<<

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Отражая волну недовольства против засилья в американской гуманитарной географии бихевиористских подходов, Р. Касперсон в свое время писал: «Перенос тяжести географического исследования с супермаркетов и автострад на нищету и расизм уже начался, и мы можем ожидать его дальнейшего развития, ибо меняются цели географии.
Новые люди в географии видят призвание своей науки в том же, что и медики: отсрочить смерть и уменьшить страдания» (2, р. 13). Это высказывание весьма симптоматично, поскольку оно во многом напоминает нам о совершенно нетерпимом положении дел, сложившемся в отечественной географии (как в естественной, так и гуманитарной), где по-прежнему упорно игнорируются наиболее востребованные пункты «повестки дня», предаются забвению наиболее прикладные сферы географической науки, связанные «с отсрочкой смерти и уменьшением страданий», и самозабвенно эксплуатируются сюжеты, связанные с туризмом и рекреалогией, «образом жизни», когнитивной географией, «безымянными» ландшафтами и т. п. Подчас речь идет вовсе о небесполезных, но окраинных, маргинальных направлениях научного поиска, которые по истечению времени далеко не все оказываются востребованными жизнью. Увлечение «смыс- лообразами», имеющими иногда больше общего с художественным познанием (см.: «Логос» Гераклита, «Нус» Анаксагора, «Дао» в китайской философии и т. д.), чем с научной географией, грозит надолго застопорить дальнейшую рационализацию первичных категорий в географии. Прискорбно, что в наш практичный век многими молодыми авторами движет желание скорее «отметиться», «засветиться», получить новую статусную позицию (что в данном случае сделать, безусловно, легче), чем упорно, инфернально работать в mainstream научной географии. (Этому в какой-то мере способствуют инструкции ВАКа, поощряющие формальных основоположников новых научных направлений, часто с сомнительными методологическими основаниями и неясными местами прикладных воплощений.) За исключением немногих, российские географы-гуманитарии слабо причастны к научному обоснованию и выработке соответствующих нормативных параметров российского социального и экономического пространств, к поиску путей ликвидации социального межрегионального неравенства, к решению ключевых проблем модернизации России как приполярного государства, к анализу специфики трансформации складывавшейся веками ее территориальной структуры и перехода к стадии постиндустриального общества.
Не потому ли, что абсолютное большинство высокопоставленных географов (прежде всего, руководителей академических организаций) по установившейся давно традиции отдают явное предпочтение неочеловеченной природе, неживым артефактам, самоустраняясь отрешения «кричащих» проблем государства? Откуда же в этой связи взяться комплиментарным мнениям о репутации гуманитарной географии в стране и надеждам хотя бы на относительный «хеппенинг» в признании ее полноценного статуса на государственном уровне? Между тем не только выдающиеся естественники отдаляющегося прошлого (Вернадский, Докучаев и др.), но и гуманитарные географы советской эпохи (начиная с Баранского, Колосовского и «госплановцев») пристально изучали Россию во всех ее ипостасях, предлагая (подчас социоморфные по своей природе, но искренние) решения ее ключевых экономических и социальных задач. Современники же отгородились стеной равнодушия (хуже, если — интеллектуальной немощи) от изучения многих рисков, природа которых в нашей стране часто носит географический характер. Некоторые advanced коллеги, хорошо известные «в народе», проявляют неуместную застенчивость при общении с аудиторией, зачастую стыдясь своей профессии, о чем откровенно однажды поведал Борис Родоман: «Временами тот или иной телегеничный географ появляется на экране в качестве члена президентского совета, демонстратора итогов выборов по регионам, великого путешественника, знатока диких животных, метеоролога и т, д.; иногда его называют ученым, но никогда не говорят, что он географ, кандидат географических, а не иных наук. География не престижна, упоминание о ней неприлично, ее стыдятся географы, озабоченные карьерой» (1, с. 133). В данном случае намек адресуется вполне благородному нашему коллеге (бывшему члену президентского совета в бытность его кандидатом наук), но есть ведь и иные персоны, например, «вечные» депутаты Госдумы (и даже стоявшие у ее руля), «увешанные звездами», но стыдящиеся упоминания о том, что они не только доктора географических наук, но и облачены в академические мантии.
Не оттого ли, что сказать им российской научной общественности, в сущности, нечего, и «окроплены золотым дождем» они явно не по заслугам? Увы, кризисные явления простираются сегодня на многие сферы научного познания, о чем говорилось в этой книге, и, прежде всего, на области, подверженные социоморфным влияниям, где работают «служилые» люди, состоящие часто на службе интересов власти и крупного бизнеса (и нередко трансплантирующие на почву науки неоднозначно воспринимаемый лозунг Шарля Бодлера: «Предназначение искусства — это проституция»). Не надо быть особо проницательным, чтобы понять: современная наука — своего рода бизнес, в котором отдельные группы ученых соперничают за получение финансирования. А источником инвестиций слишком часто оказываются организации, заинтересованные в определенных результатах. И если на Западе это тенденция, в России — норма. Впрочем, все чаще речь идет вовсе не о группах «ученых»: сегодня наиболее успешные карьеры делают умельцы администрировать, тех же, кто идет в науку с новыми идеями, часто «топчут» по причине отсутствия объективной экспертизы. Между тем не только в эпоху Возрождения, но и много позже тем, кому нечего сказать по существу, в науке было делать нечего. Обуреваемыми внутренними неурядицами, дисциплинарно разобщенными остаются история, социология и даже философия, причем размежевания не преодолеваются, а усиливаются, что во многом является отражением не только «разлагающейся» модели социальной коммуникации, но и нашей безмерно коррумпированной либеральноориентированной рыночной экономики. Кем-то было остроумно подмечено: коррупция в России — «методология ведения экономики» (при этом чрезвычайно обидным для нас является тот факт, что продажность, например, японских или китайских чиновников не мешает министерствам и ведомствам в этих странах проводить достаточно эффективную преобразовательную политику и стимулировать научные разработки). Коррупция глубоко проникла уже и в научно-академические круги, где объективная экспертиза все в большей степени заменяется работой датчика «свой — чужой».
Кто-то метко заметил: «В Византии не бывает нанотехнологий», поэтому, если мы хотим осуществить настоящий рывок в развитии науки и техники, необходимо параллельно сделать рывок в ликвидации нынешних «византийских» нравов, в первую очередь в сфере государственного управления, так как дикая коррупция почти «визуально» разрушает цивилизованные (правовые) механизмы организации общественной жизни. По словам талантливого социолога Теодора Шанина, российская социосреда породила разнообразные «эксполярные-неформальные» структуры (проявляющиеся в формах личных контактов, взяток, блата, целых сетей взаимоотношений, возникших благодаря родству, дружбе, криминальным отношениям и т. п.), не обошедшие стороной и российскую науку. Конечно, дело не только в «гидре» коррупции: вся российская научная система (включая аттестацию научных кадров) прогнила сегодня насквозь, «до основания», ее невозможно реформировать, нужна если не коренная ломка, то очень серьезная «встряска» и, прежде всего, Академии наук — этой застывшей «феодальной структуры». Возможно, раздающиеся радикальные призывы к ее разгону в нынешних условиях не являются таким уж спасительным рецептом (разумеется, не потому, что автор сам является членом отраслевой государственной академии и пользуется соответствующими привилегиями), но эффективность ее работы постыдно мала. Необходимо официально определить сильнейшие и наиболее востребованные научные лаборатории страны по объективным и прозрачным критериям и финансировать их, а селекция должна производиться не академических институтов и университетов, а конкретных лабораторий и персонифицированных ученых. Одновременно правительству следует понять, что до тех пор, пока страна будет уповать на поступления от продажи нефтегазовых ресурсов, реальный спрос на инновации вряд ли возникнет вообще, и дистанция «от пробирки до конвейера» существенно не сократится. По мнению экспертов известной компании Thomson Reuters, Россия по состоянию на 2010 г. утратила статус одной из ведущих в научном отношении держав мира и скатилась до уровня второразрядного игрока, и это, увы, похоже на правду.
Авторы исследования называют три основные причины подрыва научного потенциала России: политическую нестабильность (речь, судя по всему, идет о ситуации в начале 1990-х гг.), массовую утечку мозгов и отсутствие интереса к науке как таковой. Пожалуй, самый большой удар в России был нанесен именно по фундаментальной науке, хотя именно такого рода научные исследования являются основой для разработки новых технологий, востребованных укладом современной инновационной экономики. Часть исследователей в области фундаментального знания (в т. ч. наши ученики) уже покинули Россию. Одной из тревожных примет в развитии академической и вузовской науки России является продолжающийся распад существовавшей ранее отлаженной системы коммуникаций то есть системы научных и культурных контактов, обеспечивавших в прошлом, в частности, поддержание дискуссии по магистральным проблемам науки. По сути, впервые в истории России в 90-е годы прошлого столетия наука оказалась невостребованной, научное общество — распавшимся по всем параметрам, а профессиональные ассоциации — без «копейки» денег. Между тем, согласно социологическим исследованиям, развитие науки немыслимо как без научных школ, так и интерактивных «ритуалов», широких дискуссий, наконец, моральных обязательств самих ученых друг перед другом. Речь идет о своеобразных интеллектуальных сетях, являющихся формой трансляции полученных интеллектуальных результатов. Как известно, в советские времена важнейшим координационным центром и средоточием научной мысли в стране была именно Академия наук, в стенах которой вершились судьбоносные для страны научные проекты, осуществлялась научная экспертиза правительственных решений и т. д. Многие руководители институтов (особенно гуманитарных) несли почетное «бремя» членов Верховных советов страны или отдельных республик, и даже ЦК партии, олицетворяя собой властные учреждения и даже высшее руководство страны. Кроме «большой» академии, объединявшей немалое количество отраслевых институтов и лабораторий, существовали (и продолжают существовать) отраслевые академии с их парциальными научными сообществами и собственной инфраструктурой.
Вся эта академическая цитадель в общем противостояла университетской системе, гораздо более бедной, за исключением разве что привилегированного МГУ. (ЛГУ им. А. И. Жданова во многом оставался обездоленным университетом, с обшарпанными аудиториями, но с талантливой профессурой и богатым историческим прошлым, чем-то напоминая представителей «обедневшего аристократического рода».) Сегодня постепенно приходит понимание того, что академическая и вузовская наука — неразрывное целое, что настало время привести научную инфраструктуру в такое состояние, чтобы она предоставила возможность нормально существовать всем интеллектуальным сетям страны, независимо от ведомственной принадлежности. Вряд ли оправдано ожидать от университетских преподавателей полноценного вклада в фундаментальную и прикладную науку, если забывать о том, они еще и учителя, не имевших и практически не имеющие сегодня особых льгот на реализацию научных разработок. Наряду с Академией наук особую роль в осуществлении научных и культурных контактов традиционно играли профессиональные научные общества, многие из которых сегодня остались «на бумаге». В отечественной географии культура ассоциативного общения прочно связывается с Русским географическим обществом страны — одним из старейших в мире и наиболее «организованных», нетолько хранящим богатые традиции прошлого, но и приумножающим их. При этом сложившаяся ситуация в Обществе — далеко не самая худшая в сравнении с другими профессиональными ассоциациями. Во многом благодаря ему научное сообщество географов сегодня «живо», коммуникационные связи поддерживаются, сложившиеся традиции, хотя и с трудом, сохраняются. Что же касается многих других отраслей научного знания, то там давно уже нет возможности нормального общения, коммуникации, профессионального обсуждения наболевших проблем. Особо подчеркнем следующую деталь: Географическое общество во все времена было той организационной основой, которая скрепляла интеллектуальные академические и университетские сети. После распада СССР Общество старалось выполнять свои функции по цементированию академической и вузовской географии, оставаясь при этом брошенным на произвол судьбы, практически без внимания и дотаций государства. Чиновники заявляли: мы не субсидируем общественные организации, а культурно-историческое значение Общества, его ценнейший архив, богатейшая библиотека, регулярно проводящиеся всероссийские и международные конференции крупнейшей профессиональной ассоциации мало кого интересовали во властных структурах. Это особая тема, связанная с мировоззренческим хаосом в России, и, как следствие — с всеобщим цинизмом, ставшим своеобразным эрзацем идеологии. Наметившиеся в географическом сообществе автаркические тенденции открыли широкий простор для всякого рода маргиналов, а то и проходимцев, которые «пудами» штамповали полуграмотные опусы, миновавшие существовавшую в прошлом отлаженную систему экспертизы и оценок. И все же одно из старейших в мире научных обществ сумело не только «выжить» в 90-е гг. — годы «лихолетья» и экономического хаоса, но и достичь ощутимых успехов в содействии развитию географической науки, пропаганде ее достижений, внедрении ее результатов в практику и т. д. Долгожданное покровительство федеральных властей над Географическим обществом России (в конце 2009 г. президентом Общества был избран глава МЧС России Сергей Шойгу, а председателем Попечительского совета — премьер Владимир Путин), смеем надеяться, откроет новые перспективы перед общественной организацией, которая во многом способствовала изучению и освоению обширной территории государства, а также росту его престижа в мире. ...И последнее. Вопросы, осмыслению которых посвящена настоящая книга, конечно, не новы; за их анализ брались недюжинные умы, а однозначных ответов как не было, так и нет. Географическая наука — не квантовая физика, не молекулярная химия, и уповать на очередной «грядущий парадигмальный эффект», на что так рассчитывают некоторые мои наивные коллеги, в ней явно не приходится. Вряд ли разумно и лелеять «воцарения пророка» в нашем изрядно «запущенном хозяйстве» — должно работать «засучив рукава» над изучением разноплановых и внутренне противоречивых корреляционных отношений в системе «природа — очеловеченная природа — человек», особенно в тесной связи с представителями «экологии человека». Как говорят: «Делай, что должно, и пусть будет, что будет». Литература 1. Родоман Б. Б. География. Районирование. Картоиды. Смоленск, 2007. 2. Kasperson R. Е. “The post-behaviorial revolution geography”, British Columbia Geographical Series, 12,1971.
<< |
Источник: Гладкий Ю. Н.. Гуманитарная география: научная экспликация. 2010

Еще по теме ПОСЛЕСЛОВИЕ:

  1. ПОСЛЕСЛОВИЕ
  2. ПОСЛЕСЛОВИЕ
  3. Эвола ЮЛИУС. ФАШИЗМ: КРИТИКА СПРАВА. / Перевод с итальянского В.В.Ванюшкиной. Послесловие Е.В.Петрова. – М.: "РЕВАНШ". – 80 с.: илл., 2005
  4.     АНТИНАУЧНОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ     В оправдание собственного легкомыслия
  5. ПОСЛЕСЛОВИЕ
  6. Послесловие
  7. Послесловие: Пункта назначения нет
  8. ПОСЛЕСЛОВИЕ
  9. ПОСЛЕСЛОВИЕ В ЖАНРЕ АВТОРЕЦЕНЗИИ
  10. ПОСЛЕСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ (1987)
  11. Н.Н. Ладыгина-Котс ПОСЛЕСЛОВИЕ К КНИГЕ Я. ДЕМБОВСКОГО «ПСИХОЛОГИЯ ОБЕЗЬЯН»1