<<
>>

§ 6. Вопрос о подлинности Устава князя Владимира

Из обзора литературы об Уставе Владимира видно, что основным вопросом при его изучении является вопрос о его подлинности. Нами было указано, что исследование внешней и внутренней истории этого памятника производилось в сущности лишь с целью выявления его подлинности.
Во имя этой побочной цели производилось не только изучение, но даже и издание его списков.

Вопрос о подлинности такого памятника, как Устав Владимира, происхождение коего представляется не выясненным, а принадлежность его тому лицу, кому он приписывается, не опирается на твердые, отбрасывающие всякие сомнения исторические свидетельства, может решаться различным образом: 1) можно признавать его с начала до кон|ца подлогом, составленным в позднейшее время; 2) можно признавать не подлинной литературную форму, в которой дошел до нас памятник, составленный, однако, на основе подлинного, действительно принадлежавшего тому лицу, которому приписывается памятник, материала; 3) признавать подлинной (т. е. не подложной) как литературную форму, так и большую часть содержания памятника, но отрицать подлинность (т. е. полное соответствие первоначальному подлиннику), тех его списков, которые дошли до нас; 4) признавать подлинность памятника во всех отношениях, т. е. в смысле полного соответствия его первоначальному подлиннику. Из обзора литературы об Уставе видно, что наблюдается большое разнообразие мнений отдельных исследователей в вопросе об его подлинности, в зависимости от того, какой список ими признавался ближайшим к подлиннику.

Одни, как Карамзин, Голубинский и Суворов, признавая ближайшей к первоначальному подлиннику и даже самим подлинником обширную, по нашей классификации, III редакцию, считали Устав Владимира с начала до конца позднейшим подлогом, «сочиненным» или в конце XIII в. (составителем Новгородской Кормчей — по Карамзину и Голубинскому), или в XIV в. (по Суворову).

Другие, как Павлов в «Мнимых следах» и в «Курсе», полагая, что Устав Владимира произошел из особых анонимных исторических записей о деятельности Владимира в пользу церкви (так называемое «Правило Законно» и пр.), считали не принадлежавшей Владимиру только литературную форму, в которой был облечем Устав, составленный, однако, на основе подлинного материала.

Третьи, как Неволин, Калачов, Макарий, Соболевский и др., признают подлинным как литературную форму, так и большую часть содержания Устава, но отказываются признать какой-либо из дошедших до нас его списков соответствующим во всех отношениях первоначальному тексту.

Что же касается защитников подлинности Устава в смысле соответствия дошедших до нас его списков первоначальному подлиннику, то они совершенно отсутствуют в литературе.

Обратимся к разбору и оценке этих мнений, основываясь на данных, полученных нами в результате исследования текста и исходя из наших предложений о происхождении Устава.

Мы старались правильно обосновать выставленное нами мнение о том, что Уставі Владимира произошел из так называемой подтвердительной грамоты, принадлежавшей Владимиру, путем: последующего присоединения к ней подлинного материала, заимствованного из других грамот и постановлений Владимира, в частности, из грамоты о пожаловании десятины церкви богородицы и особого постановления о церковных судах (на непосредственной принадлежности этого постановления Владимира мы не настаиваем).

К этому основному материалу при дальнейшем воспроизведении были присоединены схолии и дополнения, настолько многочисленные, что они в своей совокупности совершенно закрыли первоначальную основу Устава.

Таким образом, отрицая подлинность (т.

е. соответствие первоначальному подлиннику) всех без исключения дошедших до нас списков Устава и подчеркивая их отличие от первоначальной их основы, мы тем не менее не признаем Устав подложным ни с формальной (с точки зрения литературной формы), ни с материальной (с точки зрения содержания постановлений) стороны памятником, составление которого могло оыть приурочено какому-либо лицу в позднейшее время.

Считая, что Устав Владимира произошёл из подтвердительной грамоты, давшей ему свою литературную форму и предопределившей его дипломатические особенности, мы расходимся во взглядах на происхождение и на подлинность нашего памятника с Павловым. По его мнению, Устав возник из особых, анонимных исторических записей (например, «Правило Законно» и выдержка «Сий ряд и суд установили первии князи»). Но в результате исследования памятников, находящихся в связи с Уставом, было установлено, что «Правило Законно» является предисловием к Сбсрнику княжеских уставов, в состав которого в качестве необходимой статьи входит Устав Владимира, и что не «Правило Законно» было источником Устава, а как раз наоборот: постановления Устава были заимствованы в «Правило Законно> с целью их дог- матизации.

Но, расходясь с той группой исследователей, которые защищают подлинность Устава в смысле его неподложности, мы тем решительнее не можем согласиться с другой, противоположной группой, считающей Устав позднейшим подлогом. Мы не принимаем ни их основную предпосылку, ни их отдельные возражения против подлинности нашего памятника, являющихся в сущности следствиями из этой предпосылки (их предположении о первоначальном списке Устава). Именно как Карамзин, так и Голубинский с Суворовым исходят из той мысли, что один из списков обширной III редакции, в частности список Новгородской Кормчей (М. С. Б. № 132), является не только наиболее близким к первоначальному подлиннику, но даже самим подлинником, впервые «сочиненным» при написании этой Кормчей. Но при исследовании текста Устава было выяснено, что III редакция ни в коем случае не может быть сочтена ближайшей к первоначальному тексту и что она является, как только что было упомянуто, сводкой материала, заимствованного главным образом из I и II редакций.

Таким образом, этот список не мог быть впервые «сочинен» при составлении упомянутой Кормчей.

Как упомянуто, мы не можем согласиться и с доводами, вытекающими из основной предпосылки и выставленными представителями мнения о подложности Устава, несмотря на их многочисленность и кажущуюся серьезность и основательность, которая им была придана, главным образом Голубинским \ составившим из них настоящий кодекс. Мы подвергнем их разбору в том порядке, в котором они приведены Голубинским и в его формулировке.

1. Прежде всего Голубинский указывает, что Устав сначала говорит о даровании Владимиром десятины Киевской церкви богородицы, а потом о предоставлении известной части гражданско-

1 Е. Е. Г о л у б, и н с к и й, История русской церкви, т. I, стр. 518 и сл.

го суда и прочего всем епископахМ. В этом различии адресатов Голубииский видит явную, невозможную в подлинном Уставе, несообразность, которая может быть объяснена так, что позднейшие составители Устава не знали дарования Владимиром десятины всем епископам и что, читая в летописи о десятине только Киевской церкви богородицы, «они и даруют последнюю только ей одной и ставят частное распоряжение о ней во главе тех общих узаконений, которые сочиняют сами».

В свое время при критике текста протографа, восстановленного нами после сопоставления основных редакций, мы обратили внимание на это различие адресатов и воспользовались им для обоснования нашего предположения об отсутствии постановлений о десятине в первоначальном подлиннике Устава или, вернее, в той грамоте, которая легла в его основу. Но считать эту несообразность признаком подложности нет действительных серьезных оснований, так как необходимо еще доказать, что именно к моменту издания Устава Владимир распространил право на десятину на все епископии и на все кафедральные церкви, в частности. Вполне мыслимо предположение, что Устав был написан в таком виде, как мы его читаем, но затем, по его написании, десятина была распространена на все епископии. Далее, необходимо еще доказать также и то, что вообще десятина была действительно дана Владимиром всем епископиям; напротив, у нас очень мало данных об этом: совершенно молчат о факте распространения десятины Владимиром на всю Русь летописи, жития и другие памятники письменности.

2.

Несообразностью, по мнению Голубинского, является и тот факт, что десятина дается Киевской церкви богородицы «во всей земли русской». Он думает, что это «невозможно и совсем нелепо. Владимир дал и мог дать десятину Киевской церкви богородицы только в области великого княжения, десятина же с прочих областей или' уделов долженствовала быть дана и дана была их собственным епископиям».

Но и этот довод не может иметь значения: 1) потому, что под Русской землей во время Владимира и его ближайших приемников как раз понималась Киевская земля, т. е. Киевское княжение; 2) потому, что церковь, богородицы была первой церковью, построенной великим князем; она была, по мнению новейших исследователей о первых годах христианства на Руси, например, М. Д. Приселкова, кафедральной церковью для всей Руси, единственным административным и организационным центром до того времени, когда были учреждены епархии, и, следовательно, вполне возможно и допустимо предположение, что этой единственной кафедральной церкви первоначально и могла быть дана десятина именно по всей Русской земле, а затем с момента учреждения епархий права на десятину были распространены и на них. 3. Следующим признаком подложности, по Годубинскому, является то, что «по всем спискам Устав Владимира представляет суду епископов известное количество дел гражданских «а основании Греческого номоканона, но это неправда, и, следовательно, сам Владимир не мог этого сказать».

На этот факт нами обращено было особое внимание при исследовании текста так называемого протографа и при выяснении первоначального текста Устава. Мы, подобно Голубинскому, с совершенной определенностью отмечаем и подчеркиваехМ несоответствие объема (церковной юрисдикции по Уставу с объемом церковной юрисдикции согласно Греческому номоканону. Нас не удовлетворяет и попытка Неволина, который, с целью сгладиггь это несомненное противоречие, старается показать, что здесь идет речь не о буквальном заимствовании церковных судов из Греческого номоканона, а лишь о некоем источнике этих постановлений.

Основываясь на этом несоответствии перечня дел по Уставу с объемом церковной юрисдикции, по Греческому номоканону, а также на целом ряде особенностей текста, мы и выставили предположение, что перечень церковных дел является позднейшим добавлением к первоначальной грамоте, в которой Владимиром был подтвержден объем церковной юрисдикции согласно византийской практике.

Но тем не менее это несоответствие не может быть сочтено несомненным признаком подложности, так как, вопреки утверждению Голубинского, не все списки Устава содержат упоминание о даровании судов по Греческому номоканону: в списках основной редакции, именно И, как раз это упоминание совершенно отсутствует.

Следовательно, для того чтобы приведенный довод имел значение, необходимо доказать, что в списках II редакции мы наблюдаем изменение первоначального текста. Голубинский не де лал никаких попыток на этот счёт, а между тем нами при сопоставлении I и II редакций было выяснено, или во всяком случае был выставлен ряд соображений, что текст II редакции ближе в этой своей части к тексту протографа основных редакций и, следовательно, к первоначальному тексту и что упоминание о даровании судов по Греческому номоканону в I редакцию было введено под влиянием сказания о даровании Устава Владимиром, существовавшим, по нашим предположениям, в древнерусской письменности, но сохранившимся только в «Летописце» Переяславля-Суздальского. 4.

Четвертый признак подложности Устава Голубинский вслед за Карамзиным видит в том, что по всем спискам Устава Владимир предоставляет суду епископов тяжбы о заднице, или наследстве, между тем как относительно тяжб о наследстве мы имеем положительное свидетельство, что при Ярославе они подлежали суду князя, а затем ни одних, ни других тяжб не находим подлежащими суду епископов даже в половине XII в. (Грамота Ростислава Смоленского). Но этот довод был оспорен уже Евгением и Неволиным, указавшими, что постановления Владимира могли быть отменены Ярославом или вообще его преемниками. Кроме того, Неволин обратил внимание на то, что дела о наследстве вообще подлежали церковному суду вплоть до издания Духовного Регламента; следовательно, вполне возможно предположение, что часть дел о наследстве все-таки находилась в ведении (церковного суда не только XIV в., о чем свидетельствует целый ряд не прекращающихся и несомненных свидетельств в наших канонических памятниках, но и во весь период русской церковной истории, начиная с крещения Руси и, следовательно, и в эпоху Русской Правды.

Это предположение вполне возможно и потому, что соответственные постановления Русской Правды не формулированы так категорически, чтобы исключить всякую возможность отнесения части дел к епископской юрисдикции.

Статья носит несколько условный характер («Аже братия ра- стяжутся перед князем о заднице»), дававший повод толковать слова «Аже растяжутся» так, что тяжущимся предоставляется обращаться к -суду князя, если они не хотят итти на суд епископа.

Что же касается ссылки на грамоту Ростислава Смоленского в перечне дел, подлежащих церковному суду, который не упоминает о делах по наследованию, то она не имеет никакого значения, так как Ростислав Смоленский мог отменить в своей области постановления Владимира в отношении суда.

Так, им были внесены довольно существенные изменения в право на десятину: в то время как в Уставе Владимира десятина шла и с даней, от вир и продаж, в грамоте Ростислава оговаривается, что десятина в Смоленске не идет с вир и продаж.

5. Еще менее убедительным является указание Рейца и Голу- бинского на отсутствие у нас в первое время по принятии христианства больниц, гостиниц и странноприимниц, и лрочих богоугодных и благотворительных учреждений, а также некоторых лиц (например, странников, паломников, лекарей), о которых говоритеся в Уставе.

Значение этого довода было ослаблено Невольным, указавшим, что Владимир мог при упоминании богоугодных учреждений и приведённых лиц иметь в виду дальнейшее развитие церковной жизни и церковной благотворительности.

Но окончательно этот довод подрывается тем, что о богоугодных учреждениях и о паломниках упоминается не во всех списках Устава. Так, о них совершенно не говорится в списках одной из основных редакций, именно в 1-ой. Из сопоставления же текста основных редакций при восстановлении протографа нами как будто приведены достаточно веские соображения, что упоминание °б этих учреждениях сделано было впоследствии и что в протографе и, следовательно, в первоначальном подлиннике статья о церковных людях заключала в себе перечень только церковных людей в тесном смысле этого слова, т. е. членов клира.

с. В. Юшков, Том I. 2С9 6.

Наиболее употребительным доказательством подложности Устава еще со времен Карамзина считается указание, что в Уставе содержится упоминание о патриархе Фотии, от которого Владимир будто бы принял крещение и первого митрополита, между тем как Фотий умер за девяносто лет до Владимира.

Значение этого довода уже было ослаблено Розенкампфом тем, что данное место нельзя понимать буквально и что Устав имеет лишь в виду тот факт, что Владимир принял христианство и первого митрополита от Фотиевой иерархии. Более удачно опроверг этот довод Евгений указанием, что имя Фотия упоминается не во всех списках Устава, в частности, в списках II редакции. Соображение Евгения подкрепляется нашими данными, полученными в результате исследования текста Устава, в частности, установлением, что указанное упоминание о Фотии есть позднейшая вставка, внесенная в текст под влиянием жития Владимира и летописей, и что в протографе это место совершенно отсутствовало. 7.

Далее, Голубинского удивляет, что между делами, поручаемыми ведению епископов, ни в одном списке Устава не читается: «аще кто водить две жены». Между тем со всей необходимостью должно предполагать, что это преступление предоставлено суду епископов с самого начала и самим Владимиром, и отсутствие его в Уставе дает знать, что последний явился в то время, когда языческий обычай двоеженства совсем вывелся или по крайней мере стал так редок и не заметен, что не напоминал о себе его авторам».

Но и этот довод, по существу своему совершенно несерьезный, основан на недоразумении. В Уставе Владимира, если действительно не говорится о двоеженстве, то в нем мы находим упоминание о другом преступлении, содержание понятия которого более широко, именно, с м и л ь н о е, под которым понималось, как мы увидим далее, всякая незаконная связь мужчины и женщины. Естественно предположить, что, признавая только первый брак, церковь второй брак могла подводить под это понятие. Это недоразумение объясняется тем, что Голубинский под смильным совершенно без всяких оснований понимал тяжбы из-за брачных контрактов (рядных записей). 8.

Последний довод, выставленный Голубинским, заключается в том, что если бы Владимир действительно дал свой писаный или письменный Устав, то подобный, чрезвычайно важный для церкви законодательный памятник, конечно, был бы сохранен духовенством не только в Северной Руси, но и в Южной, и ожидать его сохранения в Южной Руси было бы гораздо больше оснований, чем в Северной. Между тем позднейшая Южная Русь вовсе не знала никакого Устава Владимира.

Этот довод, подобно предыдущему, вообще несерьезен, так как не только Устав, но большинство памятников, возникших в Киев- ской Руси и подлинность которых никем не оспаривалась, донгло^ до нас только через посредство северной (новгородской) и северовосточной (суздальской) письменности. Но значение этого довода совершенно опровергается данными, полученными нами из исследования так называемой южно-русской, по нашей классификации IV, редакции Устава. Именно нами было указано, что эта редакция, происхождение которой в Волыни совершенно несомненно, имеет своим источником I, II редакции и Правило Законно. Таким образом, в Южной Руси в XIII в. находились в употреблении как раз три редакции Устава, из коих две наиболее близки к первоначальному подлиннику.

Итак, рассмотрев все доводы, выставленные группой исследователей, настаивающих на подложности Устава, мы приходим к выводу, что ни один из них не является в достаточной степени убедительным.

Устав князя Владимира является одним из основных памятников права Киевского государства. Нося имя Владимира, Устав в сущности является кратким конспективным кодексом церковно- судного права, начиная с принятия христианства до XVIII в. Благодаря Уставу кцязя Владимира, источником постановлений которого являются подлинные грамоты этого князя и русская церковная практика, мы в состоянии разрешить весьма важный вопрос о взаимоотношении церкви и государства в XI—XII вв., о положении духовенства и об объеме юрисдикции церкви.

<< | >>
Источник: С.В.ЮШКОВ. КУРС ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА И ПРАВА СССР / Общественно политический строй и право Киевского государства. 1949

Еще по теме § 6. Вопрос о подлинности Устава князя Владимира:

  1. 6.1. Киевская Русь (IX – ХП вв.)
  2. § I. Обзор литературы
  3. § 3. Обзор производных редакций
  4. § 5. О первоначальном подлиннике Устава князя Владимира
  5. § 6. Вопрос о подлинности Устава князя Владимира
  6. § 1. Устав князя Ярослава
  7. § 2. Устав князя Всеволода
  8. ДУХОВЕНСТВО
  9. КОММЕНТАРИИ 1.
  10. Часть восьмая
  11. Л. В.Милое К вопросу о подлинности Радзивилловской летописи