<<
>>

О роли «полосатых шлагбаумов» в споре.

При анализе обильного материала, посвященного проблеме «единства» географии впору припоминать слова Евангелия от Луки (11-40): «Неразумные! не Тот же ли, Кто сотворил внешнее, сотворил и внутреннее?» или Гете — «нет ничего внешнего и внутреннего.
Всякое внешнее и есть внутреннее». Кипевшие когда-то и время от времени вспыхивающие сегодня страсти на тему — является география «единой» или «разорванной», — лишь подтверждают ограниченные способности человеческого познания представить науку как единое целое. География была, есть и будет одновременно единой и «разобщенной» наукой, «повинующейся» действию принципов дифференциации и интеграции отраслей научного знания. Образно и предметно на эту тему выразился Вячеслав Шупер: «В науке нет и никогда не было полосатых шлагбаумов, их поставили чиновники для удобства управления. В науке есть сферы влияния, состоящие из мощных ядер и областей взаимного перекрытия (курсив наш. — Ю. Г.)- Но главное: наука — как «“третий мир К. Поппера..., как мир фактов и идей, живущих независимо от их творцов, подобно тому, как взрослые дети живут независимо от их родителей, — населена множеством космополитов. Эти космополиты свободно перебираются из одной науки в другую либо в качестве инверсивных объектов..., либо в качестве феноменов программно-предметной симметрии...» (22, с. 302). Дискуссии о монизме и дуализме географии — вопрос об исследовании диалектики взаимосвязи различных областей географического знания на основе определенных принципов и критериев. Известно, что наука — целостное формообразование, но определенным образом структурированное, в котором происходят интенсивные процессы дифференциации и интеграции. Процесс отпочкования наук, превращения отдельных «зачатков» знаний в самостоятельные внутринаучные ответвления начался уже в начале XVII в. «Наука наук» — философия — вначале распалась на два магистральных течения — собственно философию и целостную систему знаний, духовное образование, социальный институт.
Наряду в дифференциацией философии (отпочкованием онтологии, гносеологии, этики, диалектики и т. д.), целостная система знаний репродуцировала целый веер частных наук: классическую (ньютоновскую) механику, биологию, химию и т. д. Начался процесс неотвратимого развития пограничных, «стыковых» наук, и среди них появились и те, которые проливают свет на проблему единства и разорванности географической науки. Одна из них — биогеохимия, основоположником которой стал Владимир Вернадский, считавший ее связанной с земной оболочкой — биосферой с ее биологическими процессами в их химическом проявлении. Ясно, что в основе биогеохимических процессов находятся не только геологические проявления жизни, но и биохимические процессы внутри всех живых организмов, в том числе людей. Именно здесь находится то самое ядро, «сгущение жизни» (по Вернадскому), где происходит «сублимация» естественного в общественное и «смыкание» физической с гуманитарной географией. Продолжающаяся дифференциация наук, с одной стороны, способствует дивергенции географической науки, дальнейшему ее «распаду» и специализации научного труда. Альберт Эйнштейн по этому поводу заметил, что в ходе развития науки «деятельность отдельных исследователей неизбежно стягивается ко все более ограниченному участку всеобщего знания. Эта специализация, что еще хуже, приводит к тому, что единое общее понимание всей науки, без чего истинная глубина исследовательского духа обязательно уменьшается, все с большим трудом поспевает за развитием науки... она угрожает отнять у исследователя широкую перспективу, принижая его до уровня ремесленника» (23, с. 111). С другой стороны, плохо контролируемый процесс «расползания» наук, не мог не вызвать проявления центростремительных, интеграционных тенденций объединения, взаимопроникновения, синтеза различных отраслей научного знания, что служит доказательством единства как природы, так и науки. Развитие едва ли не любой отрасли научного знания невозможно осуществлять без опоры на знания, полученные в смежных науках, без взаимообмена методами и приемами исследования.
Нельзя не согласиться с нобелевским лауреатом, одним из создателей синергетики Ильей Пригожиным в том, что «...конвергенция различных проблем и точек зрения способствует разгерметизации образовавшихся отсеков и закутков и эффективному перемешиванию научной культуры» (17, с. 275). ...Вернемся, однако, к заявленной теме. С давних пор концепцию комплексной, единой географии называют монистической, а ту, согласно которой физическая и гуманитарная география являются самостоятельными науками, — дуалистической. (Нередко дуализм в географии проявляется и в другом: в ее делении на отраслевую и региональную, что было предпринято еще в античные времена, позже подтверждено Варениусом, а затем тщательно исследовано Ричардом Хартшорном и Эдвардом Аккерманом. Эти авторы убедительно доказали, что этого сорта дуализм уж точно возник на «пустом месте», что отраслевая география неотделима от региональной, и любая попытка их «поссорить» ведет только к путанице понятий и терминов. Этот дуализм постепенно «зачах», и сегодня о нем мало кто вспоминает, чего нельзя сказать о дуализме первой формы.) С известной долей условности можно считать, что первая научная интерпретация двух направлений в географии — естественного и социально-географического — была дана Гумбольдтом и Риттером. Первый мечтал о создании единой научной области, изучающей как все природное, так и социальное на Земле. Природу ее поверхности он рассматривал как относительно самостоятельное, целостное образование, характеризующееся особыми закономерностями, вытекающими из взаимодействия различных ее компонентов. Риттер же, исходивший из экологических традиций антропогеографии, полагал, что изучение приповерхностной оболочки планеты должно вестись с позиций антропологического подхода, «только в отношении человека, только как дом и школа человека». Мы уж не говорим об Ратцеле, рассматривавшем антропогеографию как отрасль биогеографии. Позиции адептов физической и гуманитарной географий отличаются подчас жесткой непримиримостью, которая, по сути дела, «унаследована от того периода, когда старые традиции географии как гуманитарной науки были погребены под грузом геологии XIX в.
и излишнего увлечения геоморфологией (physiography) и климатологией. До 1900 г. на протяжении двух поколений физическая география заслоняла собой географию человека по обе стороны Атлантики..., а вызванная этим неясность целей как бы окутала туманом американскую географию еще на одно поколение после 1900 г.» (21, с. 45). Что касается нашей страны, то этот «туман» полностью не рассеялся и до сих пор. Во всяком случае, если и воцарился «мир под оливами», то он носит конвенциальный характер, не подкрепляемый теоретическим консенсусом. «Если каждая географическая дисциплина имеет свой предмет, то она является самодостаточной, и тогда нет смысла говорить о системе географических наук, — «горестно» восклицают Алексей Ретеюм и Леонид Серебрянный. — Единственным объединяющим их признаком остается “привязанность” к земной поверхности, но этот признак не способен играть цементирующую роль, так как большая часть наук касается Земли» (18, с, 38). Некоторые авторы-оригиналы, отвергающие дуализм в географии, в свою очередь выдвигают идею уже трехчленного деления географии на физическую, биологическую и социальную. Справедливости ради надо признать, что проблемой поиска интегративной основы географии озабочены и некоторые представители физической географии. Так, Александр Ласточкин подчеркивает: «Кроме этого нуждающегося в залечивании самого глубокого раскола в географической науке (имеется в виду раскол между физической и социальной географией. — Ю. Г.), не решены проблемы объединения ее естественно-научных представлений о литогенной основе и надли- тосферных геокомпонентах с фундаментально различающейся субстанцией — составом, вязкостью, подвижностью и временем формирования вещества в единое знание о состоящем из них геокомплексе, а также проблема интеграции знания о косной части природной среды, с одной стороны, и биоте, с другой. Пока вся эта информация о данных составляющих в основном складывается, а не синтезируется в ланд- шафтоведении и землеведении, ответственных за познание взаимодействия геокомпонентов и геосфер, в то время как воздействие их друг на друга автономно (и чаще всего не в целом, а попарно — одного геокомпонента на другой) изучается отраслевыми, а не общегеографическими науками.
Требует интеграции сильно разветвленная на сей день и продолжающая “расползаться” социально-экономическая география» (13, с. 25, 26). Реальность «общей» географии цитированный автор усматривает в ее «структурно-геотопологическом основании» (к чему мы еще вернемся в этой главе). Всеволод Анучин, с именем которого в первую очередь ассоциируется героическая борьба за единую географию в СССР, полагал, что отрицание монистической теории географии; пропаганда представлений, лимитирующих комплексные исследования; отрицание научного содержания страноведения; отнесение землеведения целиком к естествознанию и т. д. — все это «работает» на дуалистическую географию и свидетельствует о невозможности познания географической среды как определенного целого. «Либо надо согласиться с тем, что география как целостная наука не существует, что в результате ее дифференциации теперь есть лишь отдельные географии (две или множество), развивающиеся как смежные, но разные науки. Вывод из этого положения — отрицание возможности каких-либо работ общегеографического характера. Либо мы должны признать, что дифференциация — всего лишь одна сторона развития географии, не уничтожающая ее единства» (1, с. 6). Категоричный (почти большевистский) стиль автора ставит читателя перед трудной дилеммой: либо безоговорочно принять постулат о том, что теоретической концепции географии как «слитной» отрасли научного знания не существует со всеми вытекающими отсюда «катастрофическими» последствиями; либо доказать «каким-то образом», что разобщенность двух областей географического знания не является фатальной. В среде представителей естественной географии глубоко укоренился тезис: природное изначально самоценно и имеет право на существование «просто так», вне зависимости от полезности или бесполезности и даже вредности для человека, и физическая география может развиваться «сама по себе» и, более того, и вести безоглядную критику антропоцентризма. Провозглашать можно все что угодно, — заключает Виктор Кобылянский, — «но, заболев гриппом, мы будем стремиться к подавлению деятельности вирусов, вредных для человека, лишая тем самым их “права на существование” Что уж говорить о полезных человеку растениях и животных, которые он культивирует, употребляет в пищу, использует для своих целей в быту.
Крайний экоцентризм, натурализм несостоятельны в той же мере, в какой несостоятельны крайний социологизм, антропоцентризм, игнорирующие законные интересы природы» (11, с. 31). (Отстаивая разобщенный статус двух географий некоторые представители естественного крыла вспоминают известный пример Антифонта: если закопать черенок оливы, то вырастет олива, если закопать в землю скамейку, сделанную из оливы, то опять-таки вырастет олива, а не скамейка. Поэтому, дескать, культурный ландшафт все равно живет по природным законам, и в его идентификации присутствует элемент условности. Подобная логика абсурдна, поскольку в случае «размножения» Антифонта [или слона, комара, гельминта...] на свет появится не «олива», а его потомок, который продолжит возделывать ландшафт [возможно, до его полной деградации]; а если ...«закопать» самого Антифонта — вообще не вырастет ничего. Подобные гротескные сравнения лишний раз подчеркивают смехотворную условность приведенного выражения.) В реальной жизни разрыв непрерывной цепи географического познания — умышленно («по неизбежности»), а то и по недомыслию — практикуется «на каждом шагу» и легко иллюстрируется на многочисленных примерах. Малоуспешные попытки строгого теоретического обоснования взаимосвязей между природой и обществом, предпринятые в рамках «единой» географии (в том числе в рамках так называемой «географической формы движения материи»), объективно притормозили развитие не только гуманитарной географии, но и естественной. Они вызвали дополнительные сомнения относительно целостности предмета географических исследований и породили новых «нигилистов». Существующий разрыв между естественнонаучным и социальным познанием по-прежнему обусловливает во многом автономное развитие физической и гуманитарной географии. Время от времени географы- энтузиасты «торжественно извещают», что на новейшем витке научно- технической революции обнаружилось окончательное сродство этих направлений в выработке общей стратегии своего предмета, а трудности гносеологического и логико-методологического порядка имеют общенаучную природу, тем более что наука едина. Однако подход, ориентирующий на раздельное (компонентное, точнее «дивизионное») изучение частей земного окружающего мира по-прежнему торжествует. Одними авторами этот факт расценивается как коренной порок географической науки, другими — считается нормальным явлением. Разрыв усугубляется также ставшей уже привычной дискриминацией гуманитарной географии, в том числе (что особенно прискорбно) со стороны авторитетных физико-географов. Сюжеты о культурной, электоральной, политической географии до сих пор вызывают у некоторых коллег с трудом скрываемый скепсис, а то и неприятие, будто исследования «голоценовой динамики неких ландшафтов» или «гипер- генеза покровных суглинков безымянной сопки» без всякого «намека» на человеческий фактор являются передним краем географической науки, а не бесплодной игрой ума. Слабые стороны ландшафтоведения отмечались еще Хартшорном, который подчеркивал его априоризм и отсутствие убедительных объяснений того, каким образом возникает усматриваемое в ландшафте свойство системности, интегративности при взаимодействии разнокачественных земных образований, подчиняющихся собственным внутренним закономерностям». Во всяком случае, некоторые «свои же братья по цеху» напрасно расходуют энергию на отрицание признанных во всем мире направлений гуманитарной географии. (Другое дело, что в рамках этих направлений образовалось немало «космополитов» [или «полипов»], имеющих косвенное отношение к географии.) (Любопытно, что в пылу дискуссии о «монизме» и «дуализме» географии ее участники практически не касаются вопроса о логичности ее трехчленного деления — на физическую, биологическую и социальную, поскольку физические, биологические и социальные науки заняты исследованием не двух, а трех групп процессов и используют не две, а три разных системы методов. Об этом, в частности, упоминают авторы известной работы «Американская география».) Анучин полагал, что в отечественной географической науке накопилось слишком много представлений, связанных с отрицанием единой географии. Это — «отсутствие монистической теории географии; распространение представлений, ограничивающих комплексные исследования только группами либо “чисто” природных, либо “чисто” общественных компонентов географической среды; отрицание научного содержания и значения страноведения, объявление его чем-то находящимся вне географии; отнесение землеведения целиком к естествознанию» (1, с. 5). Все это, по его мнению, ведет к отрицанию возможности познания географической среды как единого целого, а значит, — и дискредитации географической науки.
<< | >>
Источник: Гладкий Ю. Н.. Гуманитарная география: научная экспликация. 2010

Еще по теме О роли «полосатых шлагбаумов» в споре.:

  1. О роли «полосатых шлагбаумов» в споре.
  2. О «донорах» и «реципиентах».