<<
>>

В поисках смысла теоретической географии.

Неизвестному автору принадлежит следующая сентенция: теория — это когда все известно, но она не работает; эксперимент — это когда мы работаем, ничего не зная; а сложение теории и эксперимента — ничего не работает, и мы ничего не знаем.
Географы сколько угодно могут забавляться подобными упражнениями ума «веселых и находчивых», утверждать, подобно мужественному Всеволоду Анучину, что теоретическая география — это «химера», но витание в спасительных «эмпиреях» не избавляет их от решения своей прямой задачи: искать и находить наиболее общие, если не законы, то хотя бы свойства и эвристические принципы построения пространственно-временных систем и структур. «Без подобных абстракций, — писал Юлиан Саушкин, — продвижение вперед географии теперь уже трудно» (18, с. 363). А почему собственно «трудно», и нельзя ли, действительно, обойтись без «абстракций», по крайней мере, на нынешнем уровне развития географической науки? Тем более что, «за двадцатый век в географии сменились как минимум восемь парадигм, притом весьма контрастных, — замечает Виктор Смирнягин. — Это свидетельствует не только о бурном теоретизировании в нашей науке, но и об ее известной незрелости и о той концептуальной неустойчивости, которая заметно затрудняет развитие всей науки, в том числе ее прикладных ответвлений» (19, с. 79). Многими почитаемый Альфред Геттнер, полагавший географию наукой более идиографической, чем номотетической, вовсе не считал, что ее должны интересовать какие-то законы и родовые понятия — истинной географией он провозглашал страноведение: «цель географии... заключается не в познании каких-то всеобщностей..а в познании фактической действительности, отдельных действительных фактов, будь то состояния или процессы» (3, с. 200). Подобно Страбону, он и его сторонники в различных странах (в т. ч. в СССР и США, где идеи Геттнера настойчиво пропагандировал Ричард Хартшорн) исходили из того, что убедительному и ясному тексту просто нет замены среди методов коммуникации.
Некоторые авторы (в частности, тот же Анучин) не без оснований выступили резко против идентификации теоретической географии как самостоятельной отрасли научного знания: «Совершенно несостоятельны... попытки обоснования еще одной “особой” науки “теоретической географии”, противопоставляемой географии как якобы не теоретической. Наук, лишенных теории, не существует. Конечно, могут быть, и есть специальные разделы, учебные предметы внутри той или иной науки (вроде, например, теоретической физики), но это не особые науки с каким-то своим предметом изучения и методологическими особенностями. В каждой из наук есть своя теория, свои теоретические концепции, синтезирующие все разделы данной области человеческих знаний. Есть теория науки, а не “теоретическая наука”, есть теория географии, а не “теоретическая география” (1, с. 221, 222). Подобная точка зрения имеет право на существование, а вот мотивация других авторов является гораздо менее убедительной. Паническая боязнь отдельных представителей естественной географии даже отдаленной ассоциации теоретической географии с поисками общих объектов исследования или общей географической теории вызывает «умиление». В конструировании метагеографии они видят одно — создание несколько модернизированного варианта «единой географии». Для дискредитации поиска таких объектов обычно приводятся попытки западных географов отождествить среднедушевые доходы с ...метеорологическими фронтами, рисунок расселения по природным областям с силой гравитации и т. п. Но подобные сомнительные экзерсисы отдельных географов-теоретиков вряд ли могут скомпрометировать идею исследования корреляционных отношений между косной и живой, естественной и очеловеченной природой (см. эпиграф к книге), как универсальных общих объектов географии (в том числе с использованием идей пространственного изоморфизма). «В качестве новейшего воплощения этого (хорологического. — Ю. Г.) подхода некоторые географы рассматривали так называемую теоретическую географию... — писал один из видных советских географов- теоретиков.
— Ее стали возводить в степень высшей формы общегеографического синтеза и чуть ли не вершины всей географии. Однако теоретическая география, сводившаяся к морфологии или геометризации всякого рода социальных пространственных структур, вряд ли могла быть воспринята всеми или хотя бы многими географами» (9, с. 153). Во-первых, наиболее просвещенные авторы уже тогда не сводили теоретическую географию к «морфологии» и «геометризации»; во-вторых, строго неукоснительное «черно-белое» деление географии на физическую и общественную, фактическое отрицание множества связующих структур и процессов (вспомним хотя бы «географический» антропоцентризм Хартшорна, Хусона, Гумилева и др.), не дает возможности даже сблизить (а не то что «слить» или взаимно «растворить») родственные научные ветви. Остается непонятным, почему яростным противникам теоретической географии не согласиться со следующей достаточно очевидной вещью: если существует география «описательная», «хорологическая», идиографическая, номотетическая, etc., то конструкция «география теоретическая» имеет «автоматическое» право на жизнь. Разве названием своей без преувеличения знаковой работы «Теория и методология географической науки» (5), в которой анализируются основные принципы и подходы методологии «всей» географии, глубоко уважаемый нами Анатолий Исаченко не дает фактическое «благословение» термину «теоретическая география»? Так ценимое им «сохранение сложившейся двуединой структуры географии, признание собственных предметов исследования и научных задач у каждого блока» (там же, с. 154) не подвергается никакой ревизии в случае использования этого «злосчастного» термина. Конечно, многое зависит от того, какой смысл вкладывается другими авторами в понятие «теоретическая география», и в каком контексте он используется? Но если даже теоретическая география у представителей естественной и гуманитарной географии «своя», то и в этом случае элиминировать термин из научного обихода невозможно. Чтобы дать ответ на возникающие вопросы, надо разобраться в аксиологической сущности так называемой теоретической географии, возникшей в начале второй половины прошлого столетия «в качестве протеста» против эмпиризма Геттнера и «иксепшионализма».
Уильям Бунге, который первым (1962 г.) ввел понятие теоретической географии в своей одноименной работе, полагал, что теоретическая география — это наука о пространственных процессах и пространственных структурах в их наиболее общем, абстрактном, математическом выражении. С известной долей условности можно утверждать, что подобного толкования теоретической географии придерживались и Питер Хаггет (20), и сподвижник Бунге — Робер Морилл, исследовавший эволюцию пространственной структуры центральных мест (25), и многие другие западные специалисты. По убеждению Уно Мересте, теоретическая география, понимаемая как совокупность теорий всех географических дисциплин, рассматривает те закономерности, которые являются общими для всех объектов, изучаемых географией, и выходят за пределы любой из частных дисциплин. Саушкин исходил из того, что теоретическая география есть результат развития всей системы конкретных географических наук и ставит своей задачей выявление наиболее общих законов и построений пространственно-временных систем и структур, изучаемых географическими науками. В другом случае он определял теоретическую географию как науку о «логике пространства», о его исследовании и картографировании, о геосистемах, геоструктурах, геопространствах и т. д. При этом ученый считал, что не может быть и речи о каком-то противопоставлении теории (методологии) географии и теоретической географии, хотя у каждой из них свои «философские камни», свои интересы. В отличие от теории географии, характеризующейся «положенным» классическим периодом развития, теоретическая география (подобно теоретической физике или теоретической биологии) — «дитя» второй половины XX столетия, порождение современного, «неклассического» периода развития науки. Интересно мнение Саушкина о причинных мотивах появления теоретической географии. Он полагал, что «она вызвана к жизни необходимостью исчисления структур (курсив наш. — Ю. Г.). Теоретическая физика возникла в результате исчисления структуры атома, теоретическая биология — исчисления структуры гена, теоретическая география — исчисления структуры пространственных (территориальных) систем и сетей.
Во всех науках первостепенное значение приобретает исследование конфигураций — сопоставление пространственных соотношений, соединений, изменений со скоростями развития, качественных изменений» (17, с. 17). С подобным подходом, наверное, можно согласиться, но с известной условностью, поскольку теоретический охват практически любой науки выходит за рамки геометрии геопространства и простого «исчисления структур». Не меньшего интереса заслуживают вопросы моделирования и динамики процессов, взаимосвязи структуры и процесса и т. п. По отношению, например, к квантовой механике выражение «исчисление структуры» явно узковато, хотя бы потому, что теория эволюции микроскопических систем оперирует и такими понятиями, как «волновая функция» (по Шредингеру), «матрица рассеяния» (по Гейзенбергу) и т. д. Конечно, это тоже структуры, но совсем иного смыслового порядка. Борис Родоман, изгнанный в свое время с географического факультета МГУ, в том числе за то, что он занимался «алхимией» — теоретической географией, ассоциирует последнюю с метагеографией, призванной заниматься генерализацией, упрощением географических знаний путем поиска некоей обобщающей теории, поскольку «именно в таких обобщениях, — соглашается он с другим автором, — а не в сборе фактов, и заключается главная роль науки» (16, с. 92). «Когда в ящиках письменного стола скапливается слишком много вещей и бумаг, образно резюмирует он, нет лучшего способа навести порядок, чем вытряхнуть все на стол, перебрать, многое выбросить, а оставшееся разложить заново. Вот так же и наука постоянно пересматривает свои истины, строит из них все новые, более удобные системы» (там же). Крен в его рассуждениях просматривается вполне определенный — в сторону моделирования географических объектов в абстрактном, формализованном исполнении, поиска ассоциаций с волнами, потоками, рельефом, всевозможными сетями и т. п. (вплоть до элементов прикладной геометрии). Этому географу, действительно, принадлежит пиетет в привлечении внимания к идеям теоретической географии в СССР (см.: 18, с.
363), хотя фактических «отцов» у теоретической географии немало. Подобно тому, как ее появление на Западе обязано трудам Кристаллера, Бунге, Морилла, Айзарда, Хегерстранда, Чорли, Хаггета, Берри и других, так в СССР к ее становлению были причастны около «дюжины» авторов. По словам самого Родомана, выдающимися метагеографами были В. П. Семенов-Тян-Шанский и Н. Н. Баранский. «С идеями метанауч- ного характера выступали советские физико-географы С. В. Калесник, К. К. Марков, Д. Л. Арманд, Ю. К. Ефремов, а специально физической метагеографии посвящено несколько книг и статей географа и писателя И. М. Забелина (16, с. 93). Нетрудно видеть издержки логики Родомана, поскольку некоторые из отмечаемых им российских авторов и в «страшном сне» не могли ассоциировать изучаемые ими объекты с абстрактными «зонно-волновыми» моделями, «речными потоками» и т. д. И все же внимательное рассмотрение его позиции показывает, что он не столь прямолинеен в своих рассуждениях, как отдельные «обскурантски» настроенные авторы, настаивающие на том, что главная и непременная цель теоретической географии — выявление общегеографических принципов и законов (позиция вышеупомянутого автора, как мы увидим далее, больше соответствует трактовке других теоретических дисциплин, в частности теоретической физики). Во всяком случае, поиск им «истин, составляющих теоретическую географию», а также улавливаемые им ассоциации между природными зонами Гумбольдта — Докучаева — Берга и социально-экономическими зонами Тюнена — Лёша (16, с. 94, 95) не дают оснований упрекать автора в расширенной трак- товке понятия (тем более что к метагеографам он причисляет даже Страбона и Варениуса, не говоря уже о его учителях). Более радикально излагал суть теоретической географии ученик и верный соратник Родомана Владимир Каганский (впоследствии этот автор несколько сместил акценты): «Теоретическая география — не общая теория географии, не одна из теорий отраслевых географических дисциплин, не просто частная теория — это теоретическое осмысление всей географии. Ее идеал — выявление системы общегеографических эвристических принципов и закономерностей; мы на полпути... Центральная идея теоретической географии — выражение отношений мест как отношений общих понятий, представление всех понятий и их отношений как пространственных» (6). В этой позиции «смущает» акцент на «общегеографические закономерности». В условиях продолжающейся дискуссии о реальности «единой географии» уповать на него — значит, ставить под сомнение для многих географов существование самой теоретической географии. Определенное влияние идей Бориса Родомана ощущается и в работах Александра Черкашина, посвященных интерпретации теоретической географии, которая, по его мнению, «изучает и упорядочивает географические данные и знания безотносительно к их географическому содержанию и научному содержанию вообще. Это метагеографический уровень познания — уже не теория, но еще не математика. Теоретическая география в составе теоретической науки объясняет устройство знаний и их происхождение» (21, с. 123). И далее: «Теоретическая география определяет общие правила координатной концептуализации экономико-географических знаний, а их упорядоченность в виде информационных комплексов делает эти знания вычислимыми» (там же, с. 125). Свидетельством сохраняющегося трезвого взгляда российских географов на сущность теоретической географии является статья Вячеслава Шупера «Похищение теоретической географии» (22, с. 112-118), в которой он подвергает суровой, хотя, на наш взгляд, справедливой критике Владимира Каганского за попытку представить данную отрасль знания в своей работе, посвященной анализу публикаций Родомана (14-16), как «концептуальную герменевтику ландшафта» (7, с. 112-120). «Если два ученых мужа... решили резко изменить амплуа, ..., перейдя в другую область, более близкую к географии восприятия или гуманистической географии, а может и попытаться создать и новую область, не столько науки, сколько знания, то это их сугубое право, отмечает Шупер. — Но что им дало право прихватить с собой теоретическую географию, выбросив из нее как ненужный хлам большинство исследователей со всеми их исследованиями? Как вообще можно после этого говорить о школе Б. Родомана, если совершенно непонятно, кого, кроме В. Л. Каганского, к ней следует относить?» (22, с. 115). Цитируемый автор уместно напоминает, что «между европейскими и американскими географами нет никаких видимых расхождений в понимании теоретической географии» (там же, с. 114), и в этой связи нетрадиционный подход авторов «концептуальной герменевтики надшафта», выдаваемой ими за теоретическую географию, вряд ли найдет сторонников.
<< | >>
Источник: Гладкий Ю. Н.. Гуманитарная география: научная экспликация. 2010

Еще по теме В поисках смысла теоретической географии.:

  1. 1. Поиски метафизического обоснования научной картины мира (40 - начало 60-х гг.)
  2. 1.2. Современные теоретические подходы к использованию форм организации обучения, улучшающих восприятие личностной ориентации образования
  3. Глава XII ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ОБУЧЕНИЯ
  4. Лекция 20. Теоретические подходы к теме
  5. Гл а в а 1 ПОНЯТИЙНЫЙ СТАТУС, САМОИДЕНТИФИКАЦИЯ
  6. Гуманитарная мысль в античной географии.
  7. Гуманитарная география в средние века и эпоху Великих географических открытий.
  8. Критерии отграничения научного знания.
  9. Теория хаоса «на службе» гуманитарной географии.
  10. Социоморфность гуманитарной географии как лимитирующий фактор аксиоматизации.