<<
>>

Гл а в а 18 КУЛЬТУРНАЯ ГЕОГРАФИЯ

Vas ist das? Едва ли какое направление гуманитарной географии сделало за последние десятилетия столь же впечатляющий рывок в своем развитии, как культурно-географическое. При размышлении о его теоретических основаниях вспоминается нетривиальный прием Фридриха Ницше, пытавшегося переставить науку «на почву искусства — ибо проблема науки, — полагал он, — не может быть познана на почве науки» (14, с.
755). В качестве исходного аргумента философом принималось положение, согласно которому существование мира может быть оправдано лишь как эстетический феномен. Антисциентист - ские размышления Ницше о науке как о «полезном заблуждении» человечества хорошо известны —- они вполне соответствуют общей иррационалистической направленности его учения. При этом искусство трактовалось им как подлинно метафизическая деятельность человека — так что его философские «чудачества» никого не должны вводить в заблуждение. Для географов в этой связи важно учитывать то обстоятельство, что «симбиоз» науки и искусства, равно как науки и культуры, весьма нелегкий, в известном смысле — «ребусный» предмет научного осмысления, с еще неясными рубежами, изобилующий многими «подводными камнями». На один из таких «камней» указывал Михаил Бахтин (советский философ, литературовед и теоретик искусства): «Не должно, однако, представлять себе область культуры как некое пространственное целое, имеющее границы, но имеющее и внутреннюю территорию (курсив наш. — Ю. Г.). Внутренней территории у культурной области нет: она вся расположена на границах, границы проходят повсюду, через каждый момент ее, систематическое единство культуры уходит в атомы культурной жизни, как солнце отражается в каждой капле ее. Каждый культурный акт существенно живет на границах: в этом его серьезность и значительность; отвлеченный от границ, он теряет почву, становится пустым, заносчивым, вырождается и умирает» (1, с.
47). Это можно понимать таким образом, что нередко «конструируемые» культурно-пространственные системы характеризуются невероятной условностью, часто ускользающей от внимания их авторов, и что культура в действительности — лишь «тоненькая яблочная кожура над раскаленным хаосом». На другой «подводный камень» обращал внимание еще Артур Шопенгауэр: «...Наука, следуя за беспрерывным и изменчивым потоком четверояких оснований и следствий, после каждой достигнутой цели направляется все дальше и дальше и никогда не может обрести конечной цели, полного удовлетворения, как нельзя в беге достигнуть того пункта, где облака касаются горизонта, — искусство, напротив, всегда находится у цели. .. .Оно задерживает колесо времени, отношения исчезают перед ним, только существенное, идея — вот его объект...» (22, с. 691). Искусство — создание «гения», способного пребывать в чистом созерцании, что «сплошь и рядом» таит в себе опасность отрыва от действительности и приближения к крайнему феноменализму, ибо научное познание не является продуктом непосредственного созерцания мира. Не являются в этой связи многие произведения из области культурно-географической науки великолепными образцами художества, эпистемологические характеристики научной рациональности которых нуждаются в очень серьезных доказательствах, если вообще они существуют? Еще один деликатный момент, связанный с методологической стороной географии культуры, состоит в том, что культуру любого народа (пространственный критерий) определяют далеко не все обнаруживаемые на территории артефакты и ментифакты. Известно, например, что язык, мифы, быт, сказка могут служить детерминантами народной (этнической) культуры, а литература, наука, как правило, нет. Отсюда: если верить распространенному клише «Пушкин — наше «всё», то дела наши поистине плохи, поскольку как может быть «все», если оно далеко не «везде»! Творчество гения действительно отразило глубинные основы национального самосознания русских, типичные свойства их психики, душевного склада, ценностные параметры бытия.
Однако гений — «эксклюзив» (в отличие от песен, фольклора и т. д.). Этот пример лишь подтверждает мысль Бахтина об условности пространственных параметров культуры, о том, что представления о добре, зле, красоте, истине и т. д. далеко не всегда упорядочены в пространственном отношении. В любом случае, важнейшее условие конституирования любой отрасли научного знания как особой дисциплины — формирование представлений о предмете исследования в его главных системно-структурных характеристиках. Это обстоятельство порождает немало «каверзных» вопросов по части дисциплинарной онтологии культурной географии как науки, главным образом в связи с опасностью субъективизма (возникает «архитрудная» проблема, говоря словами Эдмунда Гуссерля, «об отношении между субъективностью познания и объективностью содержания познавания»), с «безразмерностью» самого понятия «культура», а также тем, что «human geography» и «cultural geography» в западной науковедческой традиции — часто сиречь одно и то же, охватывающее широкий спектр взаимодействий между человеком и земной поверхностью. Действительно, если сводить культуру лишь к одной из сфер человеческой активности (а именно такое содержание вкладывали в нее географы, начиная с Реклю, Ратцеля, де ла Блаша, Фробениуса, Гребне- ра, Дмитрия Анучина, Богораз-Тана, Клаваля и кончая ее современными интерпретаторами), то география культуры становится настолько «гуттаперчевой», что «поглощает» фактически все остальные сегменты гуманитарно-географических исследований. По утверждению Владимира Стрелецкого, именно культурная география «все более становится своего рода ядром интеграции дисциплин гуманитарно-географического цикла» (18, с. 95). И хотя полное отождествление этих научных направлений в содержательном и таксономическом отношениях спорно, линия их размежевания не только не очевидна, но и напоминает нечто вроде «миража». Наконец, имеется еще одно, наверное, не очень значимое, «пикантное» обстоятельство, полностью игнорируемое представителями как гуманитарной, так и естественной географии.
Оно связано с тем, что распространенные трактовки культуры ассоциируют ее лишь с совокупностью результатов человеческой деятельности. «Но вот вопрос: почему результаты жизнедеятельности животных мы не считаем культурой? Почему пение человека — это культура, а пение птиц — не культура? Ведь животные тоже что-то создают — охотятся, делают запасы, роют норы, вьют гнезда. Что есть такого в человеке, что делает его продукты его деятельности культурой? Если, например, считать человека частью природы, то и все созданное им также есть создание природы», — пишет философ Вадим Межуев (11, с. 20,21), Можно полагать, что это обстоятельство остается не до конца осмысленным не только географами, но и представителями тех наук, которым надлежит вносить ясность в подобного рода вопросы. Приемлемое научному сообществу «оформление» статуса культурной географии находится в прямой зависимости от того, имеется ли общая, целостная система представлений, которую можно было бы обозначить как особый уровень интеграции знаний о культуре, как целостную картину мира культуры? Подобный вопрос не праздный, поскольку в том случае, если таковой системы не выработано, то и перспективы признания культурной географии как «самодостаточной» научной дисциплины предстают несколько «затуманенными». Границы культурологического знания все еще остаются достаточно размытыми как в предметном, так и методическом отношении, а содержание самого термина «культура» включает широчайший спектр значений — от «парка культуры и отдыха» до «культуры человечества» (сюда же относятся понятия «духовная культура», «культура производства», «культура поведения»» и т. д.). Чаще всего культура рассматривается как совокупность материальных и духовных ценностей, а также способов их создания и применения. В реальной жизни «оторвать» культуру от производства, политики и даже среды проживания человека невозможно. В этой связи вопрос о том, не является ли human geography синонимом культурной, является не столь уж нелепым. Конечно, в реальной жизни Министерство экономики вполне на законных основаниях не является департаментом министерства культуры, и тем не менее, с методологической точки зрения представление о системно-структурных параметрах культуры относится к классу витальных онтологий.
Культура выступает особой подсистемой общества, но она пронизывает все без исключения состояния социальной и экономической жизни. Мировая культура чрезвычайно разнообразна по своим региональным и этническим «модификациям», причем это замечание опять-таки относится ко всем сферам культуры — духовной, производственной, поведенческой, бытовой и т. д. Культурные различия между народами проявляются и в составах потребляемой пищи, и в способах ее приготовления, и времени ее приема. Существенно различаются у народов мира семейный быт, брачные обычаи и обряды, траурные церемонии. А уж в общении людей между собой культурное своеобразие народов проявляется на каждом шагу... С культурой во многом связываются сегодня пути разрешения многих острых проблем современности, считается, что именно культура способна удержать и охладить кипение мирового «политического котла» и т. д. С культурной тесно ассоциируется термин «цивилизация». Александр Солженицын понимал цивилизацию «как возделывание Среды, условий обитания», а «культуру как возделывание внутренней жизни человека, его души» (известный образ — «цивилизация — тело, а культура — душа»). Однако если под культурой понимать совокупность материальных и духовных ценностей, а также способов их создания и применения, то цивилизация — это скорее культурная общность наивысшего типа (выше ее только человечество в целом). Ее определяют как объективные, так и субъективные признаки. В числе первых — общность истории, религии, традиций и обычаев, форм материальной культуры и т. д. К числу субъективных критериев относится, например, самоидентификация людей, т. е. их самосознание, кем считает себя человек. В литературе (см., например: 17) приводятся многочисленные точки зрения западных авторов на суть феномена культуры, что, увы, не облегчает, а скорее затрудняет выяснение объектно-предметного поля культурной географии. Культура — это и «специфический способ над- биологической адаптации человеческого общества к окружающей среде» (Дж. Ф. Картер), и «совокупность усвоенного людьми поведения и способов жизнедеятельности» (Дж.
Спенсер и В. Томас), и «устойчивые стереотипы заученного людского поведения, с помощью которых основные понятия и представления могут быть переданы от одного поколения к другому или от одной общности людей к другой» (П. Хаггет). Существует культура выживания, культура труда, культура общения, культура поведения за столом, в местах общего пользования и т. п. (Следует иметь в виду, что во многих восточных языках, где термин «география» весьма почитаем, слово «культура» вообще отсутствует как таковое — глубоко верующий человек пребывает не в культурном, а в «Божьем мире», отсюда возникают «сложности» с артикуляцией не только культурологии, но и культурной географии). Отсюда вопрос о статусе культурной географии вовсе не прост. Есть основания полагать, что утверждение Андрея Манакова о том, что «в качестве особой заслуги гуманизации науки можно считать выделение в структуре географии нового научного направления — культурной географии, ставшей в один ряд с физической, экономической, социальной и политической отраслями географических знаний» (13, с. 3) — «чересчур оптимистично» и нуждается в некотором уточнении (и это несмотря на тот деликатный момент, что автор был научным редактором цитируемой, весьма ценной в методологическом отношении книги). Некоторую «пищу» для раздумий дает и сам этот автор, отмечающий ниже: «...География культуры является сквозным направлением, пронизывающим всю географию. Уже сейчас культурно-географические подходы имеют своих приверженцев фактически во всех отраслях общественной ветви географической науки» (там же). Иметь-то имеют, но вопрос заключается в другом: каков уровень интегрированности таких подходов, и можно ли их «собрать» в некую целостную систему, с тем чтобы идентифицировать новое научное направление? Оппоненты культурной географии в состоянии задать и следующий «каверзный» вопрос: а существует ли особая наука о природе наряду с физикой, химией, биологией, астрономией? Если такой науки не существует, то культурной географии перспектива именоваться особой наукой также не «грозит», так как культурология — просто суммарное обозначение самых разных областей научного знания о культуре (уже не говоря о том, что, признавая существование отдельной науки «географии культуры», следует согласиться с наличием таких наук-«при- зраков», как «философия культуры», «психология культуры», «экономика культуры»). Эта мысль частично уже отражена в предисловии к данной книге, где сказано о том, что особой, зафиксированной в спецреестрах науки о природе, действительно, не существует. Но знание о природе, не сводимое ни к одной естественно-научной дисциплине, есть — оно ассоциируется с естественно-научной картиной мира, с концепциями современного естествознания. Поэтому, если в будущем удастся конституировать целостную систему представлений о культуре и обозначить их как особый уровень интеграции знаний о культуре, то почему наука о культуре, и соответственно — о географии культуры (в широком понимании, с учетом элементов объективированной культуры) не может существовать де-факто? Вероятно, с учетом этого Владимир Стрелецкий резонно замечает: «Культурная география — это наука, в полной мере еще не оформив- шаясЯу не сложившаяся в виде “стройного”, упорядоченного набора научных направлений и субдисциплин (курсив наш. — Ю. Г.). Неудивительно поэтому, что и самих научных дефиниций культурной географии, определений ее объекта существует достаточно много. И это не просто терминологическая разноголосица, но и отражение зачастую принципиальных расхождений ученых во взглядах относительно содержания и предмета культурной географии» (18, с. 95). В любом случае, складывается несколько деликатная ситуация, когда в книге о гуманитарной (human) географии мы вынуждены специально обращаться к сюжету о культурной географии, в каком-то смысле дублируя многие ранее упомянутые методологические установки. Делается это без сожаления, поскольку культурная география в процессе своего развития, действительно, приобрела немало специфических отличий, укладывающихся в рамки семантических несовпадений между терминами «культурный» и «гуманитарный». «Легко» почвоведам, геоморфологам, гляциологам, etc., располагающим своими особыми, «параметризуемыми» объектами исследования, культурную же географию «как самостоятельную научную дисциплину отличает не наличие особого объекта изучения, но специфическая эпистемология» (18, с. 100), — уточняет Владимир Стрелецкий. Сама культурная география, «перекрывающая» многие пласты давно сформировавшихся областей научного знания, пока не институциализирована в рамках отечественной географической мысли, она практически отсутствует в университетских учебных планах. Суровая, нелицеприятная правда для пропагандистов культурной географии состоит в том, что ее подобный статус отнюдь не является artificial. Без честного ответа на вопрос: является ли подлинной наукой культурология со своим предметом, методом, целью, или она — суммарное обозначение самых различных областей научного знания о культуре? — не просто научно обосновать реальность самой культурной географии в ее распространенной интерпретации. Причем, дело не только в том, что особой, зафиксированной в спецреестрах, науки о культуре на Западе не существует (возможно, пока!) — ведь не существует и особой науки о природе (при «наличии» природной географии!), хотя знание о природе, не сводимое ни к одной естественнонаучной дисциплине, есть. Любой элемент природной среды, ассоциирующийся с географической оболочкой, воспринимается нами как географический артефакт. Культура же представляет собой совершенно иной феномен, и далеко не каждый ее элемент (особенно — ментифакт), представляющий научный интерес, так уж интересен географии, тем более что агрегированной культурно-научной картины мира не существует. Некоторые авторы полагают, что многочисленные ментальные образы, «разумной дозировкой» которых явно пренебрегают представители культурной географии, часто гораздо более логично вписываются в социологические, философские, культурологические, искусствоведческие — очень важные, но не географические контексты исследования. Если учесть, что некоторые представители культурной географии (особенно на Западе) пессимистически относятся к самому факту переплетения природных и общественных закономерностей, а сторонники бихевиоризма, игнорируя роль природной среды, за основу научного объяснения вообще принимают движение масс людей в пространстве, то вопрос о принадлежности бесчисленных «околокультурных» рефлексий к географии нуждается в более убедительной аргументации. (Ранее нами отмечалось, что в свое время Декарт и Лейбниц способствовали расцвету математики, но при этом они же не позиционировали себя в качестве философов, кем они и были на самом деле; Ломоносов много сделал для утверждения целого «веера» научных дисциплин, в том числе географии, но при этом у него хватало мудрости не смешивать науки. Можно привести в этой связи и примечательную реплику Рона Джонстона — автора переведенной еще в СССР на русский язык книги «География и географы»: «Некоторые ученые ... меняют свою социализацию: имеется несколько британских профессоров социологии, получивших географическую подготовку. Но остались ли они социогеографами, труды которых следует анализировать, это еще вопрос» [4, с. 16].) Прочтя вышеизложенное, осведомленный читатель резонно спросит: стоит ли автору «наводить тень на плетень», если культурная география, как отрасль научного знания, со всеми ее «экзотическими модификациями», давно и широко признана в мире авторитетными специалистами (см. например: 23-29, 30-36, 44, 46, 49 и др.)? Ответ на данный вопрос состоит в том, что у нас нет намерения подвергать сомнению объективное существование соответствующего пласта географического знания, тем более что именно географы-культ у ров еды России предстают сегодня в существе едва ли не наиболее креативных представителей географического сообщества. Наша скромная цель заключается лишь в выяснении предметных «рамок» культурной географии, объектов ее исследования, соотношения с уже сформировавшимися направлениями human geography и т. д. Ландшафтные концепции в культурной географии. Итак, в зависимости от субъективной позиции того или иного автора, сущность культуры характеризуется поистине «безразмерными» признаками и интерпретациями — глобалистскими, структуралистскими, функциональными, аксиологическими, символическими, технологическими и др. Этим объясняется «немыслимое» разнообразие методологических подходов к истолкованию данного феномена. В историко-эволюционном отношении один из них связан с понимание культуры как всего созданного человеком; второй с постановкой проблемы соотношения культуры и деятельности, поскольку все созданное человеком является продуктом его деятельности. Еще один подход связан с интерпретацией культуры как сложноорганизованной системы надбиологических программ жизнедеятельности человека, ассоциирующихся с широкой палитрой многообразных знаний, идей, верований, целей, норм, предписаний, навыков, идеалов, образцов поведения и деятельности, ценностных ориентаций и т. д. Ознакомление с современными наработками в области культурной географии показывает, что они в недостаточной мере соответствуют пониманию культуры как всего созданного человеком, как совокупности материальных и духовных ценностей, а также способов их создания и применения. Наблюдается тенденция сужения предметного поля культурной географии «в пользу» образов пространства, ассоциирующихся с узко понимаемым культурным ландшафтом, локальными мифами, территориальной идентичностью и т. д. Взгляды на культуру современных культургеографов все больше «сдвигаются» в сторону философии культуры, культурологии, социологии, все дальше «отпочковываясь» от природного субстрата, несмотря на декларируемые попытки широкого использования «ментализированного» понятия «ландшафт», теории и концепций ландшафта. Во многом это объясняется тем, что масштаб феномена культуры как предмета познания с неизбежностью «размывает» любую парциальную предметную область, связанную с изучением культуры, и ученый постепенно выходит на столь широкий смысловой контекст, что объяснить его в рамках компетенции отдельной науки (в данном случае — географии) не представляется возможным. Разумеется, это обстоятельство не ассоциируется нами с каким-то «недостатком чего-то», а, напротив, — свидетельствует о целостности науки, о том, что ее «разделение на отдельные области обусловлено не столько природой вещей, сколько ограниченностью способности человеческого познания» (Макс Планк). Но присутствует ли собственно наука в иногда предлагаемых географическому сообществу талантливо созданных культурных сюжетах, и не дискредитируют ли они, по большому счету, научные основы географии как фундаментальной науки? Одна из наиболее конструктивных дискуссий в отечественной культурной географии последних лет представлена спором вокруг ландшафтных концепций. Как известно, в советские годы ландшафтная идея продуктивно проявила себя в сфере комплексной физической географии (Николай Солнцев, Давид Арманд, Николай Гвоздецкий, Федор Мильков, Анатолий Исаченко), геохимии (Александр Перельман, Мария Глазовская, Николай Касимов), геофизики ландшафта (Кирилл Дьяконов). Академик Андрей Григорьев определял ландшафт как наименьшую территориальную единицу, сохраняющую все черты строения географической среды, типичные для данной зоны и высших региональных единиц вообще. Б свою очередь, Анатолий Исаченко, обобщая формулировки, предложенные Григорьевым, Солнцевым, Сочавой, Калесником и некоторыми другими авторами (физико-географами), определяет ландшафт как «генетически единую геосистему, однородную по зональным и азональным признакам и заключающую в себе специфический набор сопряженных локальных геосистем» (6, с. 214). Лев Берг, полагавший, что ландшафты, как основные объекты географического исследования, существуют на поверхности суши, на дне и на поверхности водоемов, еще в 1913 г. ввел в отечественную географию понятие культурного ландшафта, относившееся ко всякому ландшафту, измененному человеком (постепенно стало складываться впечатление о культурном ландшафте как о природном комплексе, измененном целенаправленно, на научной основе). «Всякий оптимизированный ландшафт остается природной системой, — утверждает в начале 2000-х гг. Анатолий Исаченко, — и продолжает развиваться по природным законам, поэтому его формирование должно опираться на принцип сотворчества с природой. Основополагающее значение имеет учет естественных свойств ландшафта по двум направлениям. Одно из них сводится к использованию природного механизма функционирования ландшафта и воздействию на “вертикальные”» (межкомпонентные) связи, например, на влагооборот между атмосферой, почвой и растительностью. Второе направление опирается на использование морфологического разнообразия ландшафта и учет латеральных связей между локальными геосистемами; сущность этого направления связана с организацией территории, т. е. наиболее рациональным взаиморасположением населенных пунктов, промышленных предприятий, сельскохозяйственных, рекреационных и других угодий» (6, с. 379). Та метаморфоза, которая все же произошла с понятием «ландшафт» в мировой географии, не могла «присниться» отечественным корифеям физической географии даже «в страшном сне». Исподволь реалиями географического лексикона стали такие ланшафтноориентированные дисциплины как антропогенный ландшафтогенез, ландшафтные эстетика и дизайн, ландшафтное планирование, учение о культурном ландшафте как объекте наследия, этнокультурное ландшафтов едение и др. Ландшафтные методы исследования проникли в страноведение, политическую и этническую географию и т. д. Достаточно вспомнить не только берклийскую школу культурной географии Зауэра, но и широко известные труды Дж. Джексона, Д. Косгроува, И-фу Туана, Д. Лоу- энталя, П. Клаваля и др. (см. в частности: 25-27, 37-42,49-52 и др.). В конце XX в., с большим запозданием, «культурно-ландшафтная революция» достигла Советского Союза, найдя отражение вначале в историко-географических работах, посвященных восприятию людей соответствующих мест и эпох. Нередко речь шла об увлечении геосо- фией, то есть об изучении географических представлений и верований у людей, вообще не ведающих о методологических установках географической науки. Обозначив теософию как науку по изучению общих географических знаний, ее основатель Джон Райт писал: «Она охватывает географические идеи, как верные, так и ложные, высказанные людьми различного склада, не только географами, но и фермерами и рыбаками, управляющими и поэтами, писателями и художниками, бедуинами и готтентотами и в силу этого обязательно должна иметь дело с субъективными представлениями» (53, р. 12). Глупо отрицать «пропедевтическую» эвристическую ценность теософии, однако, вряд ли накопление субъективных идей и представлений прямо соотносится со строгими приемами научной рациональности. Далее начался подлинный расцвет «культурно-ландшафтных» идей — публикуются работы Юрия Веденина (автора «ноосферной концепции культурного ландшафта») «Культурно-ландшафтное районирование России ориентир культурной политики (2), Дмитрия Замятина «Моделирование географических образов. Пространство гуманитарной географии» (5), Владимира Каганского «Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство» (7), Владимира Калуц- кова «Основы этнокультурного ландшафтоведения», «Ландшафт в культурной географии» (8, 9), Александры Соколовой «Ландшафт в системе традиционных пространственных представлений: географическая интерпретация диалектных образов» (16), Михаила Шары- гина и Вячеслава Столбова «Поведенческая география» (17), Р. Ф. Туровского «Культурные ландшафты России» (21), О. А. Лавреновой «Географическое пространство в русской поэзии XVIII — XX вв. (гео- культурный аспект)» (12), А. В. Новиков «Культурная география как интерпретация территории» (15) и др. И. Чудинова в книге «Пение, звоны, ритуал. Топография церковномузыкальной культуры Петербурга» (1994 г.) анализирует так называемый «звуковой ландшафт» Петербурга, рассматривая при этом формирование «семиотической системы городской среды... в про- странственно-аудиальном аспекте». При этом сам термин «звуковой ландшафт» ввела в литературный оборот не она, а канадский музыкант и композитор Мюррей Шеффер, едва ли стремившийся скоррелировать термин с научной трактовкой, принятой в географии. Широко встречающийся сегодня термин «этнокультурный ландшафт», по мнению Владимира Калуцкова, впервые (?) был использован Н. И. Толстым — талантливым этнолингвистом, но, опять-таки, не географом. Кирилл Павлов пропагандирует «культурно-ландшафтный туризм» «как один из видов рекреации, базирующийся на включенном динамическом наблюдении и сопережевании окружающей действительности». По его мнению, в основе такого туризма лежит представление о территории как сфере восприятия и познания «без различения фона и объектов» (см. 3, с. 336-342) и т. д. Нет оснований для особого беспокойства, когда представители профессионального научного сообщества географов своевременно вносят необходимые коррективы в творчество талантливых авторов «со стороны», возжелавших обогатить аксиоматический багаж нашей науки. Сравним, например, две дефиниции этнокультурного ландшафта, принадлежащие соответственно этнолингвисту Толстому и географу Ка- луцкову: 1) «Народный язык, говоры, народные обряды, представления и вся народная духовная культура вкупе с элементами включенной в нее материальной культуры представляют собой единое целое и с научной точки зрения, и в представлении носителей этой культуры» (20, с. 21); 2) «Под этнокультурным ландшафтом обычно понимается этнический ландшафт. К основным регионально-локальным критериям этнокультурного ландшафта относятся: сохранение традиционных форм природопользования (курсив наш. — Ю. Г.), преобладание традиционных архитектурных и планировочных форм, сохранение этнографических и фольклорно-языковых традиций, поддержание традиционных верований» (8, с. 378). Как видим, различие в подходах весьма существенно. Проблема географического «мерила» возникает тогда, когда методологические «изыски» пропагандируются авторами, не ведающими о том, что географическая наука — это уникальная матрица, устанавливающая сложнейшие механизмы пространственной коммуникации и корреляции между естественной и очеловеченной природой, и что далеко не все разнородные явления и процессы в междисциплинарном «зазоре» имеют прямое отношение к географической науке. Некоторые авторы при обосновании тех или иных концептов и тенденций развития культурной географии апеллируют к западной науке, вероятно, как более «высокой» и «авторитетной» инстанции. Высказывается мысль о том, что с методологической и методической точек зрения пришло время гораздо более расширенного толкования понятия «ландшафт», поскольку такой концептуальный переход, дескать, довольно давно совершен в западной географии, что позволило ей занять лидирующие позиции по многим актуальным научным вопросам и проблемам. С одной стороны, подобное утверждение не лишено логики и «сермяжной правды», с другой — оно требует уточнения, поскольку «лидирующие позиции» требуют доказательств по части того, с какой именно отраслью научного знания они ассоциируются — с географией, психологией, культурологией, философией культуры и т. д.? Если речь идет об исследовании культурного ландшафта как социоприродной страты — это одно дело, если же не об объективном мире вещей и предметов, а лишь о субъективной способности человека к символической деятельности, то в этом случае вопрос, как минимум, требует доисс- ледования. (Кстати, многие авторы, на которых так любят ссылаться отечественные культургеографы не скрывают своего, как минимум, «нейтрального» отношения к географической науке, в связи с чем возникает вопрос о том, стоит ли к ним, образно говоря, «подольщаться»?) Настойчивое желание географов-гуманитариев сделать понятие «ландшафт» операциональным инструментом своих исследований базируется на представлениях антропогеографов о ландшафте как природно-культурном комплексе, облик которого определяют не только физико-географические параметры, но и население, пути сообщения, возделанные площади и т. д. Констатируя тот факт, что в современной англо-американской культурной географии господствуют две точки зрения на сущность ландшафта — «территориально-социокультурная» и «пейзажная образно-символическая», Владимир Калуцков отмечает два смысловых слоя ландшафтного концепта: 1) территориальный и земский; 2) визуальный и художественный. В первом случае понятие «ландшафт» жестко привязано к «топосу» (хотя это еще и не гарантия географичности!), во втором — не обязательно. «Образно-символические исследования ландшафта отличаются большим разнообразием смыслов — от образа места до его репрезентации. ...под ландшафтом могут пониматься и пространственно-визуальный ансамбль места, и репрезентация места, и репрезентация местности, и символический феномен, и метафора (например, политический ландшафт, ландшафт страха), и текст в лингвистическом смысле («чтение ландшафта») (10, с. 12,13). Именно образно-символическое и ландшафтно-искусствоведческое направления ландшафтных исследований порождают споры о соответствии их требованиям научной рациональности, (Кстати, изложенная Калуцковым так называемая «топологическая теория культурного ландшафта», хотя и представляет собой новое слово в развитии представлений об этнокультурном ландшафтоведении, но она «работает» лишь в том случае, когда топос (местоназвание) является естественно-исторической единицей организации культурного ландшафта, а не плодом чьей-то фантазии. В противном случае автору теории будет трудно объяснить какими территориальными, визуальными, семантическими и другими свойствами обладали, например, многочисленные советские топосы, связанные с именами классиков марксизма-ленинизма, ударников социалистического труда, известных террористов и т. п.) «Ментальная география» против «географии объективированной культуры». Торжество феноменологического подхода в культурной географии и достаточно вольная интерпретация пространства смыслов привели к тому, что главной целью географии культуры у отдельных авторов стало выявление и описание смысловых значений между сознанием и наблюдаемыми артефактами. Взгляд на культуру в «зауженной» трактовке — лишь как на совокупность усвоенного людьми поведения и способов жизнедеятельности (42) — имеет право на существование, но он нередко порождает сомнение в необходимости приставки «гео», тем более что все процессы совершаются в земном пространстве. Такое сомнение укрепляется и с учетом утверждений наиболее ярких представителей отечественной культурной географии о том, что она «позиционируется как междисциплинарная научная область, не входящая целиком или основной своей частью в комплекс географических наук»... (3, с. 332). Некоторые авторы, интересующиеся сущностью культурной географии, задаются следующими вопросами: должна ли культурная география изучать всю сложноорганизованную систему надбиологических программ жизнедеятельности человека или только ее отдельные фрагменты? Не логичнее ли в предметное поле исследований культурной географии поставить внешнюю, материализованную, объективированную часть истории, связанную с вещественными геосферами, а ту культуру, которая зафиксирована в ментальности, нравах, обычаях, в живом опыте совместной жизни людей, по преимуществу оставить представителям смежных наук? Где находятся грани, отделяющие культурную географию от экономической и социальной географии, социологии, философии культуры, культурной антропологии, культурологии, когнитивной психологии? Б каких случаях семантическая, когнитивная, ментальная, имажинальная, эстетическая «географии» перестают быть таковыми и превращаются в смежные, уже негеографические дисциплины? Если коллайдер, «исламская дуга нестабильности», Киришский НПЗ или рудники Битватерсранда не достойны внимания культурной географии, то подобная точка зрения не смещает ли сложившиеся представления о материальной культуре человечества, а если «достойны», то стоит ли культурной географии столь резко дистанцироваться от социальной и экономической географии? Подобные вопросы не кажутся странными, если учесть, что «в самом общем виде, культурную географию можно определить как науку, объектом изучения которой является пространственное разнообразие культуры и ее распространение по земной поверхности» (18, с. 95), — как полагает один из наиболее глубоких отечественных исследователей культурной географии Владимир Стрелецкий, которому принадлежит и детальная разработка программы лекционного курса «Основы культурной географии» (19, с. 298-310). Он осторожно подчеркивает, что это как бы предварительная, «самая общая дефиниция, требующая конкретизации и научных интерпретаций. Так, с одной стороны, культурная география традиционно изучает пространственную дифференциацию элементов культуры — как артефактов, так и ментифактов, их выраженность в ландшафте и связь с географической средой. С другой — объектом ее изучения часто выступают процессы и результаты пространственной самоорганизации целых культурных комплексов и их носителей — общностей людей со сложившимися надбиологически выработанными, устойчивыми стереотипами мышления и поведения, передающимися от группы к группе, от поколения к поколению. Наконец, все более важной тенденцией развития культурной географии становится изучение представлений о географическом пространстве в разных культурных контекстах...» (18, с. 95,96). Цитируемый автор, проанализировав обильную западную литературу, пришел к выводу, что в зависимости от того, какое содержание вкладывалось в понятие культура, модифицировались и представления о методологии культурной географии. Не объективированная культура, а именно совокупность усвоенного людьми поведения и способов жизнедеятельности определяют сегодня «сердцевину» западной культурной географии, как бы подтверждая слова Питера Хаггета о том, что культура — это «устойчивые стереотипы заученного людского поведения, с помощью которых основные понятия и представления могут быть переданы от одного поколения к другому или от одной общности людей к другой» (цит. по: 18, с. 100). «Стало очевидно, — продолжает Владимир Стрелецкий, — что культурная география едва ли может претендовать на монополию изучения какого либо “субстратного” сегмента геосферы — наподобие того, как геоморфология изучает рельеф Земли, а экономическая география — размещение хозяйства. Соответственно, все большее распространение получало представление, что целью культурной географии является исследование традиционных географических объектов под особым — геокультурным — углом зрения,... В соответствии с такой трактовкой культурную географию как самостоятельную научную дисциплину отличает не наличие особого объекта изучения, но специфическая эпистемология» (там же). Допустим, подобное объяснение истинно. Тогда в какой мере оно соответствует нашим собственным представлениям о географии как самостоятельной области научного знания, исследующей взаимодействие природы и общества в пространстве и во времени как качественно особого процесса, локализованного в специфическом сегменте объективного мира — наружной земной оболочке (включая очеловеченную природу) и характеризующегося внутренней логикой своего самодвижения? Учитывая, что «целью культурной географии является исследование традиционных географических объектов под особым — геокуль- турным — углом зрения», предложенную трактовку можно принять, но с соответствующими оговорками, касающимися, прежде всего той части, где утверждается, что «культурную географию как самостоятельную научную дисциплину отличает не наличие особого объекта изучения, но специфическая эпистемология». Например, почему в качестве особых объектов изучения культурной географии не полагать корреляционные отношения (связи, взаимодействия, циркуляция, кругообороты, потоки, системы) в сфере культуры, приуроченные к конкретной ландшафтной арене? Разве та самая «генетическая, вековечная, и всегда закономерная связь, какая существует между силами, телами и явлениями, между мертвой и живой природой», о которой писал Докучаев, не может быть трансплантирована на культурную «ткань», с тем, чтобы научная область могла именоваться географической наукой, а не географией в узком культурологическом смысле, даже со своей специфической эпистемологией? Философское обоснование «географичности» культуры, вероятно, должно основываться на тщательном учете фактора именно «природного субстрата». Характер, тип связи культуры с природой способен прояснить, в какой мере «культурная география» является географией, а не культурной антропологией, социологией, психологией, культурологией или философией культуры. В качестве примеров можно приводить многие работы по культурной географии, в которых авторы, хотя и используют понятие топоса и места, фактически игнорируют понятия природной среды и географического пространства. Разумеется, последнее является скорее абстрактным объектом исследования географической науки, однако, анализ корреляционных отношений между естественной и очеловеченной природой «автоматически» его подразумевает. Традиция же, например, американского бихевиоризма, связывающая решение вопроса о сознании с исследованием поведения, которой следуют многие геокультурологи на Западе, далеко не всегда связана с геопространством. Рассмотрение вопроса о сущности ментального и о его роли в описании действительности должно, по мнению некоторых геокультурологов, начинаться с анализа таких категорий, как «верования», «убеждения», «желания» и т. д. Наличие научной географической рефлексии при таком анализе обнаружить трудно. (Кстати, в соответствии с теорией «гетерофеноменологии» Дэниэла Деннета [американского философа, одного из виднейших специалистов, работающих в области философии сознания (philosophy of mind), и труды которого пользуются немалым спросом у американских геокультурологов] ментальные состояния присущи не только людям, но и неодушевленным предметам и животным). Как известно, обращение к познанию отношения людей к окружающей обстановке мотивировалось в свое время ограниченностью методов «новой географии» применительно к гуманитарной географии. Вместо «бесчеловечного» объективистского подхода постепенно восторжествовал так называемый «феноменологический подход» (феноменология в пер. с греч. — «учение о кажущемся»), в центре внимания которого оказался человеческий опыт восприятия среды и поведения в ней. Благодаря энергичной творческой деятельности Эдмунда Гуссерля (немецкого философа, последователя Декарта), неудовлетворенного строгостью логических и дедуктивных наук, основой познания для многих авторов стала очевидность (критерий очевидности в познании Гуссерль назвал «принципом всех принципов»). Привилегированное место в составе сознания стало отводиться чувственным созерцаниям (восприятиям, представлениям и т. д.) как основополагающему элементу, лежащему в основе всех остальных переживаний сознания (ценностных, волевых и пр.). В опубликованных работах Гуссерля трудно обнаружить даже простое упоминание географии — тем не менее его идеи «красной нитью» пронизывают сегодня многие работы представителей культурной географии. Понимание окружающей среды и ландшафта стало дифференцироваться в зависимости от трактовки пространства и места, обнаружилась существенная зависимость между людьми и местами, получившая название «топофипии» (см.: 47,48 и др). На наш взгляд (не претендующий на истину), феноменологический подход в географии, восходящий своими корнями к трудам Карла Зауэра, может восприниматься в качестве научно-географической рефлексии лишь в тех случаях, когда речь идет об изучении восприятия и подсознательной структуризации природной среды и геопространства квалифицированными географами (см., в частности: 38-42), об оценке качества природной среды (с выходом в проектное дело и районные планировки), и даже тогда, когда подвергаются анализу художественные произведения, позволяющие осветить страницы палеографии (как изменились ландшафты той или иной страны). В тех же случаях, когда вместо фактов предлагается изучать восприятие явлений и различать отношения между ними с помощью зрительных, слуховых или вкусовых ощущений (43,45), речь о научной рациональности идти не может. Иначе, как возможно объяснить тот факт, что в феноменологии особое место отводится воображению, фантазии (для Гуссерля последняя — важнее восприятия!), дающим возможность свободного, неограниченного варьирования примеров, необходимого для постижения сущности? Особый пласт культурно-географического знания связан с так называемой «поведенческой» (бихевиористской) географией. По большому счету, эта отрасль научного знания, утверждающая, что пространство само по себе является фактором, определяющим специфику поведения людей в тех или иных внешних условиях (также как география восприятия [геософия], география образа жизни и т. д.), может считаться вполне «автономной», хотя понятия культура, мышление, язык теснейшим образом взаимосвязаны. Конечно, восприятие пространства определяется не только (а подчас — и не столько) внешними условиями, но и врожденными способностями индивидуума, становясь при этом предметом исследования психологии или социологии. Считается, что одной из целей поведенческой географии является учет пространственного фактора, изучение которого необходимо при прогнозировании тех или иных реакций людей на те или иные действия. В изданной в 2009 г. пермскими географами Михаилом Шарыгиным и Вячеславом Столбовым книге «Поведенческая география» (17) уместно отмечается, что учебный курс под таким названием читается во многих университетах Западной Европы, а в Оксфордском и Кембриджском университетах поведенческая география входит в число семи обязательных предметов. Это обстоятельство, лестное для географа само по себе, не избавляет его, однако, от оценки эвристической ценности поведенческой географии и обоснования ее «прогеографической» методологии, тем более что можно привести немало фактов, свидетельствующих о волне недовольства против засилья в гуманитарной географии бихевиористских подходов, в частности в США упреков в том, что бихевиористская география не имеет собственной системы понятий, что исследователи изучают не столько поведение, сколько его результаты и т. д. Могут ли особенности сенсорного восприятия пространства, специфика личностной и коммуникативной передачи информации, связанной с окружающей средой, быть в центре внимания поведенческой географии как отрасли научного (а не описательного) знания? Скорее да, чем нет, поскольку география традиционно исследует взаимодействие природы и общества в пространстве и во времени как качественного особого процесса, локализованного в пределах очеловеченной природы, в слое концентрации жизни (lifeworld). Имеется ли связь объектов исследования поведенческой географии с отстаиваемыми нами главными объектами географической науки? Да, имеется — это корреляционные отношения, приуроченные к конкретной пространственной арене и остающиеся вне компетенции парциальных отраслей научного знания. Но, существует ли опасность превращения поведенческой географии в ветвь социологии или когнитивной психологии, или в отдельное направление описательной, идиографической географии? — Реальная! Это может происходить, например, в тех случаях, когда совершаются попытки объяснения поведения человека информационными образами и символами на невербальном уровне, слабо связанными с географическим пространством, с природной средой, или когда за основу научного объяснения принимается исключительно движение масс людей в пространстве, или когда научная аксиоматика исследования зиждется исключительно на эмпирическом багаже этики, эстетики и т. д. В любом случае, поведенческая география — ярко выраженное интердисциплинарное, маргинальное и «синтетическое» ответвление географической науки, которое не должно «заслонять» собой ее магистральные направления. Нельзя не согласиться с Владимиром Стрелецким, который, подчеркивая благотворность привнесения в культурную географию моделей и концептов, наработанных в гуманитарных науках, искренне беспокоится об угрозе раствориться в смежных гуманитарных науках и полностью утратить свою идентичность. И если представители негеографических наук никак не озабочены сохранением последней, то кто же кроме географов сохранит «предметный патриотизм», .. .Кем-то было удачно подмечено, что гуманитарная география всегда была наукой яростной: она всегда стремилась перейти из разряда гуманитарных наук или в точные науки, чьи выводы точны и подкреплены формулами, или в заносчивую художественную публицистику. Контуры обоих инвариантов, как нам представляется, более или менее очевидны — с одной стороны, это теоретическая география, с другой — культурная. В одном случае качание маятника связано с пристрастием к математике, в другом — к культуре, искусству. Но ошибаются те, кто ассоциирует использование математики с законотворчеством, а чрезмерное увлечение культурными символами, фактически «оторванными» от геопространственной арены, — с номотетическим подходом в географии. Литература 1. Вахтин М. М. Литературно-критические статьи. М., 1986. 2. Веденин Ю. А. Культурно-ландшафтное районирование России — ориентир культурной политики // Ориентиры культурной политики. Информационный выпуск № 2. М., 1997. 3. Гуманитарная география // Научный и культурно-просветительский альманах. Вып. 2. М., 2005. 4. Джонстон Р. Дж. География и географы. Очерк развития англо-американской социальной географии после 1945 г. М., 1987. 5. Замятин Д. Н. Моделирование географических образов. Пространство гуманитарной географии. Смоленск, 1999. 6. Исаченко А. Г. Теория и методология географической науки. М„ 2004. 7. Каганский В. Л. Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство. М„ 2001, 8. Калуцков В. Н. Основы этнокультурного ландшафтоведения. М., 2000. 9. Калуцков В. И. Ландшафт в культурной географии. М., 2008. 10. Калуцков В. И. Ландшафтная концепция в культурной географии. Авто- реф. дисс. на соиск. уч. ст. докт. геогр. наук. М., 2009. 11. Культурология как наука: за и против. СПб., 2009. 12. Лавренова О. А. Географическое пространство в русской поэзии XVIII — начала XX в. (геокультурный аспект). М., 1998. 13. Манате А. Г, Геокультурное пространство Северо-Запада Русской равнины: динамика, структура, иерархия. Псков, 2002. 14. Ницше Ф. Соч. в 2 т. М., 1991. Т. 1. 15. Новиков А. В. Культурная география как интерпретация территории // Вопросы экономической и политической географии зарубежных стран. Вып, 13. М., 1993. 16. Соколова А. А. Ландшафт в системе традиционных пространственных представлений: географическая интерпретация диалектных образов. СПб., 2007. 17. Столбов В. А., Шарыгин М.Д. Поведенческая география. Пермь, 2009. 18. Стрелецкий В. Я. Парадигмы геопространства и методология культурной географии // Гуманитарная география. Научный и культурно-просветительский альманах. Вып. 1. М., 2004. 19. Стрелецкий В. Н. Программа лекционного курса «Основы культурной географии» II Гуманитарная география. Научный и культурно-просветительский альманах. Вып. 1. М„ 2004. 20. Толстой Н. И. Язык и народная культура. Очерки по славянской мифологии и этнолигвистике, М-, 1995. 21. Туровский Р. Ф. Культурные ландшафты России. М., 1998. 22. Шопенгауэр А. Мир как воля и представление// Антология мировой философии: В 4-х т. М., 1971. Т. 3. 23. Bunting Т. Е., Guelke L. “Behavioral and perception geography: a critical appraisal”, Annals of the Association of American Geographers, vol. 69, 1979. 24. Burgess J. “Group analysis and field research in Greenwich, Social and Cultural Geography Study Group Newsletter11, Spring, 1988. 25. Cosgrove D. “John Ruskin and the geographical imagination”, Geographical Review. Vol. LXiX. 1979. 26. Cosgrove D. “Geography is everywhere; culture and symbolism in human landscapes” ed. by Horizons in Human Geography, Macmillan, D. Gregory and R. Wal- ford. London, 1989. 27. Cosgrove D., Jackson P, New directions in cultural geography. Area, vol. 19. 1987. 28. Coucleiis H., Golledge R. G. “Analytic research, positivism and behavioral geography”, Annals of the Association of American Geographers, Vol. 73,1983. 29. Ely C- This Meager Nature: Landscape and National Identity in Imperial Russia. Decalb, Illinois: Nothern Illinois University Press, 2002. 30. Geography and Literature: A Meeting of the Disciplines. University of Syracuse Press, Syracuse, NY, 1990. 31. Gold J. R. An Introduction to Behavioural Geography, Oxford University Press, 1980. 32. Gottdiener M. “Space as a factor of production”, International Journal of Urban and Regional Research, vol. 11,1987. 33. Gould P. “Is «statistix inferens» the geographical name for a wild goose?” Economic Geography, vol. 46.1970. 34. Gould P. “Cultivating the garden: a commentary and critique on some multidimensional speculations”, R. G. Golledge and G. Rushton (eds.): Spatial Choice and Spatial Behavior: Geographic Essays on the Analysis of Preferences and Perceptions. Ohio State University Press, Columbus, 1976. 35. Humanistic Geography and Literature; Essays on the Experience of Place. L., 1981. 36. “Humanistic approaches in geography”, Occasional Paper, no. 22, University of Durham, Department of Geography. Durham, 1988. 37. Jackson J. B. Landscape in Sight: Looking at America. — New Haven and London: Yale University Press, 1997. 38. Lowental D. C, “The American scene”, Geogr; Rev., 1968, No. 1. 39. Lowental D. C. “Geography, experience, and imagination: towards a geographical epistemology”, Ann. Assoc. Atner. Geogr., 1961, No. 51. 40. Lowental D, C. “Past time, present place: landscape and memory”, Geogr, Rev, 1975, No. 1. 41. Lowental D. C. “The place of the past in American landscapes”, Geographies of the mind. N.-Y., 1976. 42. Lowental D. C., Prince H. L. “English landscape tastes”, Geogr. Rev. , 1965, No. 2. 43. Lynch K. The image of the city, Cambridge, Mass., 1962. 44. Pred A. Behaviour and location: foundations for a geographic and dynamic location theory, part I (Lund Studies in Geography, Series B: Human Geography, Paper no. 27). Gleerup, Lund, 1967. 45. Relph E. C. “An inquiry into the relations between phenomenology and geography” Can, Geogr., 1970, No. 16. 46. Spatial Choice and Spatial Behavior: Geographic Essays on the Analysis of Preferences and Perceptions, Columbus, Ohio State University Press, 1976. 47. Spencer ). Е., Thomas W. L. Introducing Cultural Geography. N.Y., John Wiley & Sons, Inc., 1973. 48. Studying Cultural Landscapes, ed. by I. Robertson and P. Richards, New York: Oxford University Press, 2003. 49. Tuan Y.-F. “Geography, phenomenology and the study of human nature, Canadian Geographer, vol.l 5.1971. 50. Tuan Y.-F. “Geography, phenomenology, and the study of human nature Ann. Assoc. Amer. Geogr., 1976,66, No. 2. . 51. Tuan Y.-F. Topophilia: a Study of Environmental Perception, Attitudes and Values. N.Y., 1974. 52. Tuan Y.-F. Space and Place: the Perspective of Experience, Minneapolis, 1977. 53. Wright J. K. “Terrae incognitae: the place of imagination in geography”, An na Is of the Association of American Geographers, vol. 37.1947.
<< | >>
Источник: Гладкий Ю. Н.. Гуманитарная география: научная экспликация. 2010

Еще по теме Гл а в а 18 КУЛЬТУРНАЯ ГЕОГРАФИЯ:

  1. С. А. БАЛАКИН КОНЦЕПЦИЯ ХОЗЯЙСТВЕННО-КУЛЬТУРНОГО ТИПА (СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ И ПЕРСПЕКТИВЫ ПРИМЕНЕНИЯ В АРХЕОЛОГИЧЕСКОМ ИССЛЕДОВАНИИ)
  2. Лекция 2. Место социально-экономической географии в системегеографических наук и ее структура
  3. Лекция 3. Теоретические и методические основы социально-экономической географии
  4. Лекция 4. Социально-экономическая географияв средней и высшей школе
  5. Лекция 70. Международный туризм: география
  6. Теория хаоса «на службе» гуманитарной географии.
  7. Гл а в а 17 СОЦИАЛЬНАЯ ГЕОГРАФИЯ
  8. Гл а в а 18 КУЛЬТУРНАЯ ГЕОГРАФИЯ
  9. Глава 20 ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
  10. Г л а в а 21 ЭКОЛОГИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ И ГЕОЭКОЛОГИЯ