина») .

Другой интересный факт обращает на себя внимание. Владимир, убеждая дружину, не прибег к обычным в таких случаях указаниям на чувство долга, на требования военной дисциплины и на любовь к родине. Повидимому, Святополк сам говорил ранее патриотические речи и не имел успеха. Да и конфликт между князьями и их дружиной вышел не из отказа дружины участвовать в походе, а только из нежелания производить набор смердьих коней, главное — из несогласия отвлекать их от смердьей пашни. О нежелании дружины принимать участие в походе летопись совершенно не говорит. Убедившись, что уговоры в духе патриотизма не помогут, Владимир прибег к доводам, так сказать, экономического характера. Он указал, что нежелание потерять большее должно побудить их согласиться па потерю меньшего; нежелание отдавать в поход смердьих коней и отвлекать их от смердьей пашни может повлечь гибель самих смердов и полное разрушение их хозяйства.

Интересен, кроме того, и следующий факт: и Святополк и Владимир почему-то должны были считаться с дружиной, именно по вопросу о наборе смердьих коней. Этот момент Долобского съезда всего менее должен быть сочтен совещанием с дружиной. Вопрос ясен и предрешен, ясна и необходимость набора. Из рассказа видно, что дело не в том, чтобы убедить дружину в целесообразности предпринимаемой меры, а чтобы заставить ее дать согласие на набор.

Наконец, дружина не соглашалась дать согласие на производство набора смердьих коней не столько потому, что предвидела потерю конской силы в походе, сколько потому, что не желала гибели смердьей пашни, следовательно, смердьего хозяйства. 292

Эти факты дают нам определенные указания, что не соображения государственного характера или высшей справедливости руководили дружиной при нежелании ее согласиться на набор смердьих коней, а, конечно, личная заинтересованность в смердьей пашни и вообще в смердьем хозяйстве. Следовательно, к тому выводу, который был сделан Романовым, что участие смердов или набор смердьих коней обусловливались волей князя, необходимо сделать добавление и указать, что воля князя во многом предопределялась волей и дружины.

Перечень данных, свидетельствующих о существовании смердов, находящихся в особых отношениях к дружине и князьям» закончим указанием на передачу смердов церковным учреждениям вместе с землей, на которой они сидели. Именно по грамоте Изяслава Мстиславича смерды передаются в распоряжение Пантелей- моновского монастыря.

Итак, в нашем распоряжении имеется ряд известий, подтверждающих существование смердов, находившихся в особых отношениях не только к князю, но и к дружинникам, вотчинникам и даже к церковным учреждениям.

Следовательно, сущность смердовства заключается не <в том, что смерды были людьми князя, как думали Лешкоз, Никольский, Цитович и др., и не в том, что смерды были государственными крестьянами древней Руси, как думал Ключевский, а в чем-то ином, не уловленном защитниками только что разобранных мнений.

Итак, нами закончены критические замечания против основных и наиболее распространенных в русской исторической науке мнений о смердах. Насколько это было возможно, была или подорвана или оспорена та иногда сложная и кажущаяся убедительной аргументация, на которую опирались защитники этих мнений.

Но из критических замечаний можно сделать и ряд положительных выводов, из которых, на наш взгляд, наиболее важно установить, что смерды — не вся масса сельского населения, а лишь один из его разрядов. Этот вывод, по нашему мнению, должен быть одной из основных предпосылок при решении вопроса о сущности смердовства, который при такой постановке сводится к указанию признаков, которыми смерды отличались от других разрядов сельского населения.

О форме зависимости смердов. Основным моментом, определяющим положение смердов, является, прежде всего, особый характер их отношений к князю, к «государству» (к Великому Новгороду и Пскову) и к владельцам. Несмотря на различие властителей над смердами, характер этих отношений был в значительной степени одинаков и выражался в своеобразной зависимости, с одной стороны, и властной опеке — с другой.

Обратимся к рассмотрению сущности отношений смердов к князю, о чём говорит довольно значительное число как летописных известий, так и текстов Русской Правды.

Наиболее ранним свидетельством является рассказ о волхвах, которые подвергались наказанию со стороны Яна Вышатича 210: «Ян же испытав, чья еста смерда и увидев, яко своего княза, послав к ним иже около ею суть, рече им: «выдайте волхва та семо, яко смерда еста моя и моего князя».

Уже Лешков 211 указал, что слова Яна Вышатича «смерда еста моего князя» определенно свидетельствуют о существовании особой зависимости смердов от князя, о том, что смерды — люди князя.

Это заключение было оспорено Сергеевичем указавшим, что выражение «смерды моего князя» означает «подданные моего князя» и не может быть основанием для предположения о существовании каких-то особых отношений между смердами и князем. Дело в данном случае шло о преступлении, совершенном волхвами и о суде над ними. Подсудность шла по земле и по воде. Но если волхвы были подданные не Святослава, а другого князя, это могло вести к некоторым осложнениям. Вот почему Яну и надобно было выяснить, что волхвы — «подданные». Как полагает Сергеевич, его объяснение находит поддержку в ответных словах волхвов: «Нами стати пред Святославом, а ты не можеши сотворити ничтоже», т. е. мы должны стать на суде самого князя. «О возвращении же к князю рабов его или вообще зависимых от него людей здесь и намека нет».

Пресняков212 убедительно отвел соображения Сергеевича, указав, что понятие подданства вообще нелегко установить для древней Руси, но когда хотели выразить то, что Сергеевич называет подданством, то употребляли выражение «люди», а не «смерды».

С другой стороны, при толковании Сергеевича кажется крайне странным мотив в обращении Яна к белозерцам: выдайте, ибо это подданные моего князя. Наконец, то, что мы имеем дело со смердами в тесном смысле этого слова, а не широком, как полагает Сергеевич, подтверждается, между прочим, и тем, что смерды, отвечая Яну: «нами стати пред Святославом, а ты не можеши сотворити ничтоже», имеют, несомненно, в виду норму Русской Правды, запрещавшую мучить смерда без княжа слова. Неужели нельзя умучить на Белоозере никого без княжего слова Святослава, сидевшего в Киеве?

К этим соображениям А. Е. Преснякова необходимо еще добавить, что ссылкой на то, что волхвы суть смерды князя, Ян Выша- тич хотел как будто обосновать свое требование о выдаче смердов или во всяком случае его усилить. Из летописи не видно, чтобы Ян ведал белозерцами и судом. Его пребывание на Белоозере вызывалось не отправлением правосудия. Летопись говорит: «в се же время приключися прити от Святослава дань емляще Янови сыну Вышатину». Действия его носили не судебный характер, а административный, и, возможно, что требование, предъявленное Яном Вышатичем на выдачу волхвов для суда его над ними, могло быть оспорено, если бы он не указал, что волхвы — смерды князя.

Об особых отношениях смердов к князю говорит и требование, предъявленное Ростислав-ичем от других князей на Уїветическом съезде о выдаче холопов и смердов: «и холопы наши и смерды выдайте». Здесь, очевидно, идет речь не об освобождении пленных холопов и смердов, так как становится непонятным, почему не упомянуты другие группы, например княжеские бояре и дворцовые слуги, горожане и пр., несомненно, входившие в состав народного ополчения и могущие попасть в плен, а о выдаче людей князя, перешедших в обладание Ростиславичей или как бы освоенных ими во время междоусобиц.

Существование особых отношений смердов к князю, не совпадавших с отношениями их подданства, может быть установлено и на основании многих статей Русской Правды.

Прежде всего обращает на себя внимание тот факт, что почти все постановления о смердах (статьи, устанавливающие вознаграждение за убийство смердов, за их муку без княжа слова, за кражу смердьего коня, за кражу скота по Пространной Правде: «уроки смердам, иже платят продажу князю») содержатся в Правде Ярославичей, носящей однородный характер в самом существенном содержании и за несколькими исключениями рассматривающей преступления против близких князю так или иначе людей, или нарушения княжеских интересов и защищающей нужных князю людей и скот.

Таким образом, смерды поставлены в среду княжеских близких или зависимых людей: смерды упомянуты рядом с княжескими холопами; смердий конь упоминается наравне с княжескими конями; запрещение мучить смердов стоит наряду с запрещением мучить и огнищан; наконец, вознаграждение, взыскиваемое за убийство смердов или за их муку, или за смердьего коня, повидимому, идет князю.

Данные, так сказать, систематического толкования подтверждаются и содержанием самих статей. Так, статья «А за княжь конь, иже с пятном 3 гривны, а за смердьей 2 гривны» побуждает предполагать, что оба коня (и княжеский и смердий) находились в одном стаде и в пределах княжеского хозяйства, так как конь меченый (с пятном) противополагается коню немеченому.

Далее, ни чем иным, как особыми отношениями смерда к князю, можно объяснить возникновение статьи, устанавливающей особое вознаграждение за муку смерда без княжа слова, т. е. без его согласия, и статьи о праве князя на имущество смерда, не оставившего после себя сыновей. Попытка Сергеевича 213 истолковать эту статью в том смысле» что ею устанавливается право князя на всякое имущество подданного, оказавшееся выморочным в земле-княжении, заимствованное из византийского законодательства (Эклоги), отвергнута Пресняковым, указавшим, что византийское право о выморочном имуществе крайне мало соответствует содержанию статьи Русской Правды о смердьей заднице.

Итак, вопрос о действительном существовании особых отношений смердов к князю как будто можно считать исчерпанным.

Обратимся теперь к выяснению характера этих отношений. В этом вопросе у тех исследователей, которые признают существование особой зависимости смердов от князя, замечается некоторая недоговоренность и даже разногласие.

Лешков 214 и Никольский 3 в самой общей форме указывают на частно-правовой характер зависимости смерда от князя, но ближайшим образом не определяют, чем она была обусловлена.

Точка зрения Цитовича215 более определенна: он видит в смердах изорников — наймитов княжого хозяйства, связанных с ним условием экономического быта. Повидимому, он склонен объяснить происхождение зависимости смердов из отношений поземельных.

Против попытки объяснить зависимость смердов от князя поземельными отношениями энергично восстает Пресняков, указавший на то, что свидетельства о смердах, с одной стороны, не говорят о том, чтобы они сидели на княжой земле, с другой — свидетельства о княжих дворах и селах, грамоты о даровании земель духовенству не указывают смердов на землях княжеских. «Не в поземельных, а в отношении властной опеки, с одной, зависимости и повинности, с другой стороны, корень нашего вопроса»216. Предположение о том, что смерд — рабочая сила княжого хозяйства, поспешно и, так сказать, предвосхищает историческую эволюцию; хозяйственную связь смердов с княжим двором осторожнее представлять себе основанной не на поземельных отношениях, а на системе повинностей, которыми они тянули к княжескому хозяйству и которые стали источником и исходным пунктом позднейшего окняжения их земли. Наше мнение о характере зависимости смердов от князя не совпадает ни с мнением Цитовича, ни с мнением Преснякова. Так, мы не можем согласиться со взглядом на смердов как арендаторов или рабочих княжеского хозяйства потому, что отношения из аренды или из личного найма не могут обусловить возникновение тех прав, о которых шла речь выше, т. е. прав князя на имущество смерда, не оставившего после себя сыновей, и объяснить существо- вание особой защиты смерда со стороны князя, особой подведомственности смердов князю в делах военных. Своеобразие этих норм необходимо предполагает существование уже более сложных и своеобразных отношений, чем договор личного найма или аренды.

Что же касается мнения Преснякова, то мы считаем возможным настаивать на большей близости смерда к княжескому хозяйству, чем он полагает. Если у нас нет прямых указаний на более тесную связь смердов с княжим хозяйством, то зато имеется ряд косвенных. Так, им же было признано заслуживающим внимания указание Цитовича о том, что из статьи Русской Правды «А за княжь конь, иже с пятном, 3 гривны, а за смердьей 2 гривны» —• видно, что оба коня — и княжеский и смердий — находились з пре* делах княжеского хозяйства и ходили в одном стаде, так как конь, принадлежащий князю, с пятном, т. е. меченый, противополагается смердьему—немеченому. С другой стороны, нельзя пренебречь, думается нам, и тем фактом, что смерды, согласно рассказу летописи о Долобском съезде, жили в селах. Существование села необходимо предполагает и существование определенного вотчинного, т. е. хозяйственно-административного центра, хозяйственных органов (посельских, или тиунов, или так называемых сельских старост Русской Правды) и, следовательно, и таких отношений смердов к княжому хозяйству, которые выходят за пределы простых публично-правовых повинностей, т. е. даннических отношений. Но если бы было принято наше чтение грамоты Изяслава Мсти- славича, по которой Пантелеймоновскому монастырю передается, по нашему предположению, село Витославиц вместе с находивши* мися там смердами, то этим более определенно утверждалась бы мысль о том, что смерды сидят на земле княжеской, в селах, находящихся во владении князя.

С другой стороны, Преснякову можно сделать и то возражение, которое мы сделали Цитовичу, а именно, что отношения смердов, основанные на системе простых повинностей к княжескому хозяйству, не могут удовлетворительным образом объяснить возникновение особых правомочий князя (в отношении смердов), о. которых шла речь выше. Простое отправление этих повинностей едва ли могло обусловить и целый ряд ограничений в право- и дееспособности смердов и вообще отразиться на их юридическом положении; все это побуждает нас все-таки предвосхищать историческую эволюцию и настаивать на более тесной связи смердов с кня-. жеским хозяйством даже XI—XII вв., т. е. считать их группой до- мениального зависимого крестьянства.

Фактически княжеская «дань» стала к этому времени превращаться в феодальную ренту. Смерды должны были нести ряд по-

Чинностей, которых остальная масса не несла. Очевидно, что смерды принуждены, кроме дани и оброков — денежной и натуральной ренты, нести и барщину.

Что же касается отношений смердов к другим владельцам, то У нас нет почти никаких данных для выяснения характера этих отношений. Но можно предполагать, что степень зависимости смердов от своих хозяев (господ) едва ли была ниже степени зависимости смердов от князя: несомненно, что эти отношения носили исключительно феодальный характер. Как было, указано, при разборе летописного рассказа о Долобском съезде последнее слово при решении вопроса о наборе смердьих коней принадлежало дружине.

Итак, по данным XI—XII вв., смерды являются особой феодально зависимой группой сельского населения. Но возникает вопрос: являются ли смерды только феодально-зависимым крестьянством (HorigKeit) или же крепостным (Leibeigenschaft) ?

Поскольку смерды являлись наиболее угнетаемой и, как мы увидим, наиболее ограниченной в правах группой, вполне естественно предполагать, что они стремились избавиться от этого гнёта и эксплоатации путем бегства. И тогда так же естественно предполагать, что этим стремлениям смердов был положен предел путем закрепощения их за владельцами. Что смерды в XV в. были крепостными в Пскове и Новгороде, доказывается наличием особого условия в прелиминарной грамоте великого князя Казимира с Псковом.

«А межи собою будучи в любви, за холопа, за рабу, за должника, за поручника, за смерда, за татя и за разбойника не стояти ни мне, ни вам, а выдати по исправе».

Подобное условие находим и в договорной грамоте 1471 г. Новгорода с королем Казимиром. Тот факт, что эта статья входит в обычный формуляр договоров, заключаемых одинаково и Новгородом и Псковом, говорит о том, что требование о выдаче сбежавших смердов отнюдь не носит случайный характер, а основано на давно сложившейся практике. С другой стороны, текст статьи дает совершенно определенные указания, что смерды должны были выдаваться не потому, что они обвинялись в совершении какого-либо преступления или были связаны какими-либо обязательственными отношениями, — в статье особо упоминаются лица, требование на выдачу которых определяется наличием этих моментов: именно в ней говорится о разбойниках и татях, с одной стороны, и должниках и поручниках — с другой. Смерды выдавались только потому, что они смерды, подобно тому как выдавались холопы, т. е. в силу несомненных ограничений в их личной свободе. Норма о выдаче сбежавших смердов не является только нормой международного права. Конечно, она имела внутреннее употребление и в международный договор была помещена только 298 для того, чтобы обеспечить ее применение а пределах русских областей.

Но были ли смерды крепостными и в рассматриваемое время?

Нам думается, что имеются данные этот вопрос поставить. Обратимся к обзору их.

Прежде всего необходимо обратить внимание на требование, обращенное к Ростиславичам на Уветичском съезде: «и холопы наши и смерды выдайте». Мы уже отмечали, что это требование определенно указывает, что здесь идет речь не об освобождении пленных холопов и смердов, так как становится совершенно непонятным, почему не упомянуты другие группы, например княжеские дружинники, горожане и пр., несомненно, входившие в состав народного ополчения и могущие попасть в плен, а о выдаче людей князя, захваченных Ростиславичами и ими освоенных. Несомненно, речь идет как бы о возврате имущества князей, принадлежавших к коалиции князей, враждебных Ростиславичам.

Это требование, как нам думается, может быть оправдано и объяснено только тем, что князья располагают такими же праза- ми над смердами, как и над холопами, т. е. правами над личностью их.

Другое весьма важное свидетельство об ограничении личной свободы смердов содержится в уже указанной нами грамоте о пожаловании князем Изяславом села Витославица со смердами. Обычно передача сел с населявшим их крестьянством служит признаком его закрепощения.

О правовом положении смердов. Из летописных известий и из статей Русской Правды и других юридических памятников с исчерпывающей ясностью вытекает, что смерды не могут быть причислены к холопам. Это положение с полной определенностью подтверждается постоянным противоположением їв памятниках смердов и холопов.

В этом (кажется, единственном) пункте вопроса о смердах нет и не было разногласий в исторической литературе. Но до сих пор крайне мало было обращено внимания на существование целого ряда норм, ограничивающих права смерда как свободного человека. Если же эти ограничения и были предметом обсуждения, то они не были суммированы и во всяком случае не были в достаточной степени оценены, а между тем они-то главным образом и обусловливают своеобразие юридического положения смердов и являются их отличительными особенностями по сравнению с другими разрядами сельского населения. Ограничения в правах смердов как свободных людей разнообразны и касаются права на защиту их жизни и личности, их правоспособности и дееспособности, права наследования и т. д.

Защита жизни смерда предусматривается специальной статьёй Русской Правды. По Академическому списку она читается: «А в смерде и хопе (т. е. холопе) 5 гривен». По Карамзинскому: «А за смерд и холоп 5 гривен, а за рабу 6 гривен».

Согласно прямому смыслу этих статей, за убийство смерда уплачивается столько, сколько за холопа, т. е. 5 гривен, и, следовательно, в восемь раз меньше, нежели за убийство всякого свободного человека, в том числе и изгоя, и в шестнадцать раз меньше, чем за убийство наиболее близких к князю людей, например, огнищанина и даже конюха.

Как вообще все статьи, трактующие о смердах, так и статьи, устанавливающие размер вознаграждения за их убийство, являются предметом не примиренного еще до сих пор спора. Одинаковое вознаграждение за убийство смерда и холопа, при взгляде на смерда, как на свободного человека, кажется для многих 217исследователей такой явной несообразностью, что в литератуое давно уже стали предприниматься попытки истолковать эту статью иначе.

Сергеевич218, особенно остро почувствовавший эту несообразность, пытается устранить ее при помощи списков Русской Правды, дающих иное чтение этой статье; указывая, что в некоторых списках (например, в Троицком) статья читается: «А за смердии холоп 5 гривен», он утверждает, что речь идет не о смерде, а о смердьем холопе. Сознавая, что предположенное им новое толкование потеряет значительную долю своей убедительности из-за недоуменного вопроса, почему Русская Правда говорит о смердьих холопах, но не упоминает о княжеских, Сергеевич пытается устранить это недоумение указанием на то, что в предыдущих статьях, устанавливающих размер вознаграждения за убийство разных лиіц, исчерпан уже состав княжеских рабов; в них упоминаются как княжеские рабы — старосты, так и княжие рядовые, т. е. простые рабы или продавшие себя в рабство (рядовичи).

При таком понимании термина «рядович» обычное толкование, по его мнению, должно встретиться с явной тавтологией Русской Правды: два раза упоминается о княжеских рабах; между тем этого повторения не будет, если будем считать, что в статье говорится не о смердах и холопах, а о холопах смердов.

Против толкования Сергеевича можно привести ряд серьезных возражений. Как указано, в аргументации Сергеевича наиболее сильным местом является указание, что во многих списках Русской Правды (в том числе и Троицком), статья, устанавливающая вознаграждение за смерда и холопа, имеет иное чтение и говорит о смердьем холопе.

Но признать чтение Троицкого списка соответствующим ?первоначальному тексту, основываясь только на том, что оно воспроизведено большинством списков, и не приводя других, более серьёзных данных, нет достаточных оснований.

Другое возражение Сергеевича, сводящееся к тому, что, приняв защищаемое нами толкование, мы должны считаться с допущением тавтологии (в обеих, рядом стоящих статьях одинаково говорится о княжеских холопах — рядовичах и холопах), устраняется тем, что рядович, вопреки Сергеевичу, не есть рядовой, т. е. простой или обыкновенный раб. В литературе было уже указано, что, даже по Сергеевичу, рядович >н холоп не тождественные, а лишь отчасти друг друга покрывающие понятия. Именно в другом месте своих «Древностей» он даёт следующее толкование термину «рядович»: «Статья 62 Троицкого списка 219 говорит, что холопство возникает из купли-продажи. Купля-продажа есть, конечно, ряд, договор. Продавшие себя в рабство, не отличающиеся особыми качествами, и будут просто рядовичи, которых Правда противополагает старостам, ремесленникам, тиунам. Но* рядович не непременно раб; рядович — всякий, по ряду (договору) у ко- гоклибо живущий». Таким образом, по* Сергеевичу, рядович — раб, но по ряду; но холоп не всякий по ряду, и, следовательно, нет и повторения, указываемого Сергеевичем в статьях 22 и 23 Академического списка. Обе статьи эти говорят, даже и с точки зрения Сергеевича, о двух различных ли|цах.

С другой стороны, в статьях 22 и 23 Академического списка мы не- наблюдаем повторения потому, что рядовйч статьи 22, вопреки Сергеевичу, не рядовой или простой раб или человек, продавший себя в рабство по ряду, а низший агент хозяйственного и административного управления. Об этом с совершенной определенностью говорят тексты: например, «тиун бо его (т. е. князя) яко огнь трепештицею накладен, а рядовичи его яко искры» (Слово Даниила Заточника). «А сотским и рядовичем — не судити».

Следовательно, если мы принуждены понимать под рядовичем княжеского хозяйственного и административного агента, то, приняв толкование Сергеевича, необходимо признать, что в Русской Правде совершенно нет статей, устанавливающих вознаграждение за княжеского холопа, что противоречит общему характеру и даже системе Правды Ярославичей, в которой устанавливаются наказания за убийство княжих людей. «Устранив холопа как смердьего, мы устраняем и статьи княжего холопа», — говорит Пресняков 220-

Кроме попытки Сергеевича, можно указать и на ряд других попыток объяснить несообразность в установлении одинакового штрафа за убийство смерда и холопа по Русской Правде. Максимейко 221 думает достигнуть этого путем протеста против предвзятой, ш> его мнению, мысли, что за всякого свободного человека платился штраф в 40 гривен. Но из анализа соответствующих статей Русской Правды с совершенной определенностью устанавливается, что сорокагривенная вира — нормальная основная единица карательной системы Русской Правды. Статья 5 устанавливает для свободного человека именно 40 гривен; в статье 28 указывается полувирье.

Другая попытка принадлежит Владимирскому-Буданову и Преснякову222, которым кажется естественным найти выход из затруднения при толковании статьи 28 путем предположения, что в 5 гривнах, о которых говорится в статье, нужно видеть урок, уплачиваемый сверх виры. Но это предположение о существовании особых уроков, крайне увеличивающее и без того, сложную и запутанную карательную систему Русской Правды, не подтверждается содержанием других ее статей; Русская Правда знает виру, вознаграждение «за обиду», продажу, но о дополнительных к вире уроках не говорится ни в. одной из ее статей.

Далее, если предположить, что 5 гривен есть особый урок, то следует признать уроком и то вознаграждение, о котором говорится в предшествующих статьях Правды Ярославичей, принимая во внимание несомненное наличие определенной системы в ее постановлениях. Следовательно, вознаграждение за убийство сельского старосты — тоже урок; урок—и вознаграждение за убийство княжеского тиуна, ездового, старшего конюха и, наконец, огни- щанина. Тогда, следовательно, дополнительный урок, взыскиваемый сверх виры в отношении некоторых лиц, будет превышать виру в три раза, а общее вознаграждение за убийство, например, огнищанина, будет достигать 120 гривен, т. е. равняться тройной вире.

Таким образом, невозможность рассматривать 80 гривен статьи Правды Ярославичей дополнительным уроком, уплачиваемых сверх виры, влечет за собой невозможность считать этим уроком и то вознаграждение, которое определяется в следующих статьях, непосредственно премыкающих к статье 25(26) Акад.,. внутренне между собой св-язанных и устанавливающих вознаграждение за убийство княжеских тиунов, рядовичей и, следовательно, смердов и холопов.

Б. А. Романов 223 обобщил все аргументы против взгляда не» которых исследователей о том, что в соотчетствующих статьях Русской Правды и, в частности, в статье 25(26) Краткой Правды дело идёт о «смердьем холопе». Он указывает, что такое толко*. вание ведет за собой: 1) выпадение оценки княжеского холопа,. 2) выпадение оценки жизни смерда, 3) невыдержанность парал^. лелизма в цифрах оценки смердьих и княжих люлей и имущества (уравнение холопов и различение коней — 3 н 2 гривны}, 4) нарушение сплошного ряда оценок княжих людей и имущества в статьях 19—28, причиняемое вторжением в этот ряд статьи 26, тогда как статья 27, несомненно, имеет в виду рабу — кормилицу княжую, а не смердыо, 5) отмеченное необычное повторение предлога «в» («А в смерде и в холопе 5 гривен»).

После работы Любимова который к этим данным присоеди^ нил ряд соображений палеографического характера, вопрос о толковании статьи 25(26) Акад. может считаться окончательна решенным.

Словом, все попытки устранить имеющуюся в литературе несообразность в установлении одинакового вознаграждения за убийство смерда и холопа должны быть признаны неудачными. Приходится следовать прямому смыслу статьи по Академическому и Карамзинскому спискам и считать установленным фактом, чта за убийство смерда платилось столько же, сколько и за холопа^ т. е. в конечном счете в восемь раз меньше, чем за каждого свободного человека и в шестнадцать раз меньше, чем за лучшего или близкого княжого мужа.

Выводы, полученные нами из анализа статьи, устанавливающей вознаграждение за убийство смердов, не только указывают на существование ограничений в защите их жизни, по сравнению с другими разрядами свободных людей, но вместе с тем дают возможность установить и ряд других интересных моментов в их правовом положении по Русской Правде, в частности, выяснить объем и характер защиты их личности.

Так, если мы считаем установленным, что за убийство смердов платилось 5 гривен, то к ним, очевидно, не применялись те статьи Русской Правды, которые трактуют о защите личности и здо- ровья и устанавливают штрафы более 5 гривен. В противном случае мы имели бы дело с явной несообразностью, а именно: за повреждение здоровья смердов или за оскорбление их платилось в- несколько р?аз больше, чем за их убийство. Следовательно, к смердам не применялись статьи, устанавливающие штраф за удар мечом, рукоятью меча, батогом, так как этот штраф (12 гривен) превышает почти в два с половиной раза плату за убийство смерда. Не относится к смердам и статья, устанавливающая полу- вирье (12 гривен) за увечье, и даже статья о выбитии зуба (12 гривен) и ряд других статей. Вместо этих постановлений, имеющих своей целью оказать защиту личности и здоровья полноправным и свободным людям, в Русской Правде помещена статья, устанавливающая штраф в размере 3 гривен за муку смерда, «без княжа слова». Повидимому, эта статья предусматривает все посягательства против личности и здоровья смерда, о которых говорится в других статьях Русской Правды, к смердам не применявшихся.

Но в содержании понятия «мука», если даже мы будем приписывать ему широкий смысл, нет элементов, определяющих понятие оскорбления личности; следовательно, Русская Правда вовсе не предусматривает оскорбления личности смердов и дает нам совершенно определенные указания на ограниченный объем этой защиты по сравнению не только со свободными людьми, но и с княжеской челядью.

Переходим к обзору ограничений в правоспособности смердов.

Еще по договору, заключенному князем Владимиром Святославичем с болгарами, известие о котором дошло до нас в передаче Татищева, болгарам запрещалось торговать с смердами и огневитиной, т. е. со смердами и холопами. Трудно, конечно, выяснить цель и смысл этого запрещения из столь краткого и отрывочного сообщения. Наиболее вероятно предположение, что непосредственный товарообмен болгар со смердами и холопами был Невыгоден для князя по фискальным соображениям. Возможны и другие предположения. Как бы то ни было, но проведение этого пункта договора в жизнь непременно предполагает установление со стороны князя особого запрещения смердам принимать участие в торговле и, следовательно, наличие таких черт их правового положения, при которых вполне возможно установление определенных ограничений в их правоспособности.

Наконец, из статей Русской Правды можно установить очень важное ограничение в наследственном праве смердов. Согласно прямому смыслу этих статей, имущество смерда наследуют дети мужского пола; если их нет, та имущество переходит к князю с тем только, что незамужним дочерям выделяется из отцовского имущества некоторая часть, а замужним ничего не даётся. После же смерти бояр и вообще людей, составляющих дружину княжескую, оставшееся имущество при отсутствии сыновей наследуют дочери.

Закончив рассмотрение даже тех отрывочных и подвергавшихся позднейшей переработке данных, которые прошли перед нашими глазами и могли быть привлечены для выяснения юридического положения смердов, мы как будто можем считать доказанным, что смерды составляют особую группу сельского населения, отличающуюся от других наличием целого ряда ограничений в праве смерда как свободного человека.

Возникновение этих ограничений, как можно видеть, нельзя приурочивать к позднейшей поре «смердьего права» и связывать с позднейшим закрепостительным процессом. 304 Характер этих ограничений свидетельствует о том,, что мы имеем дело с иной, крайне своеобразной системой юридических отношений и с иными социальными предпосылками.

Но тот факт, что даже и при этой отрывочности данных и их крайней малочисленности был выявлен довольно значительный круг ограничений в праве смерда, свидетельствует о том, что объем этих ограничений был глубже и шире, чем это можно было установить; можно думать, что часть этих ограничений, возникших на обычном праве, не могла быть отражена в дошедших до нас юридических памятниках.

Что положение смердов определялось густой и плотной сетью различного рода ограничений в их право- и дееспособности, отчасти подтверждается обычным сопоставлением их с холопами. Смерды и холопы обычно стоят рядом как в летописных известиях, так и в юридических памятниках. По договору, заключённому Владимиром с болгарами, им запрещалось торговать со смерди- ной и огиевитиной, т. е. со смердами и челядью. По Русской Правде, за убийство смерда и холопа устанавливается одинаковая плата; князья требуют от Ростиславичей выдачи смердов и холопов; ростовцы высокомерно говорили о владимирцах: «несть бо свое княжение град Владимир, но пригоірод есть нам и наши смерды в нем живут и холопы».

Как было указано, те черты юридического положения смерь дов, которые могли быть выявлены на основании дошедших до нас данных, не могут быть представлены в виде законченной системы «смердьего права», так как ни в одном из дошедших до нас памятников мы не находим ни общей формулировки положения смердов, ни развитого и достаточно подробного законодательства о ни& подобно, например, законодательству о закупах и о холопах Русской Правды.

Мы, к сожалению, имеем дело только с мозаикой разобщенных и разновременных известий. Поэтому невольно возникает опасение, что те черты, которые, по нашему мнению, характеризуют положение смердов, не являются устойчивыми нормами, частями определённой системы, а лишь моментами, отдельными, скоропреходящими эпизодами в истории права сельского населения с X по XIII в., что те ограничения в праве смерда как свободного человека, которые, по нашему мнению, являются отличительными признаками смердов по сравнению с другими группами, не могут быть предметом сообщения и что, наконец, существования этих ограничений еще недостаточно, чтобы на основании их строеть предположения о существовании какой-то особой социальной группы.

Но нами в специальной работе было установлено, что и в Западной Европе существовали .весьма близкие к смердам группы зависимого сельского населения, и проведена аналогия в их пра-

20 С. В. Юшков. Том I. 303

вовом положении. В частности, во Франции такой группой были литы, в Баварии и Ломбардии (в< королевстве лангобардов) —- альдионы. Подобно смердам, литы и альдионы долгое время выделялись из других разрядов зависимого сельского населения, пока окончательно не слились с массой закрепощенного крестьянства.

<< | >>
Источник: С.В.ЮШКОВ. КУРС ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА СССР / Общественно политический строй и право Киевского государства. 1949

Еще по теме § 2. Смерды:

  1. 1.1.Правление Ярослава
  2. ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ
  3. § 1. Превращение холопов в крепостных
  4. § 2. Закабаление сельского населения (закупы и «вдачи»)
  5. § 2. Смерды
  6. § 4. Наймиты
  7. ОСОБЕННОСТИ В ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОМ СТРОЕ ВЕЛИКОГО НОВГОРОДА
  8. ОСОБЕННОСТИ ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОГО СТРОЯ РОСТОВО-СУЗДАЛЬСКОЙ ЗЕМЛИ
  9. § 3. Наследование по закону
  10. б) Нанесение увеячия ран и побоев
  11. Часть пятая
  12. 3. Политический строй и социально-экономическая структура Киевской Руси.
  13. Социальная структура
  14. Борьба со степью
  15. РАЗВИТИЕ ФЕОДАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ
  16. II. КИЕВСКАЯ РУСЬ