<<

В ПЕРМИ И В ОКРЕСТНОСТИ

  Исторические события не должны рассматриваться с предпочтительных точек зрения, рассматривать надо все версии происшедшего, даже тогда, когда известна лишь одна версия.
Джон Бетджеман
8 марта 1919 года, спустя восемь месяцев после исчезновения императорской семьи из Екатеринбурга.
Свидетельство Натальи Мутных, медсестры, проживающей в доме 15 по Загородной улице в городе Перми, данное в процессе ее допроса: «Мне случайно стало известно, что семья б. государя Николая И: его супруга и четыре дочери из города Екатеринбурга были перевезены в Пермь и секретно ночью поселены в подвале дома Березина, где была мастерская.
Из этого подвала одна из дочерей бежала в сентябре месяце, была поймана где-то за Камой и увезена в чрезвычайку, а семья б. государя была перевезена в помещение, где было расположено Уралснабжение на Покровской улице, оттуда в женский монастырь, где содержалась, но не в том месте, где были заключены буржуи. Перед эвакуацией из Перми красных, недели за две, семья б. государя была увезена по направлению к Вятке.
Быв. государя семью в Перми держали очень секретно и окарауливали их только областники, коммунисты и видные члены их партии. Даже есть им приносили ночью.
Я заинтересовалась содержанием семьи б. государя в Перми, воспользовавшись тем, что мой брат Владимир Мутных должен был идти на дежурство в место заключения семьи б. государя, упросила его взять меня с собой и показать их мне.
Брат согласился, и мы пошли.
Было это в сентябре. В доме Березина мы зашли в подвал, и я видела комнату, в которой, при слабом освещении сальной свечи, различила б. государыню Александру Федоровну и ее четырех дочерей. Были они в ужасном состоянии,
но я их узнала. Co мной была тогда Аня Костина, секретарь Зиновьева: ныне она уехала в Петроград.
Семья же б. государя спрятана в казармах, где-то в деревне».
Это свидетельство, наряду с показаниями других свидетелей, категорически утверждает, что все женщины семьи Романовых содержались большевиками в Перми в конце лета года или осенью. Свидетели показывают, что они все еще были там в начале декабря, более чем через четыре месяца после того, как, предположительно, их убили в Екатеринбурге. Свидетели утверждают, что заключенные были именно женщинами Романовыми и уточняют, где они находились в Перми.
Большая часть этих свидетельств находится в оригинальных материалах Соколова, который прекрасно знал о них; на каждом документе стоит его подпись, утверждающая эти документы как доказательства. Ho он никогда не использовал эти материалы.
Свидетельства, подтверждающие присутствие императорской семьи в Перми, мы обнаружили в «черном мешке», который мы нашли в Калифорнии — это переписка между профессором Миролюбовым, прокурором Казанской судебной палаты и его коллегой прокурором Иорданским.
Большевики находились в Перми до Сочельника года, после чего он пал под натиском белогвардейской «Сибирской» армии.
Пермь находилась в 200 милях к севе- ро-западу от Екатеринбурга, население ее составляло около 60 ООО жителей. Это была областная столица, находящаяся на европейской стороне границы между Европой и Азией.
Взятие ее явилось одной из самых важных побед белогвардейцев на Урале. Пять месяцев назад железнодорожный путь, связывающий Екатеринбург и Пермь, был единственной дорогой по которой могли отступать из Екатеринбурга большевики — и, именно поэтому ее захват стал важнейшей целью для белогвардейского наступления.
Стратегически захват Перми давал возможность для соединения с белогвардейскими войсками на севере России и открывал дорогу непосредственно на Санкт-Петербург. Когда Пермь пала, большевики бежали так быстро, что наступав
шим удалось захватить неповрежденными несколько важных объектов. Один из них был железнодорожный мост через реку Каму, не взорванный, как нам говорят, потому, что бывший охранник в Доме Ипатьева Медведев, главный свидетель Соколова, отказался выполнить приказ.
Единовременно в Перми белые захватили сотни паровозов, тысячи грузовиков и полевых орудий, 30 ООО пленных. Это была главная победа, успокоившая на некоторое время иностранных наблюдателей, следовавших за белогвардейцами в Пермь.
Британский консул Престон писал: «Звуки боя и яркий красный свет в небе, вызванный горением некоторых из зданий, наряду с полным отсутствием какой-либо жизни на улицах, казалось, мы видели картину ада, что-то невообразимое».
Французский офицер разведки писал: «Город полностью мертв. У немногих жителей, которые встречаются на улице, желтые лица, выступающие скулы, зеленые губы, измученные глаза, которые не могут остановиться ни на чем, и в которых читается абсолютный ужас... Мертвые маленькие дети».
Одним из генералов, захвативших город, был чешский генерал, сражающийся на стороне белогвардейцев Рудольф Гойда. Он был командующим войсками, захватившими Екатеринбург летом, и он же укрепил свою военную репутацию захватом Перми. У Гойды был собственный интерес к судьбе императорской семьи, возникший еще когда он жил в Доме Ипатьева после падения Екатеринбурга в июле. Вскоре после взятия Перми, генералу Гойде поступила информация, побудившая его начать свое собственное расследование судьбы Романовых.
Как раз в это время белогвардейское руководство твердо стало на путь утверждения версии массового убийства в Доме Ипатьева, перед отстранением от следствия следователя Сергеева. Гойда решил провести свое собственное расследование независимо от других следователей.
Пермский окружной прокурор Шамарин впоследствии писал: «...по приказу генерала Гойды, Военный контроль проводил секретное расследование убийства императорской семьи... полученные результаты не были переданы следователю Сергееву». Следователи, которые работали на генера
ла Гойду, были сотрудниками Уголовного розыска. Из всех следователей, работавших по этому вопросу, они, вероятно, лучше всего разбирались в военной ситуации. Многие из со* трудников Уголовного розыска были гражданскими лицами, привлеченными к следствию через сеть агентов, которая еще оставалась от царского министерства внутренних дел. Однако это была военная организация, подведомственная «Военному контролю». Это дало Уголовному розыску реальные возможности и свободу работать по всей стране, не связы вая себя местными или юридическими границами. Уголовный розыск работал по своему усмотрению, он мог производить и массовые аресты, мог и засылать собственных агентов на территорию, занятую большевиками. За несколько месяцев 1919 года их расследование нашло свидетельства и доказательства, твердо указывающие на тот факт, что женщины Романовы были вывезены из Екатеринбурга живыми и находились в Перми.
Для того, что бы происшедшее было более понятным, мы приводим свидетельства не в той последовательности, в которой они появлялись у военных следователей, а в той, в которой они действительно происходили. Уголовный розыск связал Пермь с теми постоянно возникающими рассказами о поезде, у которого окна были закрыты темными шторами, уехавшем из Екатеринбурга 17 июля. Предположительно, именно на нем большевики вывезли членов царской семьи.
Вот показания Веры Корноуховой, жительницы Перми: «Когда я узнала из газет и партийных источников о расстреле бывшего царя в Екатеринбурге, я заинтересовалась этим, и, чтобы узнать, что случилось 20 июля в Екатеринбурге, я обратилась к моему брату Федору Николаевичу Лукоянову, который был председателем областной ЧК. Я обратилась к нему, потому что он занимал высокий и ответственный пост в Уральской области, и должен был знать, что там случилось...
Мой брат сказал, что нелегко говорить о том, что случилось в середине июля в Доме Ипатьева в Екатеринбурге, и он просто сказал мне, что бывший царь был убит в Екатеринбурге, а остальная часть семьи, включая бывшую царицу, была вывезена из Екатеринбурга на поезде, который выво
зил ценности. Среди его вагонов, содержащих ценности, был один пассажирский вагон, и, именно, в этом вагоне находилась императорская семья. Поезд стоял на Пермской станции II и тщательно охранялся. Я не видела этот поезд сама. Я говорю о том, что сказал мне брат. Он никогда не обманывал меня, поэтому у меня нет причины не верить ему».
Упоминание свидетелем о поезде, везущем «ценности», подтверждается тем, что мы знаем о том, как большевики покидали Екатеринбург. Екатеринбург был торговым центром самой богатой области горнодобывающей промышленности в России, банки были переполнены драгоценными слитками, и большевики считали, что город надо удерживать до тех пор, пока не будет вывезено столько, сколько будет возможно, в Пермь. Свидетель говорит о «ценностях», которые вез поезд вместе с Романовыми. Часть этих ценностей, возможно, была их личной собственностью. Когда Романовы приехали в Екатеринбург, их сопровождал целый состав с их имуществом. Возможно, что-то из этого попало в Пермь.
Первый военный комендант в Перми, после ее падения на Рождество 1918 года, Витольд Римашевский, позже рассказывал, что белогвардейцы захватили «разнообразные и чрезвычайно ценные вещи» и «использованную женскую одежду». Он сообщал полковнику Никифорову, новому главе Военного контроля, что обнаружил — сотрудники контрразведки спокойно «освободили» некоторые из этих вещей. Полковник проследил за этим и собрал их снова, и сообщил командиру, что «много ценных вещей было найдено во время обыска квартир контрразведкой и среди них были вещи, которые по своей ценности могли принадлежать царской семье. Полковник Никифоров был уверен в этом, держа в руках уникальную золотую лампу, украшенную драгоценными камнями».
Никифоров был офицером разведки, который принимал участие в поиске царской семьи еще в Екатеринбурге. В январе года он был назначен в Перми главой Военного контроля, и он мог отыскивать и производить допросы свидетелей.
Часть его сведений была получена от женщины по имени Александра Кривопденова, которая была у него осведомителем, работавшим среди большевиков в городе. В 1920 году
она вспоминала: «В середине января 1919 года я была в одном доме в Мотовилихе (пригород Перми), где я услышала разговор о нижнем белье Николая II, с коронами и монограммами. Я спросила, где такое белье было найдено?
Мне сказали: «Конечно, ты знаешь, что императорская семья была в Перми, и жила в доме Акцизной администрации? Евреи наверняка убили их и разворовали все».
«Ho кто видел это нижнее белье?» «Они показали мне чернявую женщину, которая обыкновенно стирала нижнее белье для доктора еврея. Я нашла эту женщину, нашла нижнее белье с коронами и рубашки с монограммами, а также штаны. Она не знала, как звали доктора, но она знала, где он жил, на Монастырской улице, в доме, принадлежащем Kycap- кину. Я лично рассказала это Никифорову, поскольку он интересовался императорской семьей, то я должна была рассказывать это только ему. В конце января я встретилась с Никифоровым в назначенное время.
Он сказал мне: «Посмотрим, что к нам попало», взял пакет, закрыл дверь и развернул его, и в нем были золотые вещи и алмазы... Я была очарована овальными сережками с большими сапфирами, и другими драгоценными камнями. Я долго глядела на них, а затем спросила, принадлежали ли они царице. «Да», — сказал он...
Полковник Никифоров сказал, что там было ценностей больше, чем на два миллиона рублей. Я спросила его, откуда они. Никифоров сказал, что он не может сказать это в настоящее время, но попросил, чтобы я не бросала дело и продолжала работать...»
Эта свидетельница также показала, что расследование пребывания Романовых в Перми двигалось слишком медленно; так что однажды полковник Никифоров даже потерял надежду на дальнейшие успехи. Она процитировала его: «Я начинаю отчаиваться. Я знаю о многих слухах, но ничего определенного и положительного».
Это было примерно в то время, когда он решил поручить расследование главному помощнику начальника Военного контроля, Александру Кирсте. Кирста, основательно «покопался» в деле, и достиг больших результатов. 8 марта года, по наводке Кривопденовой, которая была своей в
среде большевиков, и перехватив их письмо, Кирста ворвался в дом 15 по Второй Загородной улице. Одной из проживающих там оказалась медсестра Наталья Мутных, драматические показания которой открыли эту главу.
Кирста не только обнаружил свидетеля, видевшего своим глазами императорскую семью в Перми, но и понял, что полученная информация нуждается в многократной проверке. В течение последующих трех недель он допрашивал ее не один, а три раза. Ниже приводятся ее заключительные показания: «Я часто была у своего брата Владимира Мутных, занимавшего место секретаря в Облсовете Урала, и часто прислушивалась к разговору брата с тов. Сафаровым и Белобородовым, они часто упоминали о царской семье.
Из разговоров брата я знала, что сам Николай и наследник расстреляны и трупы их сожжены за городом Екатеринбургом, а семья в составе четырех дочерей и Ал. Федоровны вывезены в город Пермь. Слухи об их пребывании были всевозможные, не знали, чему верить. Ho однажды, в сентябре месяце, я вошла с невестой моего брата Анной Костиной (секретарь товарища Зиновьева, временно командирована в Пермь) в Облсовет к брату. Брата там не было, и мы пошли к нему на караул, эту ночь он был на карауле. Я была очень заинтересована царской семьей и попросила брата взять меня в их комнату, показать мне их.
Сидели они в это время в номерах Березина по Обнинской улице в подвальном этаже. Зайдя туда, мне бросились в глаза бледные, немного изможденные лица молодых женщин. Сколько их было хорошо не помню, но, видела, что обстановка, в которой они были, была небогатая. Спали они на тюфяках, без простыней и кроватей, прямо на полу. Слабый свет сального огарка был единственным светом их квартиры. Одна из великих княжон сидела и тихо насвистывала. Мне показалось, что это княжна Ольга, ибо я раньше слышала от брата, что княжна Ольга одна из боевых дочерей государя. Я была в одной комнате с ними несколько минут, потом, простясь с Владимиром, мы ушли.
Позднее я узнала, что семья быв. царя переведена в женский монастырь под более строгий арест, ибо одна из великих княжон покушалась на побег. Затем, незадолго до эвакуа
ции города Перми, семья была вывезена по направлению на Глазов.
Работая дальше, из желания узнать более подробно о царской семье, я стала наводить еще кое-какие справки. Оказалось, что приехавшая царская семья сначала жила в доме Акцизного управления, ул. Обнинской и Покровской, где содержалась в хороших условиях и не под очень строгим надзором. Когда же одна из княжон (кажется, Татьяна) хотела бежать, то их перевели в дом Березина в подвал, где я их и видела. Несмотря на строгий надзор, одна из княжон все же бежала, но была поймана, и впоследствии она умерла от побоев или убита по приказанию Облсовета.
Точно это не установлено (то есть я не знаю). В настоящее время семья жила в 12 верстах от Глазова, а при осаде Глазова правит, войсками она была вывезена на Казань. О дальнейшем ее положении сведений никаких». />Наталья Мутных утверждает, что женская часть императорской семьи находилась в Перми спустя два месяца после их «смерти» в июле. В своих заключительных показаниях она не упоминает о царице, но она это сделала в двух предыдущих показаниях, 8 марта, о котором мы рассказывали раньше и 2 апреля: «На полу были размещены четыре тюфяка, на которых лежали б. государыня и три дочери. Две из них были стриженные и в платочках. Одна из княжон сидела на своем тюфяке. Я видел, как она с презрением посмотрела на моего брата. На тюфяках вместо подушек лежали солдатские шинели, а у государыни, сверх шинели, маленькая думка. Караул помещался в той же самой комнате, где и арестованные».
Свидетельство Мутных является тем более заслуживающим внимания, что ее брат Владимир Мутных был действительно, как она и говорила, секретарем в Уральском Совете.
Из писем заключенных в местной тюрьме мы знаем, что он был более чем простой секретарь, он был личным помощником Белобородова, который был непосредственно председателем Уральского Совета и одним из немногих, кто достоверно знал о том, что случилось с Романовыми.
Из исторических материалов известно, что после падения Екатеринбурга он уехал в Пермь, где он связывался с Москвой по вопросам, относящимся к высочайшим заключен
ным. Наталья Мутных не могла иметь более авторитетного источника для своей информации о том, что таинственные женщины были Романовыми.
Конечно, в Екатеринбурге Соколов никогда не смог бы найти свидетелей, которые могли бы рассказать о том, какое влияние оказали на судьбу Романовых Белобородов или Голо- щекин. Уголовный розыск в лице Александра Кирсты нашел и других свидетелей, которые поддержали версию, рассказанную Мутных. Германский подданный Иван Гиршфильд, показал, что, по крайней мере, две великих княжны содержались в Пермском ЧК в конце августа или в начале сентября.
Почтовый чиновник Сибирев свидетельствовал: «...после падения Екатеринбурга, Великие княжны Ольга и Татьяна Николаевны с девицей жили в пермском доме; там же находилось большое количество собственности, принадлежащей царской семье, как это было отмечено на коробках...»
Эти два свидетеля рассказали только о двух заключенных Романовых, но это, по-видимому, только часть истории. Доверять их свидетельствам полностью нельзя, поскольку они получены из вторых рук. Гиршфильд получил сведения от хозяина меблированных комнат, а Сибирев — от одного человека из Дома Инвалидов.
Ho Кирста нашел трех других свидетелей, которые подтверждали показания Мутных, они видели также царицу и ее четырех дочерей всех вместе. Сначала это была Евгения Соколова, преподавательница истории в средней школе имени Тургенева в Перми, которая показала: «Уже давно я интересуюсь вопросом о судьбе императорской семьи. В гимназии имени Тургенева, где я преподаю историю и словесность, учились при совдепии родственники коммунистов, при помощи которых и других лиц мне удалось узнать, что бывшая государыня и ее четыре дочери, будучи эвакуированы из Екатеринбурга, жили в каких-то номерах, что их охраняли видные коммунисты, не доверяя таковую красноармейцам, сильно издевавшимся над семьей».
Это подтверждало свидетельства, но все же это были также вторичные сведения, полученные из различных источников, включая студентов из семей местных коммунистов. Ho марта 1919 года Кирста нашел другого свидетеля; это была

Глафира Малышева, жена пермского коммуниста, у которой нашли салфетки с императорскими монограммами.
Эта женщина рассказала: «He помню месяца, но было так, что мой муж Рафаил Малышев, работавший на заводе Мешкова, не возвращался домой. Я пошла к своей свекрови и от нее узнала, что мой муж на дежурстве в доме Акцизного управления, на углу Покровской и Обнинской улиц, наискось ломбарда, дом — красный.
Я пошла туда, и в передней первого этажа застала мужа и с ним еще несколько человек в штатских костюмах, все заводские. Я спросила мужа, что он делает, и узнала от него, что он на карауле и охраняет дочерей б. государя. Я изъявила желание видеть кого-либо из них, и муж посоветовал мне подождать, пока одна из них спустится вниз сверху, где стояли их сундуки, и, действительность, вскоре я увидела спускавшуюся с лестницы девушку невысокого роста, скорее среднего, стриженную, с очками в золотой оправе, волосы светло- русые с рыжеватым оттенком.
Была худа, бледна, изможденная и на вид больная. Она быстро прошла мимо меня: я стояла издали и только мельком ее видела. Более об этом у меня с мужем разговоров не было».
Показания Глафиры Малышевой, как и показания Мутных неоднократно подвергались сомнениям, и она придумала два объяснения, как к ней попали салфетки Романовых, найденные у нее. Сначала она сказала, что их принес домой муж из Акцизного управления, потрепанные и грязные, поскольку они были выброшены. Позже Малышева, на которую, по- видимому, оказывалось давление, сказала, что она сама взяла эти салфетки: «Я подняла их непосредственно с пола тогда, когда я видела девочку в Акцизном управлении, про которую мой муж сказал, что это Великая княжна. Салфетки лежали на полу в коридоре. Мне сказали, что они никому не нужны, и они были выброшены».
Военные следователи допросили и свекровь Малышевой, и она подтвердила часть истории: «Мой сын Рафаил Малышев — коммунист, женат и жил отдельно от меня, но часто приходил ко мне и помню, что как-то сын Рафаил придя ко мне, рассказывал, что он сейчас с дежурства, где охранял се
мью б. царя. Недели за две Рафаил уехал из Перми, но куда и зачем не знаю, ибо он не попрощался со мной. Когда же я спросила Рафаила где живет царская семья, Рафаил сказал: «В номерах», но в каких — не назвал».
В итоге мы получили свидетельства, что Романовы были живы и находились в Перми; первый свидетель Наталья Мутных, которая сказала, что она видела и узнала женщин Романовых, и второй — Глафира Малышева, которая также сказала, что видела одну из Великих княжон, но только потому, что ее муж, один из охранников, заранее уверил ее, что это действительно была дочь царя, которую он охранял.
Описание «невысокого роста, скорее среднего, стриженная, с очками в золотой оправе, волосы светло-русые с рыжеватым оттенком», могло бы соответствовать Ольге. Ho свидетельница говорит, что она бросила только беглый взгляд на «Великую княжну», и у нас нет ничего большего для идентификации. Однако Мутных, старшая Малышева, и Соколова, все говорят, что семья жила в «номерах», и Мутных, и Малышева, утверждают, что это было в здании Акцизного управления.
И Мутных, и Соколова утверждают согласно, что заключенные были настолько важными персонами, что их охраняли представители руководства большевиков, а не обычные крестьянские призывники. Мутных при допросе 8 марта утверждала, что: «Быв. государя семью в Перми держали очень секретно и окарауливали их только областники коммунисты и видные члены их партии. Даже есть им приносили ночью».
Если семья охранялась только руководством большевиков, то это сильно затруднило задачу для Уголовного розыска. Все большевистское руководство сбежало из города в декабре 1918 года, поскольку белогвардейцы были уже рядом.
Свидетельство Мутных остается ключевым свидетельством того, что женщины семейства Романовых находились в Перми, а один из отрывков ее показаний еще раз подтверждает, что рассказанная ею история была правдой. Она мельком упоминает, что пошла в комнаты Берзина для того, чтобы увидеть Романовых вместе с «Анной Костиной, секретарем товарища Зиновьева». Григорий Зиновьев был одним из тех, из кого состояло правительство Ленина, был членом Централь
ного Испоянитеяьного комитета, был также специалистом в немецких делах. Если Москва нуждалась в надежном человеке, который бы организовал, наблюдал, давал инструкции по содержанию Романовых, то секретарь Зиновьева была наиболее удачным выбором; она была женщиной, она могла следить за спецификой содержания заключенных женщин, и была в высшей степени лояльна к Москве. Мы обнаружили эту Анну Костину, она была на Урале, и, вероятно, в штабе в Перми, в то самое время, когда Наталья Мутных там ее видела.
Среди фотографий собранных Соколовым, обнаруженных в Париже, нашлась копия большевистской телеграммы 4852, посланная из Екатеринбурга в Петроград, от 18 июля 1918 года:
«Петроград Смольный Зиновьеву
Уральский облсовет и облаком считая совершенно необходимым участие товарища Костиной специальной ответственной работе оставляет ее поэтому Урале ...
(Подписано) Облсовет»
Другими словами, подписавшиеся, председатель Белобородов и его чиновники, ответственные за судьбу Романовых, просят помощи Анны Костиной. 18 июля — существенная дата. Телеграмма была послана буквально на следующий день после исчезновения Романовых. Характер работы скрывается за словами «специальная ответственная работа» — тот же самый большевистский жаргон, который использовался при задержании императорской семьи в Екатеринбурге.
Адрес «Петроград Смольный Зиновьеву» показывает, что телеграмма действительно предназначена для Григория Зиновьева в Центральном Исполнительном комитете; это было время, когда правительство переехало в Москву, новую столицу, кроме Григория Зиновьева, который оставался в Петрограде в течение некоторого времени.
Из показаний свидетелей в Перми, более чем вероятно, что 18 июля товарищ Костина была занята тем, что сопровождала женщин Романовых при переезде из Екатеринбурга в Пермь; в последующие нескольких недель ее «специальная
ответственная работа» заключалась в наблюдении за этими заключенными в то время, когда Москва торговалась с Германией по поводу судьбы Романовых.
Неудивительно, что ее начальник, Зиновьев, при общении с прессой, сказал, что семья царя жива и находится в городе, «местоположение, которого он отказался раскрыть». Этим городом была Пермь.
Весной 1919 года следователь Кирста ломал голову над собранными свидетельствами, а в это время история спасения Романовых вышла на новый виток. Появилась высокопоставленная беглянка, возможно, Великая княжна Анастасия. Может быть, существенным является то, что это свидетельство получено в начале 1919 года, за одиннадцать месяцев до того, как в Берлине была вынута из канала женщина, назвавшая себя Анастасией.
В Перми свидетели Мутных и Соколова упоминали о спасении одной из Великих княжон. Мутных говорила о двух инцидентах — первый, неудавшаяся попытка спасения, возможно, второй дочери царя, Татьяны. Тогда, после того, как семья была помещена в дом Берзина, одна из девочек Романовых, действительно, попыталась бежать, но ненадолго. По словам Мутных: «Несмотря на строгий надзор, одна из княжон все же бежала, но была поймана...»
Это заставило сыщиков поверить и остальному, рассказанному Натальей Мутных, поскольку это соответствовало точным и детальным показаниям относительно необычной задержанной женщины, полученным недели за две до показаний Мутных. Восемнадцать свидетелей, рассказы о различных событиях в разных местах раскрывали картину побега «Анастасии» из большевистского заточения в Перми. Мы использовали протоколы допроса этих свидетелей, чтобы восстановить события в том же порядке, как они предположительно произошли.
Было много свидетельств об инциденте на запасном пути железнодорожной линии к северо-западу от Перми. Сначала свидетельство связиста Максима Григорьева, обычная скучная работа которого была прервана захватывающей историей в один из холодных осенних дней 1918 года. Он не помнил
точно число, но другие свидетели утверждали, что это было 21 сентября.
Григорьев заявил: «Под осень, когда было уже холодновато, месяца не упомню, кажется, около 12 часов дня, я находился на разъезде № 57, когда мне сказал кто-то, что красноармейцы поймали в лесу около разъезда царскую дочь. Ее посадили в сторожку при разъезде. Я побежал посмотреть. В сторожке возле печки сидела на стуле девушка лет 18—19 на вид, не плакала, но, видно было, что в кручине. Надета на ней была юбка, цвета не упомню, и беленькая кофточка, на груди красные пятна крови, на голове платка не было. Волосы были подстрижены, темного цвета. На лице была кровь, над бровями синяки, около губ рассечение было. Смотрела она исподлобья, хмурая, но ничего не говорила. Я заметил, что нос у нее с горбинкой.
На предъявленных мне фотографических карточках я признаю вот эту девушку, которая очень походит на виденную мной в сторожке арестованную (свидетелю были предъявлены фотографические карточки царской семьи, открытое письмо и журнал «Нива» за 1913 год № 35, стр. 685 и 1915 года № 33, стр. 621, причем свидетель на всех карточках указал на великую княжну Анастасию).
В сторожке я пробыл недолго, так как красноармейцы меня прогнали. При мне они говорили девушке: «Одевайся». Держали ее в сторожке с час времени, надев на нее шинель и башлык, увели по полотну железной дороги по направлению к Камскому мосту. Красноармейцев в сторожке было человек 5—6, а повели девушку двое, остальные же остались. Красноармейцы смеялись над ней, особенно, один небольшого роста, который говорил: «Вот попалась», и продолжал смеяться, когда повели ее: он ушел с девушкой, с другим красноармейцем. У нас на разъезде был сторожевой пост, красноармейцы менялись каждый день новые, я никого из них не знал, компанию не водил».
История, рассказанная связистом, подтверждалась другим свидетелем, Татьяной Ситниковой: «Осенью было это, кажется, в воскресение, в лесу у разъезда № 37 была задержана молодая женщина и заведена красноармейцами в сторожку у разъезда. Я услыхала об этом, пыталась войти в сторож
ку и поглядеть на задержанную, но, красноармейцы в середину не пускали. Все же я успела взглянуть и увидела в углу у печки барышню, волосы которой были темные, на носу горбинка, на лице у глаза большой синяк, на белой кофточки у груди кровь. Сидела та барышня грустная и пугливо глядела на глазевших на нее. Бывшие возле арестованной барышни красноармейцы смеялись, очевидно, подтрунивая над той барышней. Я ей предложила шаньгу, но она отказалась, сказав, что есть не может. Барышню ту одели в шинель, одели башлык и увели в Пермь, причем, когда арестованная женщина сидела в сторожке, то, как я слышала, назвалась дочерью государя Николая II.
Вскоре после того, как увели задержанную дочь б. госу даря, из города пришла рота красноармейцев, а до того по лесу и вокруг его все время была красноармейская разведка, и в лес крестьян не пускали.
Одета задержанная была в темную юбку, белую кофточку, на ногах были туфли. Когда я ей предложила шаньгу, задержанная спросила: «Что мне будет?» ...Насколько я помню, в Пермь увели великую княжну два красноармейца. Красноармейцы были мне незнакомы».
Сын Ситниковой, рядовой 5-го Томского Сибирского полка Федор Ситников, вместе со своими родителями находился на запасном пути около сторожки №37. Он подтвердил рассказ своей матери, и добавил несколько деталей о том, как была поймана «Анастасия»: «Было это в воскресение в сентябре месяце после праздника Рождества Богородицы, я жил в то время у своих родных на разъезде №37 Пермской дороги. Часов около 12 дня я увидел красноармейцев и толпившийся народ у сторожки станции разъезда №37.
Подойдя к сторожке, я от бывших здесь красноармейцев узнал, что они задержали сейчас дочь б. царя Анастасию в лесу на опушке со стороны станции у горы. Я спросил, как это произошло, и красноармейцы мне ответили, что они пошли в лес пострелять, увидели на опушке шедшую женщину, крикнули ей, чтобы она остановилась, та женщина побежала. Тогда они выстрелили, и она упала. После чего они ее задержали и привели вот сюда в сторожку, где она и сидит.

Меня красноармейцы пустили в сторожку, и когда я зашел, то увидел сидевшую на нарах, ближе к заднему углу, против печки, молодую девушку в наброшенной на плечи шинели, в зеленой юбке, в белой блузке, на которой у груди была кровь, губа с правой стороны была рассечена от начала носа, волосы были темной шатенки. Задержанная та женщина говорила, что она Анастасия — дочь б. государя. Бывшие здесь женщины и моя мать предлагали задержанной великой княжне хлеб, но она отказалась. Бывшие же здесь красноармейцы смеялись над великой княжной.
Вскоре великую княжну увели два красноармейца к Камскому мосту в вагоны красноармейцев 21 роты, литер «А». Красноармейцы были не русские, а военнопленные австрийцы. Трое было до 27 лет, а двое — 35—33 лет.
Дня через два я спросил красноармейца Уткина Иосифа (откуда он родом не знаю, но у него есть знакомая телеграфистка ст. Пермь I Мария Антонова Лоскутова, она может знать), который сказал, что задержанную дочь б. государя они держали дня два в вагоне, а затем отправили в Пермь в чрезвычайку. Причем Уткин, смеясь говорил, что это Анастасия Грачева, укравшая шубу, за что ее и задержали. Я полагаю, что в вагонах было совершено насилие, так как всей 21 роте коммунистов литера «А» давали спирт.
Вы сейчас показываете мне снимки, на которых я узнаю вот эту (указал на великую княжну Анастасию), как на /так!/ женщину, которую я видел задержанной красноармейцами- австрийцами в сторожке разъезда № 37 Пермской дороги».
Были еще три свидетеля, все железнодорожные рабочие, подтвердившие все или частично, происшедшее на разъезде № 37. Стрелочник Иван Куклин, стрелочник Василий Рябов, стрелочница Устинья Варанкина, Матрена Куклина, женщина средних лет, также живущая на разъезде, видели девочку в сторожке, которой красноармейцы предлагали воды.
Было всего 37 свидетелей, допрошенных в конце марта 1919 года, видевших описанный выше эпизод. Большей частью это были простые крестьяне, обычные люди, свидетельства которых взаимно подтверждаются, что делает эти свидетельства более убедительными.

То, что они рассказали о спасении «Анастасии», подтвердил свидетель, образованный человек, пермский доктор, никак не связанный с этими свидетелями. Фактически он рассказал конец истории, произошедшей на разъезде, свидетелями которой были 37 человек. Причем, рассказал за несколько недель до того, как это сделали остальные свидетели.
10 февраля 1919 года доктор Павел Иванович Уткин, 44 лет, сделал замечательное признание: «В последних числах сентября 1918 года, проживая в доме Крестьянского поземельного банка на углу Петропавловской и Обнинской улиц, каковой дом в это же время был занят Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем, я, врач Уткин, был срочно вызван в вечернее время, между 5—6 часами, для оказания медицинской помощи.
Войдя в помещение, занятое больной, я увидел следующее: на диване лежала в полусознании молодая особа, хорошо упитанная, темная шатенка, со стриженными волосами. Подле нее находилось несколько мужчин, среди коих были Воробцов, Малков, Трофимов, Лобов, и ряд других лиц, фамилии коих мне не известны. Среди всех мужчин была одна женщина, на вид 22—24 лет, умеренного питания, блондинка.
Вследствие моей просьбы все мужчины удалились. Женщина же, бывшая подле больной, осталась, мотивируя тем, что ее присутствие мешать мне, врачу, не может. Я, врач Уткин, ясно предугадал, что женщина являлась шпиком.
На вопрос, поставленный мною больной: «Кто вы такая?» больная, дрожащим голосом и волнующаяся, тихо сказала: «Я дочь государя Анастасия». После сказанных слов больная потеряла сознание.
При осмотре больной пришлось обнаружить следующее: имелась больших размеров кровяная опухоль в области правого глаза и разрез в несколько сантиметров (1? — 2 сантиметра) в области угла правой губы. Изменений каких-либо на голове, груди обнаружить не удалось. В моем желании осмотра половой сферы мне было отказано. Затем я наложил больной хирургическую повязку и прописал ей внутреннее лекарство, после чего меня попросили удалиться из помещения.

В тот же вечер, около 10 часов, я лично, по своей инициативе, пришел к больной. Последняя была как бы в бреду, произносила отдельные слова и фразы.
После этого посещения больше меня к больной не допускали. После того, когда я наложил больной повязку, последняя, взглянув на меня добрым взглядом, сказала: «Доктор, я Вам очень, очень благодарна».»
Позже 14—15 июня 1919 года следователь Соколов по требованию заместителя прокурора Тихомирова передопросил доктора Уткина и получил более подробный рассказ:
«В сентябре месяце 1918 года, я жил в г. Перми на углу Петропавловской и Обнинской улиц, в доме Крестьянского поземельного банка. Это большой дом в три этажа.
В конце первой половины сентября месяца здание банка стала занимать Чрезвычайная следственная комиссия по борьбе с контрреволюцией. Она сначала заняла нижний этаж, где помещался сам банк, а потом стала выселять квартирантов и занимать их помещения. В конце концов, заняли и мою квартиру, оставив мне одну комнату, где я помещался со всей семьей: женой Зоей Александровной и двумя маленьким детьми.
В то время, когда я жил в этой одной комнате, приблизительно часов в 5—6 вечера вскоре после 20 сентября, ко мне пришел какой-то вестовой из чрезвычайки и сказал мне: «Доктор сию же минуту к Малкову». Малков, как это было мне известно, был председателем чрезвычайки. Я сейчас же пошел за вестовым.
Он привел меня во второй этаж того же дома в квартирную комнату, где находились большевики, работавшие в чрезвычайке: Малков, Лобов, Воробцов, Шленов и какие- то еще другие. Они провели меня в соседнюю комнату. Эта соседняя комната имеет вид полукруглой комнаты, благодаря тому, что одна ее стена, а, может быть, и части двух стен, примыкающей к этой стене, были полукруглые, образуя дугу. В этой комнате на кушетке лежала женщина. Я понял, что меня пригласили к больной. В эту полукруглую комнату со мной вошли и названные мною деятели из чрезвычайки, а может быть, еще и другие лица.

Здесь же находилась какая-то незнакомая мне женщина, лет 22—24, блондинка, среднего роста и питания. Я помню общий ее облик и могу указать основные некоторые ее черты лица: нос у нее был прямой и тонкий, рот небольшой, губы тонкие, волосы были заплетены и лежали сзади, образуя так называемую греческую прическу, глаз ее я не помню. Во что она была одета, я положительно не помню.
Когда я вошел в эту полукруглую комнату, кто-то из вошедших со мной большевиков сказал мне: «Потрудитесь оказать помощь». Я стал осматривать лежащую на кушетке женщину. Я помню, что под одним глазом, кажется под левым, у нее был большой кровоподтек, шедший от угла глаза по скуловой кости. Соответственно ему угол левой губы был рассечен. Это повреждение носило поверхностный характер.
Общее же впечатление было то, что больную, видимо, побили, ударили кулаком по скуловой кости и поставили ей под глазом синяк, разорвав в то же время угол рта.
Исследовав замеченные мною повреждения, я стал осматривать ее грудь. На груди знаков насилия у нее не было. В это время больная, как заметно было, была в бессознательном состоянии. Она сильно дрожала. В тот момент, когда я начал производить освидетельствование больной, все бывшие в комнате мужчины удалились, осталась одна женщина, о которой я говорил. Спустя некоторое время после того, как я приступил к освидетельствованию, больная очнулась и посмотрела на меня. Я спросил ее: «Кто вы такая?».
Она дрожащим голосом, но совершенно внятно, ответила мне буквально следующее: «Я дочь императора Анастасия». Я хотел вести освидетельствование дальше и сделал попытку приподнять ее рубашку. Ho, женщина, все время находившаяся тут вблизи меня, крикнула: «Товарищи!» Тут же вошло в комнату несколько человек, и мне было сказано: «Доктор, это вашему освидетельствованию не подлежит».
Я принужден был прекратить дальнейшее освидетельствование. Тогда я вошел в соседнюю квадратную комнату и спросил бумаги, чтобы написать рецепт. Мне дали бланки доктора Иванова, на которых я выписал для больной йод, свинцовую примочку, бромистые соли с валерьянкой и пе
ревязочные материалы. Шленов сделал на обороте рецептов надписи и был кто-то послан за лекарством.
Я вошел в свою квартиру, причем было сказано кем-то из большевиков: «Сейчас за Вами пришлем». Действительно, не успел я дома выпить чашку чая, как за мной кто-то опять пришел из чрезвычайки. Я снова отправился к больной. Лекарства и перевязочные материалы были уже принесены. />Я обмыл поврежденные у больной места, смазал угол рта йодом, положил свинцовую примочку и дал микстуру. После этого я остался у постели больной, чтобы самому дать ей еще микстуры. Я помню, что приблизительно я пробыл тогда около нее с час и дал ей микстуры ложки четыре. Вы меня спрашиваете, почему я это делал.
Я это делал как врач, по моральным побуждениям. Заведуя при большевиках тюрьмой и арестантскими отделениями, я видел, как они обращаются с больными: лежит больной арестант, а придешь, его уже нет. Желая получить полную уверенность, что назначенные ее лекарств ей будут даны, я оставался около нее приблизительно, как я говорю, с час. Больная была в полубессознательном состоянии. Она то открывала глаза, то закрывала.
Женщина, находящаяся при больной и, очевидно, являвшаяся «шпиком», все время была безотлучная при больной. Поэтому я разговаривать с Анастасией Николаевной не мог. Уходя, я сказал «шпику», чтобы Анастасии Николаевне продолжали давать микстуру через каждый час.
Приблизительно между 9 и 10 часами вечера я, по своей собственной инициативе, опять пришел к Анастасии Николаевне. В квадратной комнате были опять большевики, но их было уже меньше.
Я прямо заявил, что иду навестить больную, и прошел беспрепятственно. В комнате с Анастасией Николаевной была все та же женщина-шпик; я спросил ее: «Хорошо ли чувствует себя больная?».
От этих, очевидно, моих слов Анастасия Николаевна очнулась. Она открыла глаза и посмотрела на меня благодарным взглядом. Я чувствовал, что она глазами своими, молча, выражает мне благодарность. Я ей сказал: «Ну, пока пей
те. Будет лучше». Анастасия Николаевна в ответ на эти мои слова протянула руку и сказала: «Я Вам очень, очень, милый доктор, благодарна».
Утром я снова направился к Анастасии Николаевне. В квадратной комнате был Шленов и еще какие-то большевики. Кто-то мне сказал из них: «Больше в Вашей помощи больная не нуждается».
Так больше и не видал Анастасии Николаевны.
Я так могу обрисовать ее наружность, т.е. той именно девушки, которая мне тогда назвалась Анастасией Николаевной. Эта девушка была роста выше среднего, прекрасно упитана, лет 18—19 на вид: по крайней мере, я бы ей вполне дал эти годы. Она была шатенка. Нос у нее был совершенно правильный, прямой и имел маленькую горбинку. Глаза у нее были темные, продолговатые.
Великая княжна Анастасия Николаевна Романова
Великая княжна Анастасия Николаевна Романова





Формы бровей я не помню. Лоб большой не плоский, слегка овальный. Рта не могу описать: он у нее все время подергивался. Губы не толстые и не тонкие. Подбородок круглый. На уши не обратил внимания. Шея круглая и короткая. Волосы были стрижены и не доходили до плеч. Была ли у нее спереди какая прическа волос, не помню, помню только, что волосы у нее были стрижены. Она производила прекрасное впечатление своим лицом, лицо прелестное, и сложена она была прекрасно. Я хочу сказать, что она не имела не только никаких патологических с нашей медицинской точки зрения, недостатков, но и вообще прекрасно была сложена в смысле гармонии ее линий. Полнота ее нисколько не была чрезмерной в соответствии, например, с ее ростом. Она была замечательно гармонично сложена. Грудные ее железы были хорошо, но не чрезмерно развиты, и груди ее были в полной гармонии с ее наружностью.
Она была в прекрасной из тонкого полотна рубахе. Про- шивок и кружев на рубахе нигде не было. Ворот рубахи был довольно низко срезан, так что часть грудей была видна из- под рубашки.
Поверх рубашки она была покрыта только одной простыней. Простыня была также из тонкого полотна. Меток ни на рубахе, ни на простыне я никаких не видел. Когда Анастасия Николаевна подала мне руку, я ее руку разглядел: рука была средняя, упитанная, красивая. Все части руки были округленные, пальцы были красивые, средней величины, ногти — подстриженные, совершенно чистые. Был ли маникюр не заметил.
Когда я уходил домой, прописав Анастасии Николаевне лекарства, меня кто-то из большевиков спросил: «Что у нее по-вашему? Что вы у нее находите?» Я сказал: «Душевнобольная. Просто помешалась на мании величия. Отправьте ее в психиатрическую лечебницу».
Мне на это никто ничего не ответил. Только Шленов на меня так взглянул, что передать его взгляд довольно мудрено, знаете. Так я говорил тогда большевикам, конечно, нарочно: из психиатрической лечебницы она легко могла бы спастись. Сомнения же в том, что это и была именно дочь государя императора Анастасия Николаевна, у меня не было и сейчас нет.

Какая же цель, знаете, человеку ускорять свою кончину, называя себя этим именем, когда кто к ним попадет?
Я тогда основывался на словах больной, на ее мне заявлении. Лично же я никогда при жизни Анастасии Николаевны не видел: не приходилось мне ее видеть.
Вообще из Августейшей семьи я видел в 1913 году государя императора, государыню императрицу и Алексея Николаевича. Из дочерей я тогда видел Татьяну Николаевну и Ольгу Николаевну. Анастасия же Николаевна, имела, по-моему сходство с Елизаветой Федоровной, которую мне приходилось видеть в Москве (в 1913 году я видел Августейшую семью в Москве).
О том, что мне пришлось оказывать помощь Анастасии Николаевне, я никому положительно тогда не сказал, кроме жены своей. Ей я сказал и запретил при этом говорить, кому бы то ни было.
Я действительно говорил ей, и в то же самое время запретил ей говорить с кем-либо об этом. Пермь была освобождена от большевиков 24 декабря.
В конце своих показаний доктор добавил:
«Я прошу Вас исправить показание только в одном отношении: Анастасия Николаевна сказала мне не так, как записано у Вас: «Я дочь императора Анастасия», а вот как: «Я дочь государя Анастасия».
Пермские власти посчитали свидетельство доктора Уткина настолько важным, что послали его в Екатеринбург, где буквально заставили Соколова передопросить его. Соколов получил показания доктора — но проигнорировал их. Генерал Дитерихс в своей книге косвенно упоминает о показаниях доктора Уткина, но отклоняет их, поскольку доктор был «возбужденным и смущенным». В конце концов, Дитерихс прибег к своему основному методу работы со свидетелями — заклеймил доктора, как еврея.
Была ли история, рассказанная Уткиным в действительности, и участвовала ли в ней Великая княжна Анастасия? Расследование подтвердило реальность этого события. После того, как доктор Уткин осмотрел больную, его попросили написать рецепт для аптеки. Доктор предполагал, естественно, что лекарства будут получены из советской аптеки, хотя
бы потому, что она была ближе всего к штабу ЧК. В действительности рецепты были найдены в аптеке губернского земства, менее удобной для штаба ЧК. Доктор Уткин нашел это немного странным, но это напомнило ему некоторые детали, которые он забыл отметить в первоначальном варианте.
Он вспомнил, что писал рецепты после того, как пациентка рассказала, кто она такая. И он был не уверен, на чье имя следует выписывать рецепты:              «...              я              тогда              же, когда
эти рецепты писал, думал, как же мне поступить? На кого писать лекарства, на имя Романовой или же нет? Я об этом, насколько помню, спрашивал у большевиков и получил приказание поставить одну какую-нибудь букву. Я поставил на рецепте букву N. В аптеке тогда же и обратили внимание на эти рецепты, поняли, что это случай необычный».
Формально имя Анастасии было, конечно, Анастасия Николаевна — «дочь Николая». Это объяснило бы «N».
Кем бы она ни была, пациентка была очень важна для большевиков, а ЧКбыла специфическим учреждением, которое не отличалось вниманием к заключенным, подобным тому, о котором рассказал доктор Уткин.
Насколько внешность девушки, о которой рассказывалось, соответствовала внешности Анастасии Николаевны, можно только предполагать. Описания свидетелей, рассказывающих о девушке спустя несколько месяцев, вряд ли можно считать надежными, однако все они утверждали, что девушке было восемнадцать-девятнадцать лет. Реальной Анастасии исполнилось 17 лет в июне 1918 года. Доктор описал глаза его пациентки как «темные» — подлинная Анастасия имела светло-голубые глаза.
Волосы таинственной девушки описывались по разному, как «коричневые» и «темноватые», подлинная же Анастасия была шатенкой, а некоторые источники говорят даже о темно-рыжем оттенке. Описание цвета волос и глаз может зависеть от освещения. Девушку видели в сторожевой будке, а доктор Уткин видел ее в комнате.
Интересно, что волосы таинственной девушки были подстрижены, как, по крайней мере, у двух девушек, которых видела Наталья Мутных. Волосы, найденные в Доме Ипатьева, принадлежали четырем Великим княжнам, предполагалось, что их подстригли перед отъездом.

Доктор Уткин описал свою пациентку, как «несколько выше среднего роста», хотя Анастасия, как говорили, была ниже своих сестер. Однако, непонятно, как доктор определил ее рост, когда его пациентка находилась в горизонтальном положении и была закрыта простыней.
Доктор Уткин говорил об «округлости своей пациентки», и это действительно было характерно для реальной Анастасии. Ее полнота была предметом шуток в семье. Доктор Уткин также отмечает «красивые пальцы пациентки». Женщины Романовых отличались изяществом рук.
Группа свидетелей действительно считала, что таинственная девушка была похожа на Великую княжну Анастасию. Ho используемый метод идентификации был несовершенен по сравнению с современными методами. Из восьми свидетелей случившегося на разъезде № 37 четверо лишь бросили взгляд на заключенную, находящуюся внутри сторожки и не могли ясно видеть ее лицо.
Ho следователь Кирста, опрашивая каждого из четырех, кто подробно рассмотрел девушку, попросил сравнить ее с фотографиями царской семьи в журнале «Нива» за 1913-й и 1915 годы.
Стрелочник Куклин свидетельствовал: «Вы показали мне фотографию этих людей, и я узнаю эту». «Эта» был Анастасией, как показано на групповой фотографии 1915 года, и Кирста отметил, что свидетель «указал на Великую княжну Анастасию».
Стрелочник Григориев, Татьяна Ситникова, ее сын Федор Ситников видели эти фотографии по отдельности и каждый пришел к выводу, что Анастасия похожа на девушку, которую они видели в сторожке.
Ho Федор Ситников сделал очень интересное добавление к своим показаниям. Он вспомнил, что спустя несколько дней после этого случая на разъезде №37 один красноармеец сказал ему: «Это Анастасия Грачева, она украла шубу, и поэтому ее арестовали». Все же один из свидетелей определенно заявил, что когда девушку арестовывали, на ней было «пальто из местной ткани» — таким образом она не была поймана на месте преступления с краденой шубой. Кроме того, свидетели по-разному описывают солдат, случайно встретивших
беглянку, то ли они стреляли, то ли искали грибы; в любом случае встреча была случайной.
Если рассматривать другие свидетельства, то, возможно, красноармеец спутал две разные истории, или же большевики преднамеренно распространили ложь, чтобы заключенную посчитали самозванкой; есть другие свидетельства, что в это время были арестованы другие женщины — ни одна из них не называла себя Анастасией — и, непонятно, кто был арестован, вместо кого и с какой целью.
Мы знаем об одном из таких случаев из воспоминаний Сергея Смирнова, офицера, заключенного в пермскую тюрьму в конце лета 1918 года вместе с княгиней Еленой Сербской. Он рассказал, что в августе большевики попросили, чтобы княгиня Елена приехала, чтобы опознать девушку, назвавшую себя Анастасией. Когда же она увидела девушку, то оказалась, что та была просто «проституткой».
В сентябре, приблизительно в то же время, когда произошел инцидент на разъезде, свидетельница по имени Степанида Подорова рассказала Кирсте, что она услышала от двух других людей, что девушка и мальчик были арестованы в поезде: «... девушка, что арестовали в вагоне, дочь б. государя, бежавшая из Перми из подвала, где их держали... она была сильно избита и у нее была рассечена щека. Били ее плетью и увели в какой-то вагон, стоявший на пути, вместе с мальчиком». Отсюда, видимо, пошел слух, что Великая княжна Анастасия бежала вместе со своим братом Алексеем.
Несомненно, что в это время в Перми большевики настойчиво искали кого-то, очень важного для них. Вряд ли они приложили много времени и усилий для поисков Великой княжны, если бы они твердо знали, что она была расстреляна в Екатеринбурге. Тем более, что в руководстве Перми были те же самые большевики, что «расстреливали» царскую семью в Екатеринбурге. Особенно, если учесть, что Пермь была накануне падения и у большевиков были совершенно другие заботы.
Настоящее столпотворение началось на разъезде №37 после того, как туда привели арестованную девушку. Все свидетели говорят об этом, а свидетель стрелочник Куклин добавляет, что девушку увели в Пермь в двенадцать часов, а
в районе трех часов приехало много солдат, которые стали обыскивать лес.
Матрена Куклина пояснила: «Как увели ее, в тот же день из города пришла рота красноармейцев — русских, латышей и мадьяр. Они стали кого-то искать по лесу, а нам всем с того времени запрещено было долгое время уходить в лес без разрешения, даже с коровами. Искали в лесу дня 3—4».
Латыши и венгры считались лучшими среди большевистских войск, а отвлечение лучших солдат в течение трех дней, скорее всего, преследовало куда более важную цель, чем поиск укравшего шубу.
Для того чтобы поймать беглянку, даже останавливали поезда. Свидетельница Подорова показала, что на железнодорожной станции: «... был произведен обыск какими-то красными, которые приехали отдельным паровозом из Перми и ждали прохода того поезда».
Лучшее подтверждение того, что большевики действительно искали Великую княжну Анастасию, было получено из безупречного, независимого источника. Шведский представитель Красного Креста граф Карл Бонд проезжал в то время поездом через эти места. Спустя несколько лет он написал письмо об остановке в этой поездке: «В бытность мою руководителем шведской миссии Красного Креста в Сибири в 1918 году, я ехал в отдельном железнодорожном вагоне. В одном месте, название которого я не помню, поезд остановили и искали Великую княжну Анастасию, дочь царя Николая II. В поезде, однако, Великой княжны не было. Никто не знал, куда она делась».
Кроме поиска Анастасии, сами пермские большевики говорили о ней. Преподавательница истории Евгения Соколова рассказала не только о том, что женщины Романовы находились в Перми, но также и о том, что «одна из дочерей бежала было из номеров и, будучи задержанной в Нижнем Курье, избита там, препровождена в Пермскую чрезвычайку, где пробыла около трех дней под охраной коммунистки Барановой».
Этот случай попытки спастись подтверждался Натальей Мутных, которая сама видела женщин Романовых, когда она ходила на улицу Обнинскую; ей помог ее брат, который
был секретарем Белобородова: «Бежавшая княжна была поймана за Камой, избита сильно красноармейцами, привезена в чрезвычайку, где лежала на кушетке за ширмой в кабинете Малкова. У постели ее охраняла Ираида Юрганова-Бара- нова. Потом княжну отвезли в исправительное отделение за заставой».
Эта женщина-большевик, Юрганова, почти наверняка была тем «шпиком», который оставался в комнате, когда доктор Уткин осматривал свою таинственную пациентку. Кир- ста нашел одну из ее подруг, телеграфистку по имени Клавдия Шилова, и ее описание Юргановой соответствует описанию, данному доктором: «Блондинка, выше среднего роста, средней полноты, вид сыщицы, разговор отрывистый, повелительный. Она жила в Перми...»
Шилова также рассказывала: «Моя знакомая ...Ираида Степановна Юрганова... говорила, что за Камой поймали дочь б. государя, которая там скрывалась, называясь сестрой милосердия, поймали великую княжну, имени точно сейчас не помню... Юрганова говорила, что задержанную великую княжну забрала к себе чрезвычайка».
Хотя эти сведения и вторичны, тем не менее, эти показания существенны, поскольку в них рассказывается о большевистском чиновнике, подтверждающем историю с побегом Великой княжны. Главный вопрос сегодня, конечно, что же случилось с «Анастасией» после того, как ее осмотрел доктор Уткин? Ее следы теряются с того момента, когда один из руководителей ЧК сказал доктору Уткину: «Больная больше не нуждается в вашей помощи».
Некоторые могли бы увидеть в этом что-то зловещее, что для девушки уже все кончено, тем более, что по Перми распространились слухи, что таинственная арестантка, в конечном счете, была убита. Ho это не более как слухи, больше похожие на дезинформацию.
Если нахождение женщин Романовых в Перми представляло тайну до сентября 1918 года, то история побега Анастасии только подтверждает это. Слухи о побеге стали предметом большого количества сплетен, и большевики, чтобы как- то остановить любопытствующих, распустили версию о том, что эта девушка, кем бы она ни была, была мертва.

Ho если беглянкой была действительно Анастасия, то, кажется наиболее вероятным, что, поскольку в сентябре 1918 года продолжались переговоры о сохранении жизни женщинам Романовых, ей сохранили жизнь. Возможно, ее присоединили к остальным женщинам, все были снова вместе, и содержались под более строгой охраной.
Конечно, и Наталья Мутных и Евгения Соколова рассказали об изменении условий содержания, связанных с ужесточением охраны. Они также сказали Кирсте, как и когда семья покинула Пермь, где они первоначально находились. Согласно Мутных, семья была вывезена «в женский монастырь под более строгий арест» после побега одной из них. Они все еще оставались в Перми до конца 1918 года.
«В то время, когда из Перми стали эвакуироваться большие учреждения, недели за три до взятия Перми Сибирским войсками, семья государя была привезена на Пермь И, а оттуда на Глазов. Всех их поместили в деревне, вблизи красноармейских казарм, не доезжая верст 15—20 до Глазова, причем их сопровождали и охраняли Александр Сивков, Малышев Рафаил и Толмачев Георгий и боевики. Из деревни под Глазовым повезли их по направлению к Казани и сопровождали указанные три лица».
Евгения Соколова, преподаватель, говоря о деятельности большевиков, рассказала Уголовному розыску почти точно такую историю: «...когда семью б. государя вывозили из Перми, то их провожал на вокзал один из коммунистов, семья которого здесь в Перми. Мне известно из тех же источников, что семья б. государя, т.е. государыня и три дочери, эвакуированы из Перми в Глазов, в глухую деревушку, а оттуда в Москву через Казань... коммунисты охраняли семью б. государя в Глазове, боясь издевательства красноармейцев, которым уже не раз подвергались они». Этот свидетель рассказывает только о трех дочерях, потому что она, как и Мутных, считала, что Анастасия погибла после попытки побега.
Ее дорога лежала от подвала, описанного Мутных, до отдаленной деревни около Глазова, но это помогает увидеть особый смысл. Если взглянуть на карту, то, видно, что ехать из Глазова в Казань через Москву — полная бессмыслица, поскольку Казань находится между столицей и Глазовым. Есте
ственно предположить, что это — ошибка секретаря Кирсты, который должен был написать «через Казань в Москву». Москва была, вероятно, конечным пунктом назначения для царицы и ее детей, поскольку Кремль все еще продолжал переговоры.
Третий важный свидетель говорил о переезде Романовых после Перми и подтверждал первую часть маршрута. Это был Михаил Соловьев, которого захватили, когда он тайно работал на территории белых. Его показания важны, поскольку они независимы от показаний других свидетелей, тем более, что он работал на самого Белобородова, председателя Уральского Совета, который отвечал за Романовых в Екатеринбурге.
Соловьев свидетельствовал в Перми: «... предлагаю свои услуги как для освещения Вас о работе коммунистов, так и для их ловли. Независимо от этого, я прошу принять мои услуги по розыску семьи 6. государя, так как мне как коммунисту хорошо известно, что 6. государь убит в Екатеринбурге, о наследнике цесаревиче Алексее не могу сказать, что сделано с ним, что же касается быв. государыни Александры Федоровны и четырех дочерей государя, то мне хорошо известно, что они из Алапаевска были привезены в Пермь, жили здесь и перед эвакуацией были вывезены по направлению города Вятки, где они сейчас, не знаю, но берусь узнать и сообщить Вам. Показание мое искреннее, и я сознаю, что если я солгу, то понесу наказание. Клянусь выполнять возложенную на меня ответственную и серьезную работу для родины».
Показания Соловьева совпадают с показаниями Мутных и Соколовой о вывозе из Перми. Он показал, что он знал о вывозе семьи по железной дороге по направлению к Вятке [старое название города Кирова], первой же станцией на этом пути был Глазов, упомянутый и Мутных, и Соколовой. Ho, в отличие от них, Соколов говорит, что царица и ее четыре дочери были вывезены из Перми живыми. Это подтверждает нашу гипотезу, что большевики действовали логически и сохранили жизнь Анастасии, несмотря на ее попытку к бегству.
Ho самая большая ценность показаний Соловьева состоит в том, что, он, находясь в контакте с Белобородовым, рассказал о пребывании Романовых в Перми. Свидетель нахо
дился на оставленной большевиками территории, намного позже, чем ее заняли белые, и его история, если она истинна, подтверждает проживание царской семьи живыми задолго до начала 1919 года.
Ho не могли бы эти новые свидетели появится в результате попытки большевиков вести с немцами сложную игру — уверять немцев, предоставляя соответствующие доказательства, что царское семейство живо, когда на самом деле они были расстреляны в Екатеринбурге? Целью, возможно, было, обмануть немецких агентов в Перми, и таким образом, поддерживать дипломатические отношения в Москве.
Ho так как свидетели фактически видели группу людей, которых они признали, как «царскую семью», то мы должны были бы признать, что большевики пошли на то, чтобы использовать актеров в качестве дублеров отсутствующих Романовых, и держали их взаперти в течение нескольких недель, чтобы создать необходимую иллюзию. Это кажется совершенно невероятным, если учесть выбор времени Пермского эпизода; время, когда он произошел, совершенно исключает предположение о таком обмане.
После октября Германия перестала быть военной угрозой для большевиков или для кого-либо, другого. Война закончилась практически в ноябре. Свидетельства, полученные в Перми, рассказывают о вывозе Романовых до занятия Перми белогвардейцами и чехами в период Рождества 1918 года, часть свидетельств появляется в июне 1919 года, почти через год после того, как семья исчезла из Екатеринбурга. Иными словами, свидетельства говорят о том, что члены царской семьи, находились живыми в Перми, когда у большевиков уже не было потребности кого-либо обманывать.
К 7 апреля 1919 года Александр Кирста, который собрал большую часть материалов, свидетельствовавших о том, что царская семья выжила, сделал ошибку. Он сообщил генералу Гойде: «Я выполнил приказ Вашего превосходительства относительно выяснения судьбы императорской семьи, исследуя показания свидетелей, доступные в Перми; и теперь, поскольку Пермь заинтересована, остается проверить некоторые детали и некоторые факты, чтобы окончательно закончить ту картину, которую я получил».

Кирста стремился закончить работу, но жаловался на то, что не хватало денежных средств, не хватало людей, часто использовал свое личное свободное время. Он просил официальной поддержки, и представил свои предложения по продолжению поиска Романовых. Зная, что маршрут семьи Вятка — Москва, он предложил, чтобы его следователи продвинулись по этому маршруту как можно быстрее, двигаясь за наступающими белогвардейскими войсками. В каждом захваченном городе должно было находиться по два детектива, которые бы занимались подпольной работой под руководством Военного контроля. Они сообщали бы о результатах своей работы Кирсте, как главному руководителю следствия от главного военного штаба, работающего под надзором Пермского окружного прокурора Тихомирова. Кирста также надеялся собрать новую информацию, посылая агентов за линию фронта и в тыл большевистских войск.
Ho то, что не мог предвидеть Кирста, это такое развитие событий на фронте, которое сокрушило все надежды белогвардейцев на победу, и вместе с тем уничтожало последний шанс на успешное окончание расследования дела Романовых.
Неизвестно, участвовал ли начальник Кирсты в расследовании, которое было начато по его инициативе в Перми. Он, вероятно, получил записку Кирсты, но, поздно, если вообще ее получил, потому что в апреле, по иронии судьбы он был занят захватом Глазова, одного из городов, в котором Кирста так хотел продолжить следствие. Ho это была одна из последних побед белогвардейцев в этой части России; с этого момента победная компания на Урале начала превращаться в поражение для Белой армии.
На территорию, которую белогвардейцы заняли в прошлом году, снова вернулись большевики, сумевшие создать свою собственную Красную Армию. В июне 1919 года белогвардейцы потеряли Пермь. Возможно, этому помогли разногласия между Гойдой и командующим белогвардейскими войсками адмиралом Колчаком. В течение месяца после этого Гойда был отстранен от командования. По иронии судьбы именно генерал Дитерихс заменил генерала Гойду в качестве командующего войсками на Урале.

Дитерихс в течение многих месяцев сделал все что только мог, чтобы уничтожить любые версии в истории с Романовыми, кроме версии его назначенца Соколова. Он отстранил от работы Уголовный розыск, и приказал, чтобы Военный контроль передал все материалы Соколову. Учитывая все это, вряд ли стоит удивляться, что расследование потеряло независимость. Поскольку поражение Белой армии было стремительным, Соколов, очевидно, не смог продолжить расследование в Перми.
Ho, несмотря на запрещение Дитерихса, мы знаем, что Александр Кирста упрямо продолжал работать, фактически один, до самого конца. В июне 1919 года, за четыре дня до падения Перми, он все еще принимал на работу тайных агентов. Кирста, человек, который проделал громадную работу в деле Романовых, исчезает, оставив после себя документы, увидевшие свет только через 57 лет. Мы не знаем, что случилось с ним после этого, мы не знаем также судьбу его коллеги, полковника Никифорова.
14 июля Белая армия стремительно отступала, большевики вернули Екатеринбург, почти через год после исчезновения императорской семьи. Какая-то ирония заключается в том, что мы имеем документы о расследовании в Перми, благодаря запрету работы Уголовного розыска генералом Дитерихсом. Поскольку Военному контролю было приказано передать документы Соколову, по крайней мере часть из этих документов осталась в официальных материалах. Мы можем только предполагать, почему Соколов проигнорировал такой важный материал — но не видим никакой реальной причины.
Все это использовали другие следователи, работавшие независимо от Соколова под командованием генерала Гойды, иностранца, у которого были плохие отношения с политическим куратором Соколова генералом Дитерихсом и адмиралом Колчаком.
Уже в иммиграции, окруженный людьми, вроде Роберта Вильтона, в плену у своих собственных предубеждений, следователь продолжал твердо держаться своей версии, утверждающей мученическую смерть всей императорской семьи в Екатеринбурге. Пермские свидетельства никак не укладывались в его версию. Так что, хотя они и заслуживали тщатель
ного обдумывания, большего внимания и должны бы занять важное место в деле Романовых, они были просто выброшены из следствия.
Позже генерал Дитерихс облил презрением Уголовный розыск, посмеявшись над версией Кирсты, по которой в Екатеринбурге был убит только царь. Он был недоволен работой Кирсты, и утверждал, что в 1918 году следователь был отстранен от работы по каким-то причинам, «не связанным с императорским делом». Ho он признает, что Кирста плодотворно работал при генерале Гойде, и признается, что он знал о Пермских свидетельствах, но не делал ни малейшей попытки хотя бы опровергнуть их. Он просто считал, что поскольку это была работа Уголовного розыска, а не Соколова, то эти свидетельства рассматривать не стоит.
Кирста полностью противоречит и большевику Павлу Быкову, который впервые опубликовал рассказ об Екатеринбургской трагедии, использовав версию Соколова. Ссылка Быкова на Кирсту была комментарием к его собственной книге и полностью не соответствовала действительности: «... Особенно дорогой для монархистских сердец была версия, созданная Кирстой, что вся семья сбежала из Екатеринбурга, переодетая летчиками, и что большевики казнили вместо них других людей...»
В одном этом предложении содержится четыре лжи. Расследование Кирсты не представляло никакой ценности для «монархистских сердец», он не утверждал, что семья сбежала из Екатеринбурга, нигде в его документах не говорится о переодевании летчиками или о замене их другими жертвами при расстреле. Фактически Кирста, в отличие от других военных следователей, работавших по делу Романовых, обратил внимание на факты, которых они не замечали, чем и заслужил уважение гражданских областных судебных чиновников.
Тихомиров, прокурор Пермского Окружного суда, присутствующий на допросе многих свидетелей, допрашиваемых Кирстой, 2 апреля 1919 года в своей записке так оценил работу, проделанную Кирстой: «Наблюдая за расследованием, производимым Александром Федоровичем Кирстой по делу императорской фамилии, будучи посвящен им своевременно во все детали розыска и дознания, я нахожу способ и пути
расследования, избранные А.Ф. Кирстой, единственно правильными и давшими уже, несмотря на более чем скромные средства, положительные и неоспоримые результаты (показания свидетелей, вещественные доказательства: кушетка, рецепты, салфетки).
Поэтому полагаю крайне необходимым дать возможность А.Ф. Кирсте осуществить разработанный им план расследования и закончить начатые уже розыски, и, со своей стороны, изъявляю полную готовность продолжить работу с А.Ф. Кирстой по этому делу, вплоть до окончания ее и задержания всех виновных лиц».
Ho этого, как мы знаем, не случилось, и в воздухе повис большой вопрос: что же случилось с царицей и ее дочерями после того, как их след потерялся на рельсах железнодорожных путей между Пермью и Вяткой, на пути к Москве?
Ho все, что мы знаем, не говорит ни о чем хорошем. В сентябре 1918 года, после нескольких недель переговоров с немцами по поводу живой царской семьи, большевики внезапно изменили отношение к этому вопросу. 15-го немецкое консульство в Москве сообщало в Берлин: «Вчера и позавчера я снова связался с Чичериным и Радеком по вопросу об императорской семье, и мне сказали, что после запроса с фронта получена информация в том смысле, что связь с красноармейскими отрядами, которые охраняли царицу и ее детей после их эвакуации большевиками, потеряна и где они неизвестно...»
Пять дней спустя в Берлине большевистский посол Иоффе повторил в немецком министерстве иностранных дел очень невероятную историю о том, что Москва буквально потеряла императорскую семью; и добавил небрежно, что они, возможно, сбежали. В середине октября немцы действительно освободили из тюрьмы лидера немецких революционеров Карла Либкнехта, но нет никаких свидетельств, что это связано с делом Романовых. Были короткие сообщения в прессе, что царица и ее дети попали в Испанию после переговоров между Москвой и Берлином, но подтверждений не было.
В конечном счете, императорская семья исчезла навсегда из официальных документов. Московская история о том, что был потерян след императорской семьи, была явной отпис
кой — были и пермские свидетельства, и независимые немецкие сообщения о том, что они оставались живыми в руках большевиков в течение нескольких месяцев.
Ho дата, когда Москва сменила свое отношение к живой императорской семье — середина сентября — существенна. Это было время, когда стало уже ясно, что Германия проигрывает войну. Ленин мог позволить себе не думать об императорской семье. К тому же, наряду с тем, что Германия потерпела поражение в войне, на ее территории вспыхнула революция. К ноябрю сам кайзер Вильгельм вынужден был сложить свои полномочия и бежать из Германии.
Если в июле 1918 года семья Романовых была заложником отношений между Россией и Германией, то их надежды на то, чтобы остаться в живых с момента, когда они попали в Пермь, таяли с каждым днем. Все было против них. Гражданская война в России была в самом разгаре, большевики серьезно прибегли к красному террору против белого террора, никого уже не волновал возврат к монархии, ЧК занималась борьбой с контрреволюцией.
В конце января 1919 года четыре Великих князя были выведены из своих камер в Петрограде и расстреляны. Время совпало с той датой, когда царицу и ее дочерей в последний раз видели живыми. Мы можем предположить, что Романовы уже перестали быть кому-либо нужны, а Ленину они просто стали безразличны. Москва или сама приказала избавиться от них, или просто предоставила императорских женщин их собственной судьбе.
Даже не зная ничего относительно их судьбы, мы не сталкиваемся с чем-либо мрачным, вроде традиционной версии убийства в подвале. Мы не можем утверждать, что все определенно умерли, у нас нет для этого никаких доказательств. Возможно, что одна из дочерей спаслась, в соответствии с показаниями, при расследовании в Перми. Возможно, какие-то события произошли при переезде в Москву, и кто-то, возможно, остался в живых. Если мы предположим, что после ее побега, раненая Анастасия перевозилась отдельно от остальной части семьи, то возможно, что именно она осталась в живых.
Сегодня официальная советская историография или должна предоставить новые материалы, или просто признать

Екатеринбургское убийство. Москва имеет серьезные основания, чтобы скрыть информацию о том, что большая часть императорской семьи покинула Екатеринбург живыми. Учитывая, что западный мир заинтересован, нет никакого смысла скрывать, что семья не умерла в Екатеринбурге, а погибла в другом месте позже.
С точки зрения внутренней политики неудобно было бы признать, что Ленин сохранил жизнь царице и ее дочерям в связи с переговорами с немцами, которых он так ненавидел. Даже после Второй мировой войны, видимо, остаются причины сохранять тайну. В Германии после 1918 года такие участники этой истории, как кайзер Вильгельм или Великий герцог Гессенский, могли бы выглядеть очень некрасиво, если бы вскрылась их роль в Екатеринбургских событиях. Оба они мечтали, хотя и были далеко от реальности, о восстановлении своего прежнего положения. He принесли бы им никакой пользы их рассказы о планах спасения царя даже только из гуманитарных соображений, не говоря уже о планах сотрудничества с царем в немецких политических планах. Николай, преданный союзниками, отклонил их предложения, и план провалился. Оскорбленный Берлин был не в состоянии добиться освобождения царицы и детей; немцы в своей бессердечной дипломатической игре доигрались до того, что были, совершенно обоснованно, наказаны Лениным.
Для белогвардейцев, разгромленных и выгнанных из России, «убийство» в Екатеринбурге, казалось, было символом конца их материального господства — мученическая смерть Романова в руках красных достигла величины мировой катастрофы.
Традиционная версия гибели императорской семьи была приемлема для обеих сторон. Она до сих пор остается символом, исторической запятой, после которой никто не хочет что-либо изменить.
Возможно, генерал Гойда, который руководил расследованием в Перми, был ближе всего к разрешению загадки Романовых. Спустя несколько лет он писал о расследованиях Соколова: «Я подчеркиваю это... результаты расследования были, в целом, поверхностны. Ни один факт не был установлен с уверенностью, и все опубликованные отчеты базируют

ся в значительной степени на предположениях... Будущее может объяснить эту трагедию лучше».
Мы теперь живем в будущем, о котором говорил Гойда. Найдено несколько ответов, но они, в свою очередь, порождают новые загадки и новые вопросы. Великий князь Андрей, кузен царя, который провел свое собственное расследование в деле Анастасии, предусмотрел ограничение для знакомства с его обширными материалами. Прежде чем он умер в 1956 году, он распорядился, чтобы материалы Романовых были сохранены в тайне, «до опубликования документов немецкого штаба, документов, которые были у кайзера и документов, которые были в Кремле». Доступ к кремлевским архивам остается мечтой исследователя.
Возможно, ответ и существует, несмотря на толпы желающих переписать советскую историю, несмотря на армию чистильщиков истории, отреставрировавших ее, начиная с года, несмотря на историков, ползающих по поверхности истории, несмотря на журналистов, совершенно не знакомых с историей, но зато могущих рассказать о ней все.
Может быть, еще осталась горстка современников, старых революционеров, которые, хотя и в возрасте, но еще живые и помнят, происходившее в начале века. Если новые факты когда-либо появятся, то, может, они покажут что-либо менее трагичное, чем убийство в подвале, или менее экзотичное, чем спасение от смерти семьи Романовых.
Ho до тех пор, правда о судьбе Романовых остается белым пятном в истории, и «ЦАРСКОЕ ДЕЛО» остается не закрытым. 
<< |
Источник: Саммерс А.. Дело Романовых, или Расстрел, которого не было. 2011
Помощь с написанием учебных работ

Еще по теме В ПЕРМИ И В ОКРЕСТНОСТИ:

  1. Находки эпохи крестовых походов в окрестностях г. Сортавалы
  2. О продаже съестных припасов во всех городах по умеренным ценам и о воспрещении перекупа пригоняемого в С.Петербург скота и привозимых окрестными жителями припасов и продуктов Сенатский указ 1725 г., генваря 14
  3. Ископаемые переходные формы
  4. § 135. Сокер (Зкр)
  5. Я. А. Рожков (1868-1927)
  6. 2. Условные распределения
  7. УЧАСТНИКИ И СВИДЕТЕЛИ «ЦАРСКОГО ДЕЛА»
  8. НАРОДНЫЕ ДВИЖЕНИЯ В X В.
  9. Структура и размещение ведущих отраслей
  10. ПОЛАБСКИЙ ЯЗЫК
  11. 10.8. Нелинейные ограничения