<<
>>

Зарождение геополитических идей.

Можно предполагать, что геополитические идеи возникли одновременно с феноменом государственной экспансии и имперского государства. Еще многие мыслители древности задумывались над вопросом: как влияет географическая среда на жизнь государства? То есть речь, в сущности, шла о роли географического детерминизма в политической теории.
С известной долей условности можно полагать, что начало географического детерминизма в политической теории положил Аристотель (384-322 гг. до н. э.). Ссылаясь на выводы Парменида о существовании пяти температурных зон (одной жаркой, двух холодных и двух переходных), в своей работе «Политика» он утверждал о природой данном превосходстве греков над северными и южными народами, поскольку они заселяют переходную зону, наиболее благоприятную для жизнедеятельности людей. Аристотель полагал, что распределение власти между государствами предопределено географическими детерминантами. Приведем лишь одну мысль из его «Политики», иллюстрирующую этот тезис: «Остров Крит как бы предназначен природой к господству над Грецией, и географическое положение его прекрасно: он соприкасается с морем, вокруг которого все греки имеют свои места поселения; с одной стороны он находится на небольшом расстоянии от Пелопоннеса, с другой от Азии, именно от Трионийской низменности и Родоса. Вот почему Минос и утвердил свою власть над морем, а из островов одни подчинил своей власти, другие населил». Именно на острове Крит Аристотель рекомендовал Александру Македонскому разместить столицу своей империи. Многие идеи геополитического характера содержатся в трудах средневекового арабского мыслителя Ибн-Хальдуна (1332-1406). Он считал, что динамика политических процессов у кочевых и оседлых народов, у северных и южных народов — различна. По своим физическим и моральным качествам кочевники, дескать, превосходят оседлое население, поэтому они периодически захватывают страны с оседлым населением.
Через несколько поколений их потомки утрачивают упомянутые качества и погибают от новых завоевателей. Ибн-Хальдуна придерживался мнения, что у жителей юга и севера имеются также различные возможности культурного развития. Сама природа «услужила» жителям юга, преподнеся им в готовом виде пищу, не вынуждая их строить прочные жилища и шить теплую одежду. Б свою очередь, жители севера на решение этих проблем тратят все свободное время. В результате лишь жители стран с умеренным климатом (а не с жарким и холодным) имеют оптимальные условия для развития науки, искусства и т. д. Традицию географического детерминизма продолжил Ж. Боден (1530-1596), пришедший в своей работе «Метод легко понять историю» к заключению, что географическая среда влияет на развитие человека через психику, через характер народов. По его мнению, политическая организация общества зависит от географического своеобразия государств. Он пишет в частности: «На севере живут народы храбрые, создавшие сильное войско, у южных народов развит ум, поэтому там процветают науки. На севере опорой правительства является сила, в средней полосе — разум и справедливость, на юге — религия. Поэтому жители севера и горцы, как правило, создают демократии или выборные монархии; изнеженные обитатели юга и равнины чаще создают монархии. Народы востока ближе к южным, запада — к северным». Ж. Боден был первым, кто охарактеризовал природные условия умеренного пояса между 40-50° северной широты как наиболее благоприятные для развития разнообразных способностей человека и возникновения наиболее жизнеспособных государств. Многие элементы «стихийной геополитики» присутствовали также в творчестве Ш. Монтескье (1689-1755) — французского философа эпохи Просвещения. В своем знаменитом трактате «О духе законов», поставив под сомнение телеологическую концепцию, объяснявшую ход социально-экономической истории «волей божьей», он встал на позиции географического детерминизма. Он утверждал, что жаркий климат, оказывая влияние на физическую природу человека и его духовный склад, способствует развитию рабства, в то время как умеренный климат, благотворно воздействуя на интеллект, помогает формированию энергичных и волевых натур, определяет прогрессивные формы государственного устройства.
Он утверждал необходимость того, чтобы законы страны по возможности соответствовали ее географическим условиям. На рубеже XVII-XIX вв. центром развития идей географического детерминизма становится Германия. Значительное внимание природным условиям и их влиянию на общественно-историческое развитие уделяли И. Кант, Г. Гегель, И. Гердер, А. Гумбольдт, К. Риттер и другие немецкие философы и естествоиспытатели. И. Кант рассматривал национальный характер, политическую организацию, экономику и религию народов в связи с географическими условиями их жизнедеятельности. По мнению Г. Гегеля, география позволяет не только выявить закономерности развития исторических процессов развития общества, но и судить о «естественном превосходстве» одной нации над другой. Один из основоположников немецкой школы географического детерминизма И. Гердер, различавший внешние и внутренние факторы развития цивилизации, к числу наиболее важных внешних факторов относил физическую природу и ее отдельные элементы: климат, почву, географическое положение и т. д. Идеи Гердера получили дальнейшее развитие в трудах К. Риттера, который проиллюстрировал влияние географических условий на жизнь общества в странах Старого и Нового Света. По его мнению, Старый Свет имеет большее разнообразие ландшафтов в пределах наиболее благоприятных для жизни человека климатических поясов в сравнении с Новым Светом, располагающим якобы меньшим количеством предпосылок для ускорения хода эволюции общественных отношений. Особый резонанс имели труды А. Гумбольдта, содержавшие некоторые революционные для своего времени теоретические воззрения. По его мнению, предназначение географии заключается не только в формировании целостной картины окружающего мира, но и в решении конкретных проблем развития и организации общества. Он полагал, что различные элементы ландшафта, повторяясь в бесконечных вариациях, оказывают бесспорное влияние на характер народов, живущих в тех или иных регионах земного шара. (Собственно говоря, подобные идеи, связанные с воздействием природных условий России на менталитет ее жителей, встречаются и в творчестве знаменитых русских историков и просветителей Ключевского, Соловьева, Бердяева.) Среди геополитиков, придавших особый импульс развитию анализируемой отрасли знания в конце XIX — начале XX веков, отметим Ф.
Ратцеля и К. Хаусхофера (Германия), Р. Чел лена (Швеция), X. Маккиндера (Великобритания), А, Мэхэна, И. Боумена, Н. Спайкмена и А. де Северского (США). Своеобразный след в становлении геополитики оставили и классические работы по международным отношениям таких историков, политических деятелей и военных, как Н. Мак- киавелли (Италия, XVI в.), Г. Пальмерстон (Великобритания, XIX в.), К. Клаузевиц (Германия, XIX в.) и др. Тесно связаны с геополитическими разработками также некоторые концепции развития мировой экономики. Так, «теория мировых систем» американского экономиста и историка И. Валлерстайна, объясняющая центр-периферическую экономико-политическую структуру мира, во многом синтезировала геополитические наработки и по существу представляет собой геоэкономическую концепцию. Теория «органического государства»: Ф. Ратцель, Р. Чеппен. Наиболее тесно эта теория ассоциируется с именем Фридриха, который сформулировал некоторые широко известные геополитические постулаты и первым пришел к выводу о том, что географическое пространство само по себе представляет мощную политическую силу. Будучи не только географом, но и биологом, химиком, он находился под сильным влиянием как открытий Дарвина, так и социал-дар- винизма. В своих работах (в первую очередь в его классической «Политической географии», 1896) для анализа политико-географических процессов он широко использовал аналогии и метафоры из биологии, сравнивая государство с живым организмом. Он полагал, что государство, подобно растению и человеку, не может чувствовать себя комфортно в пустыне или полярной области; оно нуждается в пище и, подобно живому организму, должно расти или умереть. Оно проходит через стадии юности, зрелости и старости (имея, правда, возможность «омолодиться»). Ратцель считал, что «свойства государства оказываются свойствами народа и земли», причисляя к этим свойствам размеры, положение и границы земли с ее растительностью и водами, наконец, ее отношение к другим частям земной поверхности. Ратцель видел в государстве продукт органической эволюции, укорененный в земле подобно дереву.
Сущностные характеристики государства он связывал с условиями окружающей территории и ее местоположением и в этой связи делал неожиданный вывод о том, что территориальная экспансия и расширение жизненного пространства (Lebensraum) являлись едва ли не основным путем наращивания мощи этого политического организма. Он полагал, что, если государство желает быть «подлинно» великой державой, то оно должно иметь в качестве своей территориальной основы площадь приблизительно в 5 млн. кв. км (территория Германии в те годы составляла около 550 тыс. кв. км). Б процессе своих размышлений Ратцель сформулировал семь постулатов, которые он назвал «законами роста государств»: я пространство государств растет вместе с увеличением населения, имеющего общую культуру; " территориальный рост государств сопровождается другими атрибутами развития (идеями, торговлей, миссионерством И т. д.); “ рост государств осуществляется путем соединения и поглощения малых государств; и граница есть периферийный орган государства, являющийся отражением его роста, силы или слабости; следовательно, она не отличается постоянством; * в своем росте государство стремится вобрать в себя наиболее ценные элементы физического окружения, береговые линии, русла рек, равнины, районы, богатые ресурсами; * импульс к территориальному росту приходит к примитивному государству от более высокой цивилизации; и тенденция к территориальному росту — «заразительна» и со временем усиливается. Критиковать Ратцеля «с высоты» XXI в. достаточно легко, особенно за фактическое одобрение территориальной экспансии (или концепции расширения жизненного пространства — Lebensraum), за опасное внедрение дарвинизма в сферу общественных отношений и попытку представить созданную им антропогеографию как часть биогеографии. Однако он, по существу, был первым, кто сумел понять и сформулировать принципы «геополитического выживания», которыми тысячелетиями руководствовались правители жестоких и конфронтационных эпох. Адептом «органического государства» стал также известный шведский ученый и политический деятель Рудольф Челлен (с именем которого связывают введение в научный оборот терминов «геополитика» и «автаркия»).
Б отличие от Ратцеля, ассоциировавшего государство даже с организмами низшего типа (находящимися «на одном уровне с водорослями и губками»), в своей главной работе «Государство как организм» (16) он утверждал, что «государства, как мы их наблюдаем в истории, являются подобно людям чувствующими и мыслящими существами». Челлен развивал мысль о необходимости органического сочетания в государстве пяти взаимосвязанных элементов политики: кратополи- тики, демополитики, социополитики, эконоыполитики и геополитики. Все эти элементы, по его мнению, наиболее эффективно могли быть воплощены в Германии. Будучи германофилом и сознавая слабость Скандинавии, он склонялся к созданию германо-нордического союза (естественно, во главе с Германской империей с отведением соответствующих функций союзническим Италии и Японии). Эта идея нашла свое отражение в теории Челлена «Срединной Европы» во главе с Германией, которая, по мнению автора, имеет географическое предназначение быть лидером континентального Евроблока. Теория «органического государства» (или «государства-организма») при всех своих минусах явилась важной вехой в формировании современных геополитических идей. Геостратегия: А. Мэхэн, X. Маккиндер. Тем временем другие исследователи фокусировали внимание не столько на государстве как таковом, сколько на мире в целом. В зависимости от глобальной расстановки сил они пытались найти «оптимальные» модели развития и поведения конкретного государства, предлагая своим правительствам соответствующие стратегии-рекомендации. Нередко их относят к «гео- стратегам», предуготовившим «почву» для своих последователей — «классических» геополитиков. Одним из первых таких геостратегов стал Альфред Мэхэн (морской историк, адмирал США), который в своих работах («Влияние морской силы на историю (1660-1783)», «Заинтересованность Америки в морской силе в настоящем и будущем», «Морская сила и ее отношение к войне» и др.) предложил свое видение стратегических интересов, исходя исключительно из понятия «морской силы». (Особенно «оглушительный» успех принесла автору упомянутая первой его книга [5], только в США и Великобритании выдержавшая более 30 изданий, переведенная практически на все европейские языки, в том числе на русский в 1895 г. Наиболее лестные эпитеты она снискала в Англии: «евангелие британского величия», «философия морской истории» и т. д. Кайзер Вильгельм II пытался наизусть выучить труды Мэхэна. Сторонники и интерпретаторы его идей на рубеже XIX-XX вв. объявились во многих странах мира, в т. ч, в России.) Мэхэн отстаивал идею главенствующей роли морской мощи, которая, по его мнению, является «центральным звеном, с помощью которого страны аккумулируют богатства». При этом параметры морской мощи (военный флот 4- торговый флот + военно-морские базы) он оценивал с учетом следующих условий: а) географического положения государства по отношению к морским и океаническим акваториям; б) характера побережья (наличия гаваней, эстуариев ит.п.); в) длины береговой линии; г) численности населения государства; д) национального характера; е) правительственной политики. Он полагал, что именно США обладают подлинной морской судьбой, представляющей шанс для установления подавляющего морского господства. Для этого США, дескать, необходимо: ? всемерно сотрудничать с этнически родственной Великобританией (бывшей «владычицей» морей); ? всячески противодействовать японской экспансии на Тихом океане; ? ограничивать морские претензии Германии; * устранить главную опасность для морской цивилизации, исходящей от «непрерывной континентальной массы Российской империи», а также от Китая и Германии. По Мэхэну, Соединенным штатам необходимо «удушать в кольцах анаконды» континентальную массу (Китай, Россию, Германию), сдавливая ее за счет выведенных из под ее контроля береговых зон и оттесняя как можно дальше от морских побережий. Как это не парадоксально звучит, эта геополитическая стратегия адмирала Мэхэна была в значительной мере реализована США в XX в. В отличие от Мэхэна, апологета «морской мощи», другой выдающийся представитель «геостратегической школы» Хэлфорт Маккиндер (профессор Оксфорда и директор Лондонской школы экономики) позже пришел к выводу, что век «морского процветания» близится к закату, что развитие технологии (особенно в сфере железных дорог) заметно усилило связь между «морской силой» и «континентальной мощью». Известность Маккиндеру принесла его теория «хартленда» («сердцевинной или серединной Земли») как основа глобальной стратегии и геополитики. Первоначальный «эскиз» теории был изложен автором еще в 1904 г. в лекции «Географическая ось истории», в которой он сформировал понятие «осевого региона мировой политики». Сначала в качестве такого региона выступала Центральная Азия, откуда монголы распространяли свое влияние на евразийские просторы. Впоследствии (в результате Великих географических открытий) баланс сил изменился в пользу приокеанических государств. Однако, как считал Маккиндер, в начале XX в. соотношение геополитических сил снова претерпело существенные изменения, но уже в пользу сухопутных держав (интенсивно развивавших в частности железнодорожный транспорт). Он не отрицал огромной роли морской мощи в мировом балансе сил, но стремительное развитие сухопутных и воздушных коммуникаций, по его мнению, несколько обесценило ее эффективность. Именно это обстоятельство способствовало трансформации его прежних идей в обновленную теорию «хартленда». Хартленд, по Маккиндеру, ассоциировался с Евразией — гигантской естественной глыбой-крепостью, практически непроницаемой для морских империй. Причем, основу хартленда составляла территория России. Автор структурировал планетарное пространство через систему концентрических кругов, в центре которой был расположен хартленд («географическая ось истории»), затем следовал евроазиатский «внутренний полумесяц» (маргинальный пояс). Последний был очерчен «внешним полумесяцем» континентов и островов за пределами Евразии. Особое внимание в своей геополитической модели Маккиндер уделял Восточной Европе, о чем свидетельствуют его известные максимы: кто управляет Восточной Европой, тот господствует над хартленд ом; кто управляет хартлендом, тот господствует над «миром-островом» (под которым он подразумевал Евразию вместе с Северной Африкой); кто управляет «миром-островом», тот господствует над всем миром. Эти достаточно одиозные постулаты были официально доведены до сведения участников подготовки Версальского договора с тем, чтобы создать «разъединительный ярус» в Европе между Германией и Россией в целях недопущения новой мировой войны. Кстати, Маккиндер и сам принимал участие в подготовке Версальского договора и, вероятно, благодаря именно его усилиям в договоре была закреплена идея создания лимитрофных государств в Восточной Европе. Разразившаяся Вторая мировая война как бы поставила под сомнение геостратегическую прозорливость Маккиндера, однако, не следует забывать о том, что две мировые войны были разделены слишком коротким промежутком времени. В конце своей жизни Маккиндер отказался от прежнего жесткого дихотомического противопоставления суши и моря, что было обусловлено краткосрочным союзом СССР, США и Великобритании. Согласно его так называемой «второй географической концепции», пространство хартленда расширялось за счет Северной Африки, субарктических земель Северной Америки и др. Причем хартленд уже объединялся с Северной Атлантикой («средиземным океаном») и в качестве опорного региона Земли противопоставлялся другому набирающему силу региону — «муссонным территориям» Индии и Китая (см., в частности: 17). Германская геополитическая школа. Вслед за развитием на Западе двух направлений геополитической мысли (теории «органического государства» и геостратегических разработок) в Германии возникла новая геополитическая школа во главе с Карлом Хаусхофером, профессором Мюнхенского университета, издателем журнала «Геополитика». Сподвижник Гитлера, он представляет собой едва ли не самую одиозную фигуру в развитии геополитики, из-за чьих воззрений она на долгие годы в СССР была предана незаслуженной «анафеме». Будучи ярым сторонником национальной идеи, он глубоко переживал подписание Версальского договора, который, по его мнению, был слишком унизительным для Германии и ущемлял национальное достоинство немцев. Ключевыми выражениями для геополитических построений К. Хаус- хофера стали такие, как «жизненное пространство» (Lebestraum) — категория, сформулированная еще Ф. Ратцелем, «пространство и положение» (Raum und Lage), «сила и пространство» (Macht und Raum), «кровь и почва» (Blut und Boden) и др. Он ратовал за реорганизацию мирового пространства и, прежде всего, — за расширение жизненного пространства Германии Исходя из неустранимых противоречий между «морским» и «континентальным» мирами и учитывая положения Германии в центре Европы (что делало ее, дескать, естественным противником Англии, Франции, а в перспективе и США), Хаусхофер пытался сформулировать для Германии проблему долгосрочной геополитической самоидентификации. Несколько утрируя, можно сказать, что эта проблема в конечном счете ассоциировалась для него с известной словесной формулой “Drang nach Osten”, т. е. с расширением жизненного пространства на Востоке, которое якобы было даровано Германии самой судьбой (см., в частности: 15). Хаусхофер стал автором идеи о так называемых «панрегионах» — своеобразных зонах экономического влияния, причем им было предложено несколько моделей геополитических панрегионов. Если вначале речь шла о панамериканском, паназиатском, панрусском, пантихоокеанском, панисламистском и паневропейском регионах, то с началом осуществления плана Барбаросса в германской геополитике определились три большие панрегиона с центрами в Германии, США, Японии и перифериями во всем мире. В соответствии с этой схемой, Россия оказывалась расчлененной. Как известно, победа СССР над Германией напрочь опрокинула надежды германских геополитиков. Подвергая остракизму геополитические воззрения Хаусхофера, идеологический отдел ЦК КПСС предпочитал скрывать от читателя следующее высказывание В. Ульянова-Ленина на конгрессе III Интернационала (1920 г.), мало чем отличавшееся от геополитических пассажей немецкого геополитика; «Германия всегда будет нам помощником и союзником, ибо горькое чувство поражения вызывает в стране волнения и беспорядки, и немцы надеются, что благодаря этому им удастся разорвать железный обруч, которым их сковал Версальский мир. Они хотят реванша, мы — революции. Временно наши интересы совпадают. Эти интересы разойдутся, и немцы станут нашими врагами в тот день, когда нам захочется проверить, что именно возникает на пепелище старой Европы — новая германская гегемония или коммунистический союз Европы». Американские модели мирового устройства: Н. Спайкмен, С. Коэн и др. Во время Второй мировой войны, параллельно с геополитическими разработками К. Хаусхофера, в Германии, развернулись усилия по формированию нового американского взгляда на геополитическую картину мира, связанные прежде всего с именами Н. Спайк- мена, Г. Уайджерта, В. Стефанссона, Р. Страуса-Хюпе, О. Латимора, Д. Уилси и др. Наиболее яркой фигурой среди этой плеяды американских геополитиков был Николас Спайкмен (см., в частности: 18), который предложил новую модель мира, впоследствии положенную в основу послевоенной глобальной стратегии США. С одной стороны, он позаимствовал многие идеи своего соотечественника Мэхэна, известного тем, что во главу угла мирового контроля он ставил «морскую мощь». С другой — используемый им категориальный аппарат («хартленд»; «внутренний полумесяц», переименованный им в «римленд» от англ, слова rim — «обод», «край» и др.) во многом был апробирован еще Маккиндером. В противоположность последнему, несущей конструкцией мироустройства он считал не хартленд, а римленд — гигантскую дугу, окаймляющую Евразию. Соответственно, ключевые идеи Спайкмена, перекликаясь с известными максимами Маккиндера, звучали следующим образом; кто контролирует римленд, господствует над Евразией; кто господствует над Евразией, контролирует судьбы мира. Уникальность геополитического положения США, по Спайкмену, в том, что они занимают исключительно выгодное положение как по отношению к хартленду, так и по отношению к римленду. Обладая широким выходом в Атлантический, Тихий и Северный Ледовитый океаны, США имеют возможность контроля как двух противоположных сторон римленда, так и евразийского хартленда. Спайкмен ввел в литературный обиход понятие «Срединный океан» (по аналогии со Средиземным морем), подразумевая под ним северный сектор Атлантики и акцентируя внимание на его выдающейся коммуникационной роли в интеграции США и Западной Европы. Существует мнение, что именно он предвосхитил послевоенную организацию Северо-Атлантического Союза (НАТО). Поражение Германии в войне с СССР как бы повысило «рейтинг» концепции Маккиндера: она была чрезвычайно простой и точно соответствовала биполярному раскладу геополитических сил в послевоенном мире (особенно с учетом приравнения хартленда к СССР). Вместе с тем, она обогатилась идеями Спайкмена и популяризировалась в литературе как модель «хартленд — римленд», подразумевавшая противостояние «материковой крепости» (СССР) и морской державы из «внешнего полумесяца» (США), разделенных зоной соприкосновения — римлендом. Среди недостаточно известных российскому читателю геостратегов — Александер де Северский. Родившись в царской России, он принимал участие в Первой мировой войне в качестве морского офицера, но затем эмигрировал в США, где впоследствии основал собственную аэрокомпанию. Будучи не только талантливым инженер ом-практиком и бизнесменом, но и оригинальным мыслителем, он стал автором нескольких книг, в которых первым сформулировал геополитический взгляд, основанный на роли воздушной мощи в современном мире. Б работе «Воздушная мощь: ключ к выживанию» (1950) он недвусмысленно заявил, что в новых условиях «континентальная» и «морская» мощь целиком зависят от «воздушной мощи» государства, и призвал к ускоренному наращиванию военно-воздушного превосходства Соединенных Штатов. Логическим результатом нового геополитического взгляда на мир с учетом «воздушной мощи» стало сооружение многочисленных радарных станций и военных аэродромов в США (прежде всего на Аляске) и Канаде для «защиты» Северной Америки от возможных воздушных атак со стороны СССР с использованием кратчайшего пути через Северный полюс. Естественно, что аналогичные действия спешно предпринимались и со стороны Советского Союза). В эпоху межконтинен тальных баллистических ракет и космических полетов геополитическая стратегия, обоснованная А. де Северским, кажется уже несколько «архаичной», однако, в первые послевоенные десятилетия она полностью себя оправдала. Во второй половине XX в. в среде американских геополитиков наметилось очевидное «расслоение», связанное со сдвигом от двухполюсной (океан ически-континентальной) к попицентринеской трактовке мирового устройства. Это означало постепенный отход от основных идей Маккиндера и Спайкмена, как не отвечающих новой расстановке политических сил в мире. Из числа многих исследователей (Дж. Кроуна, X. Де Блиджа, Л. Кантори, С. Шпигеля, Б. Рассета и др.) особое внимание привлекли идеи С. Коэна, пришедшего к выводу о том, что многолетняя политика сдерживания «хартленда» (т. е. СССР) напоминает «запирание дверей конюшни, когда лошадь уже сбежала». (Имелось в виду расширившееся военно-морское, воздушное и аэрокосмическое присутствие Советского Союза.) В своей геополитической модели Коэн оперирует двумя типами территориальных образований: геостратегическими и геополитическими регионами. К первому он относил обширные, ориентированные на торговлю сферы морских держав и евразийско-континентального мира: прибрежные страны Европы, Англию, США, Южную Америку, Карибский бассейн, Магриб, Африку южнее Сахары, островную Азию и Океанию, а также евразийский хартленд с Восточной Европой и Восточную Азию. Второй тип геополитический регион — является подразделением геостратегического региона и ассоциируется с одной большой страной или несколькими малыми, сравнительно однородными по своему экономическому, социальному, политическому и культурному развитию. Мир в модели С. Коэна (14) характеризуется полицентрическим характером, что подтверждается выделением им пяти геополитических центров мира — держав «первого порядка»: США, СССР, Япония, Китай и объединенная Европа, которые оказывают определяющее воздействие на геополитическую ситуацию в своих регионах. (Кстати, процесс интеграции Европы он рассматривает как возникновение нового сверхгосударства, по своему значению равновеликого двум сверхдержавам.) Помимо пяти упомянутых геополитических центров он выделяет несколько десятков стран в качестве центров «второго порядка» (Индия, Бразилия, Нигерия и др.), за которыми следуют страны третьего, четвертого и пятого порядка. Другой американский геополитик — У Паркер, давая обобщенное представление о геополитических воззрениях ученых XX в., обосновал существование шести школ геополитической мысли: 1) школа «бинаристов» выделяет две противоборствующие стороны (например, «морские» и «континентальные» державы); 2) школа «маргиналистов» изучает периферийные части центральных геополитических зон; 3) школа «триналистов» исследует трансформацию бинарной системы в некую третью силу, которая могла бы установить баланс между противостоянием «морских» и «континентальных» держав; 4) школа «зоналистов» направлена на выделение центров геополитических сил в Северном полушарии и тяготеющих к ним периферийных территорий в меридиональном направлении (школа «Север Юг»); 5) школа «центристов» обосновывает идеи контроля над интерна циональными капиталами, силовой социально-экономической структуры; „ . 6) школа «плюралистов» отрицает существование какои-лиоо монополии на геополитическое могущество у какого бы то ни было региона мира. Каждая из названных школ, по Паркеру, возникла и развивалась в конкретных геополитических условиях и отражала интересы тех или иных политических сил. Критика геополитики. Учитывая, что в советское время западная геополитика «лежала в спецхране», а отечественная переживала «катакомбный период», можно сказать, что отечественные хулители геополитики продолжают лучшие традиции «социалистического реализма», не желая признавать того, что геополитический анализ востребует отчасти физический, отчасти естественноисторический инструментарий, который в целом чужд идеологических оценок. Утверждать, что геополитика имеет к науке такое же отношение, как и покойный научный коммунизм или что она сродни идеологии генерального штаба — значит обрекать униженное (кем — это другой вопрос), но амбициозное отечество на бесплодные поиски счастья в «потемках». Подвергая подчас справедливой критике известный труд Александра Дугина «Основы геополитики. Геополитическое будущее России» (2), Игорь Яковенко запальчиво резюмирует: «Позднеимперский политик, инфицированный геополитическим видением реальности, толкает страну к коллапсу. Самый надежный способ призвать на стогны поздней империи всадников Апокалипсиса — воспитать в дуге геополитики пару поколений действующей политической элиты». Это типичный случай недопонимания важной сферы, как научного знания, так и идеологии (10). Геополитика — это, прежде всего, аналитическая оценка «балансов и контрбалансов», своеобразных «взаимоупоров», обеспечивающих известную устойчивость между государствами. Если такая оценка вообще не имеет под собой научной подоплеки и является лишь этаким «идеологическим приемом», то в таком случае следовало бы заодно упразднить еще около десятка общепризнанных в мире отраслей научного знания (в том числе историю, социологию и др.)- Приведем в этой связи справедливое мнение Максим Соколова: «Можно сколько угодно приветствовать Французскую революцию, принесшую свободу, равенство и братство, но простейшая объективность заставит признать, что последующие двадцать пять лет, когда рушились троны, падали империи, шумел, гремел пожар московский, а на полях Бородина и Лейпцига справлялись кровавые тризны, неслыханные со времен Великого переселения наро- Д°в* все было натуральной геополитической катастрофой конца XVIII века. Взаимоупор держав разрушился, и последствия не замедлили себя ждать» (6, с. 126). И далее: «Каковы будут последствия обрушения взаимоупоров, случившееся в конце XX века, мы не знаем — процесс только идет. ...Единственная оставшаяся сверхдержава, лишившись взаимоупора, впала в состояние, именуемое hybris... Европа, медленно, но органично шедшая к постепенному объединению, после 1991 года встала перед необходимостью форс-мажорного переваривания освободившихся народов и стала это делать с такой скоростью, которая, как ведомо из истории, никогда не кончалась ничем, кроме развала империи, раздавленной собственным размером... Гигантский Китай пробуждается, и не сегодня сказано, что горе будет, когда он проснется. Вестфальской системы международных отношений больше нет, и никакой другой — нет тоже. Если такая подвижка тектонических плит не катастрофична, то что тогда вообще катастрофа? Когда в печальной, но полностью объективной констатации люди не видят ничего, кроме глупой ностальгии по СССР, сдается, что в их мозгах тоже произошла катастрофа» (там же). Не видеть в «нормальной», деидеологизированной геополитике место приложения научной рефлексии, отрицать наличие специфических объекта, предмета и методов исследования — значит противоречить здравому смыслу (Удивительно, что борцов с геополитикой наличие в классификаторе ВАКа, например, политологической науки, причастность которой к идеологии, в общем-то, никем и не оспаривается, никого не смущает, а вот существование геополитики как отрасли научного знания, способной быть чуждой идеологии, их, наоборот, сильно «задевает».) Нам уже приходилось цитировать восстановленные по памяти, нигде не опубликованные слова, произнесенные на одной из конференций бывшего президента Русского географического общества Сергея Лаврова (нашего соавтора по учебникам и учебным пособиям для школьников), касающиеся критики геополитики под тем предлогом, что она, — дескать, типичная идеология (причем не общенациональная, а узкой группы политической элиты или даже генерального штаба), «имеющая к науке такое же отношение, как и “покойный” научный коммунизм». Бот они: «Отождествление геополитики с мракобесием, равно как и выхолащивание ее научного содержания (в частности, сравнение ее по научному потенциалу с "покойным” научным коммунизмом), занятие несерьезное. Утверждая, что каждый вид постоянен, неизменен и создан богом, Карл Линней не поколебал основы биологии, а Фридрих Ницше, "подпитывая” фашистскую идеологию, не смог "отменить” философию. Никакой Карл Хаусхофер не в состоянии скомпрометировать геополитику как отрасль научного знания, потому что методологический и методический аппарат любой науки подобен мельнице: засыплешь зерно — получишь муку, засыплешь сор — получишь плевелы». Это мнение нам представляется веским. Как известно, строгое определение научной дисциплины требует, чтобы были указаны такие элементы, как объект, аспект и метод исследования, в совокупности составляющие предмет исследования. Все эти атрибуты у геополитики имеются, хотя они иногда перекликаются с соответствующими атрибутами других дисциплин. В эпоху распространения междисциплинарных исследований это, в общем, нормальное явление. Нетрудно сформулировать десятки элементарных аксиом (теорем), косвенно подтверждающих то обстоятельство, что геополитика вовсе не чужда научной рациональности (например: «горные цепи, разделяющие государства, затрудняют осуществление торговых связей между ними» или «страны, чьи берега омываются водами Северного Ледовитого океана, имеют больше шансов на эксплуатацию углеводородных ресурсов его континентального шельфа» и т. д.). Можно привести десятки, сотни утверждений, изречений, максим известных геополитиков, свидетельствующих о том, что контуры геополитики не ограничиваются описательными, эмпирическими рамками и могут быть истолкованы теоретически, «модельно». Например, такие: «География является самым фундаментальным фактором внешней политики государств потому, что этот фактор — самый постоянный. Министры приходят и уходят, умирают даже диктатуры, но цепи гор остаются непоколебимыми» (Н. Спайкмен); «Берег дает нам в соседи природу и этот сосед, несмотря на прибой волн и всякие бури, удобнее, чем наиболее дружественно расположенное государство... .Чем дальше вглубь материка заходит государство, тем хуже его граница» (Ф. Ратцель); «Американская свобода, как и американское богатство, определяются американской географией — наша свобода и наше богатство ограниче- ны русской географией. Поэтому мы никогда не будем иметь такие свободы, какие имеют Англия и США, так как их безопасность гарантирована морями и океанами, а наша может быть гарантирована только воинской повинностью» (И. Л. Солоневич), Подобные этим «теоремы» не могли не привести к появлению у геополитики определенного потенциала абстрактности («идеальных типов»), феноменологических и нефеноменологических теорий и т. п., которые отвергнуть «с порогу» никому не дано. Что же касается упреков в ее излишней «заидеологизированности», то разве, например, экономические «идеологии» не основаны на приближенности, на редукционизме — сведении многообразных проявлений жизни к нескольким параметрам? Подобно многочисленным экономическим теориям, геополитические концепции, несмотря на их заведомую погрешность, не раз доказывали свою эффективность как в вопросах объяснения прошлого, так и проектирования будущего. Иногда подчеркивается, что в геополитике, как и в марксизме, не остается места такому понятию, как «права человека». Именно эта общность с марксизмом, дескать, объясняет тот факт, что после краха марксистской идеологии в России ей на смену пришла именно геополитика. Именно геополитические концепции были охотно подхвачены коммунистическими активистами в качестве идеологических опор своих внешнеполитических взглядов. Идейное родство геополитики и марксизма критики находят в их противостоянии либеральным принципам (этот тезис аргументируется, в частности, тем обстоятельством, что геополитика противостояла либерализму в официальной доктрине «третьего рейха»). В числе других претензий к геополитике наиболее часто упоминаются такие: ? геополитика якобы преувеличивает значение пространства, его размеров и конфигурации при осуществлении внешней политики, часто оставляя втуне этнические, социальные, экономические, цивилизационные факторы; ? ограниченность геополитических объяснений, дескать, связана с тем обстоятельством, что государство в современных условиях уже не является единственным, а подчас и основным субъектом международных отношений; ? геополитика нередко ассоциируется с пропагандой национальной исключительности, что невольно становится главной осью политического воспитания народа; в геополитика обычно пронизана духом противостояния персо- ноцентризму, отрицанием автономной личности и утверждения социоцентризма, в то время как новейшая история человечества все в большей мере ассоциируется с автономизацией отдельной личности. Отдельные авторы обращают внимание на тот интересный факт, что в годы социализма геополитика в СССР сравнивалась с «фашистским мракобесием», а в нынешних условиях, когда миллионы дезориентированных людей «выпали» из привычных ячеек и готовы ухватиться за любую «химеру», интерес к геополитическим концепциям вспыхнул с новой силой («будто к астрологии»). Вся эта подчас не голословная критика геополитики заслуживает самого серьезного анализа. И, тем не менее, было бы грубой ошибкой выхолащивать научное содержание из геополитических разработок (особенно из «не имперских», когда речь идет, например, о геополитических регионах, геополитических линиях «разломов», геоэкономических факторах емкости рынков и т. д.), поскольку в этом случае под сомнение ставятся также региональная экономика, экономическая география и другие, широко признанные научные дисциплины. И уж совсем нелепо выглядят попытки ассоциировать геополитику с коммунистическим мировоззрением: многие известные геополитические концепции в XX в. были созданы как раз в США — оплоте антикоммунизма. Российская школа геополитической мысли. Как формировались геополитические интересы России в прошлом — хорошо известно (в изложении не только советских авторов, но и Пальмерстона, К. Маркса, 3. Бжезинского и др.). Российская экспансия в прошлые эпохи была не хуже и не лучше колониальных захватов европейцев и религиозно-династических войн в послереформационной Западной Европе. Однако отличительной (и прискорбной, добавим) чертой российского экспансионизма всегда было недопонимание геоэкономики как самодовлеющего компонента международных отношений. Поясним на примере известного тезиса Маккиндера: «тот, кто контролирует Восточную Европу, контролирует хартленд; кто контролирует хартленд, тот контролирует мировой остров; кто контролирует мировой остров, тот контролирует весь мир». СССР, как известно, контролировал и хартленд, и Восточную Европу, и Центральную Азию, и Закавказье, однако, контроль сам по себе автоматически не привел к заметному росту благосостояния населения. Среднестатистический вологодский (костромской, вятский и т. д.) крестьянин живет, в сущности, как и 100 лет тому назад (даже имея в своем убогом жилище телевизор). В свою очередь Финляндия, Новая Зеландия, Южная Корея «ничего и никого не контролировали», но смогли в XX в. воспользоваться плодами, скорее, геоэкономики, чем геополитики. Можно по-разному оценивать геополитическую стратегию русских царей. Одни авторы, «не уставая», эксплуатируют идею «русского империализма», продолжая дело, начатое Марксом. (Утверждая, что политика Петра I имела целью создание «системы универсальной агрессии», основатель научного коммунизма и откровенный русофоб объяснял появление у Петра этой цели следующим образом: «Московия была вскормлена и выросла в кровавой и омерзительной школе монгольского рабства... В конечном итоге Петр Великий соединил ловкость монгольского раба с притязаниями монгольского владыки, которому Чингисхан передал в наследство по завещанию дело завоевания всей земли» (4, с. 116). Другие исследователи понимают, что проблема «Россия — Азия» в такой же мере тема русской, как и мировой истории. Это события давно минувших лет, определившие контуры новой геополитической карты мира. Но история поучительна. Интересующимся российской историей достаточно беглого взгляда на карту современной Российской Федерации, чтобы уловить в новых очертаниях России что-то знакомое: почти в тех же границах русское государство уже существовало в конце XVI — первой половине XVII в. Совпадение площади территории и границ Российской Федерации и Русского царства 400-летней давности (особенно в европейской части России) является почти абсолютным. Разумеется, тождественность геополитического положения России конца ЮС в. и России XVI-XVII вв. весьма условна: теперь другое политико-государственное устройство, иные соседи, несопоставима военная мощь, все стало абсолютно другим, кроме.. .географии. Географическое положение государства во многом определяло его геополитические намерения и реальные действия. Во-первых, речь идет о желании укрепиться на берегах Черного и Балтийского морей, отсутствие выходов к которым всегда было «ахиллесовой пятой» Российского государства со времени его образования. Восточная Прибалтика и Северное Причерноморье являлись не только источниками постоянной военной угрозы русским землям (что отразилось в бесконечных войнах Руси с крымскими татарами и тевтонами), но и осуществляли экономическую блокаду Российского государства от Западной Европы. Иван Грозный, цари Федор Иоаннович, Борис Годунов, Василий Шуйский, Михаил и Алексей Романовы на протяжении многих лет безуспешно пытались утвердить влияние России в Балтийском регионе, но лишь Петр Великий смог, наконец, «прорубить окно в Европу» (по сравнению с которым, положение нынешней России в бассейне Балтики молено назвать только «форточкой»). Аналогичным образом развивались события и в Черноморском бассейне, где «окно» было прорублено благодаря постоянным походам запорожских и донских казаков, поддерживаемых регулярными российскими соединениями. Финал эпопеи наступил в конце XVIII в., когда Северное Причерноморье, Крым и Кубань были присоединены к России (при императрице Екатерине II). Во-вторых, Российское государство в течение веков не имело четко фиксированных южных и юго-восточных рубежей, что составляло «геополитическую головную боль» для русских царей. Громадные, редко населенные пространства Сибири и кочевой образ жизни народов, населявших степной пояс Евразии от Дона до Тихого океана, не позволяли точно определить, где в данный момент проходила государственная граница. Так, многие народы Великой степи, официально признавшие над собой «державную руку московского государя», еще в конце XVI в. передвигались со своими стадами на большие расстояния в соответствии с годовым климатическим циклом. Их российское подданство в то время было лишь номинальным. Казахские султаны, ногайские ханы, кабардинские князья, время от времени заверявшие Москву в своей лояльности и получавшие от нее взамен дорогие подарки, жалованье, военную и экономическую помощь, не имели практически никаких обязанностей перед государством. Нередко вместо верноподданнических заверений звучали призывы к полной независимости своих земель. В-третьих, геополитическое поведение российских самодержцев во многом определялось стремлением сплотить воедино народы империи, особенно русских, украинцев и белорусов. (Многие российские государственные деятели и политики полагали, что понятие «русские» объединяло как собственно «русских» [«великороссов»], так и украинцев [«малороссов»] и белорусов.) Идея «собирания Русских земель» имела приоритет перед всеми другими политическими доктринами уже с середины XIII в. Этим, в частности, можно объяснить многочисленные конфликты с Польшей, проявлявшей понятный интерес к соседним территориям Украины и Белоруссии. Параллельно складывавшимся геополитическим реалиям происходило развитие российской школы геополитической мысли. Вполне без юмора можно утверждать, что история российской геополитической мысли насчитывает около 1000 лет, если иметь в виду заботу и беспокойство государства о своих границах, освоении внутреннего и периферийного геопространства, принципах их политической организации и т. д. Николай Каледин (3) к числу основных исторических типов отечественной геополитической мысли и соответствующих им временных «рамок-этапов» относит следующие: 1) сакрально-географический тип (XI-XVII вв.), сложившийся под влиянием церковно-религиозных ценностей и «освященный православием; 2) государственно-описательный (XVIII-XIX вв.), восходящий своими истоками к комплексным описаниям стран и отдельных территорий в рамках формировавшейся политической географии. Считается, что основоположниками российской политической географии (в т. ч. самого термина, впервые в мире введенного в научный оборот), были профессора Российской императорской академии наук Г. Крафт и Х.-Н. Винцгейм. Позже представления о политической географии как комплексном государствоописании были сформулированы Е. Зяблов- ским, а первое научное политико-географическое описание России выполнил К. Арсеньев; 3) антропогеографический тип геополитической мысли (конец XIX — 1920 гг.) отражал влияние популярных в обществе антропогеографи- ческих представлений об устройстве мира, господствовавших в то время. Упоминания заслуживают антропо-политическое районирование наиболее освоенной части планеты А. Воейкова; концепция локальных «культурно-исторических типов» Н. Данилевского, впервые обозначившего цивилизационный подход в геополитических исследованиях; первая отечественная целостная концепция политической географии В. Семенова-Тян-Шанского, базировавшаяся на критическом восприятии зарубежных антропогеографических разработок. К этому же типу автор относит евразийские идеи Н. Трубецкого, П. Савицкого, Г. Флоровского, Г. Вернадского и др.; 4) государственно-социально-детерминистский тип (1920-1960-е гг.) стал следствием развития марксистского обществоведения в СССР и странах «социалистического лагеря» и по своей природе был полной противоположностью методологическим принципам географического детерминизма. Последний был заклеймен как «буржуазный метод», не совместимый с ленинским мировоззрением. Этот тип познания связан с именами И. Витвера, Н. Баранского, Б. Семевского, А. Шигера, И. Маергойза и др. 5) наконец, деятельностно-общественный тип геополитической мысли (с 1970 гг.) связывается Калединым с эпохой ослабления «тисков» идеологического отдела ЦК КПСС и «перестройки», а также «постсоветским периодом». В это время возрождаются геополитические исследования, зарождается теория геополитической организации общества, формируется новое междисциплинарное направление — геополитическое россиеведение и т. д. (В. Колосов, С. Лавров, Г. Сдасюк, Н. В. Каледин и др.). Данный взгляд на ход развития геополитической мысли в России не бесспорен, но он удачно «схватывает» суть ее основных направлений. Евразийская идея. Многие геополитические установки, как имперской России, так и последующих правительств, основывались на понимании территории бывшего Советского Союза как своеобразного «евразийского пространства» — переходного «моста» между Европой и Азией. Конечно, определять Россию как «мост» или, тем более, «спасительный кордон» между Европой и Азией — значит сильно грешить против истины. С одной стороны, основные пути, связывавшие эти части света, традиционно шли, главным образом, через Центральную Азию (Великий шелковый путь), Средний и Ближний Восток, а в XX в. — через Индийский (в Европу) и Тихий океан. С другой — «древние славяне не только не препятствовали нашествиям готов, гуннов, булгар, скифов и вандалов на Рим и Византию, но нередко и сами присоединялись к таким набегам» (А. Арбатов, 2001). Однако, само выражение «евразийское пространство», «оторванное» от конкретного контекста, лишено гиперболического подтекста. Популярность русского геополитического термина «евразийский» в значительной мере связана с деятельностью русской эмиграции в начале XX в., в среде которой родилась так называемая концепция «евразийства» — по существу первая российская геополитическая доктрина. Ее создателями были историк Григорий Вернадский, филолог и историк Николай Трубецкой, геополитик и историк Петр Савицкий. Потерпев поражение в гражданской войне и находясь в вынужденном изгнании, лидеры Белого движения, а также наиболее творческая его часть, попытались осмыслить его причины, а также последствия революции 1917 года. Меньшинство этих творческих сил глубоко разошлось с монархистами-реакционерами и сторонниками либерально-конституционного направления, поскольку выдвинуло ряд парадоксальных идей об исторических, экономических и политических причинах переживаемого Россией. А поскольку фашизм в ту пору еще не был широко известен и соответствующее ругательство еще не было в ходу, противниками их взгляды были названы «большевистскими». Новое идейное направление довольно быстро получило название «евразийство». Евразийцы пытались наметить парадигму будущего развития России, принявшей ненавистный им режим, найти «идею-силу», способную вывести ее на путь возрождения и процветания. Они предложили рассматривать бывшую территорию Российской империи как отдельный историко-географический и культурный регион, отличающийся как от Европы, так и от Азии. Многие из них считали, что национальным субстратом того государства, которое прежде называлось Российской империей, а затем СССР, может быть только вся совокупность народов, населяющих это государство, рассматриваемое как особая полиэтническая нация, и в качестве таковой обладающая особым национализмом. Эту нацию они называли «евразийской», ее территорию «Евразией», ее национализм — «евразийским». Сторонники концепции евразийства исходили из того, что широко распространенные в нашем обиходе понятия «Запад» и «Восток», лишены рационального смысла. Под «Западом» обычно понимают романо-германскую общность народов с ее продолжением в Новом свете, или «христианский мир», а «Восток» — это весь остальной мир. Бессмысленно и противопоставление этих категорий, поскольку общечеловеческая культура, эталоном которой является европейская культура, одинаковая для всех народов, невозможна. Данная точка зрения зиждется на том, что разные этнические группы, сформированы разными вмещающими ландшафтами, имели различное прошлое, которое и создает нынешнее настоящее. А оно различно в силу различия ландшафтов и прошлого. Иначе говоря, сторонники евразийской «парадигмы» настаивали на полицентризме мира, понимаемого как мозаичная целостность, отвергая при этом такое застарелое заблуждение как европоцентризм. Савицкий обнаружил, что Россия — Евразия находится как бы в естественных границах, отделяющих ее от Западной Европы. А граница эта — нулевая изотерма января. Она невидима, но труднопроходима особенно для западных европейцев. Трубецкой не без оснований заявлял, что «затаенной мечтой каждого европейца является обезличивание всех народов земного шара, разрушение всех своеобразных обликов культур, кроме европейской». Поэтому московская государственность находилась под угрозой Запада, и эту угрозу Россия была вынуждена отражать. Евразийцы считали, что Россия — Евразия неслучайно представляет собой определенное единство, а объясняется оно тем, что это пространство населяют люди, обладающие немалым количеством черт духовного родства и связанных часто возникающей взаимной симпатией. Поэтому, по мнению Трубецкого, национальной основой государства, которое называлось Российская империя, потом СССР и теперь Российская Федерация, может быть вся совокупность народов, его населяющих. Такое государство можно рассматривать как особую полиэтническую общность, обладающую основанием для противопоставления себя всем иным этническим сообществам. Такую общность можно называть «евразийской», а территорию, которую она занимает — Евразией. Большое разнообразие ландшафтов Евразии благотворно влияет на развитие ее народов. Для каждого есть приемлемое и комфортное для него место. Русские всегда старались осваивать речные долины. Фино- угры и украинцы ценили водораздельные пространства. Тюрки и монголы считали привычной степную полосу, а палеоазиаты — тундру. Несмотря на разнообразие ландшафтов и, следовательно, способов адаптации к ним, для народов Евразии объединение всегда ценилось выше разъединения. Дезинтеграция означала одиночество, снижала сопротивляемость. Отделиться в условиях Евразии означало поставить себя в зависимость от соседей, не всегда бескорыстных и миролюбивых. Поэтому политическая культура в евразийских условиях характеризуется оригинальным видением путей и целей развития. Целью евразийства, по утверждению Савицкого, было создание новой русской идеологии, способной оценить происшедшие в России события и исходя из этого — указать нынешнему и будущим поколениям цели и методы действия. По поводу концепции евразийства в современной России имеются две взаимоисключающие друг друга точки зрения. (Попутно заметим, что взгляды евразийцев разделял и горячо поддерживал наш современник этнолог, историк и востоковед Лев Гумилев.) В соответствии с первой из них, евразийство — имперская идеологическая установка, подхваченная коммунистами для того, чтобы, дескать, «зашить» все этнические группы Евразии в антилиберальное, антизападное лоскутное одеяло из традиционализма и коллективизма. Подобная оценка евразийства, как «основы «краснокоричневой коалиции в России и союза ультраправых и ультралевых политиков» весьма распространена и на Западе, в частности в США. По мнению «круто» заидеологизиро- ванного русофоба Збигнева Бжезинского, если Россия будет оставаться евразийским государством, будет преследовать евразийские цели, то останется империей, а имперские тенденции надо изолировать (см.: 11, 12, 13 и др.). Такая же или схожая точка зрения доминирует и в российской «либеральной» литературе, где подчеркивается, что в основе позиции евразийцев лежит определенное понимание взаимоотношений между индивидом, обществом и государством. Приведем достаточно типичную цитату, отражающую данную точку зрения: «...Евразийцы выступают за государство, действующее в закрытом режиме или в режиме “управляемой демократии” и руководствующееся так называемыми “национальными интересами”, среди которых интересы человека, его права и свободы стоят на заднем плане, а на переднем плане метафизически обоснованная державная мощь, освященная религиозными установками (курсив оригинала). Неевразийцы выступают за общество, которое само формирует органы государства, поручая ему в первую очередь соблюдать права человека и обеспечивать свободные, регулируемые только демократическими законами виды деятельности...» (7, с. 351, 352). (Думается, что основатели-фундаторы концепции евразийства сильно бы удивились, ознакомившись со столь оригинальной трактовкой понятия «евразийскость России». Во всяком случае, позиции Трубецкого, Солоневича, Соловьева и других первых российских «евразийцев» не дают оснований для столь вольного толкования феномена «евразийства».) Согласно второй точке зрения, концепция евразийства — это не «чингисхановская фантастика», а естественное стремление шире использовать взаимотяготение соседних государств и континентальность России, В течение многих веков Российская империя действительно представляла собой единственное в своем роде связанное множеством нитей сообщество этносов, населяющих евразийское пространство. Это единство сложилось исторически как модель преимущественно мирного сожительства и коллективной безопасности евразийского хартленда (так называемой «сердце земли» в геополитических моделях мира). Можно по-разному относиться к идее воссоздания экономического, политического и особенно военного союза евразийских народов. С одной стороны, общее географическое и геополитическое положение, социалистическое прошлое, единое информационное и транспортное пространство, наличие русскоязычной диаспоры и т. п. между «осколками» бывшего СССР позволяют говорить о все еще существующем евразийском регионе. С другой — он стремительно утрачивает свою идентичность. Б этих условиях любые попытки реставрации бывшей империи под флагом евразийства, пантюркизма и панисламизма обречены. Продолжение дискуссии в начале XXI в. о том, когда родилось или умерло евразийское движение, продолжается «мода» на евразийство или пошла на убыль — обнаруживает свою убывающую полезность. Потому что сама дискуссия бесплодна. (Раньше других это поняли Бердяев, Ильин, Милюков, Флоровский — активные критики евразийства). Россия и без того является евразийской страной. Если евразийская идея ограничивается Российской Федерацией, то упрочение союза евразийских народов на ее территории — приоритетная государственная задача. Что же касается ее отношения с постсоветскими странами, то Кремлю в качестве генеральной линии нужно принять политику на их экономическую и политическую зависимость (разумеется, с соблюдением всех норм международного права!), я не на реинтеграцию. Такая политика (элементы которой отчетливо проявились в последние годы «правления» Владимира Путина), будет, по крайней мере, честной и, главное, благородной по отношению к собственному народу, уставшему от многовековых социальных передряг. Геополитические разработки на рубеже XX-XXI вв. Геополитические модели последних лет, как правило, отражают новую ситуацию в мире, сложившуюся после крушения СССР и превращения «сердца» Евразии, по словам западных политологов, в «геополитический вакуум». Россия в таких моделях резко понизила свой статус, в то время как военное, экономическое, политическое и культурно-идеологическое влияние США на окружающий мир заметно возросло. Так, среди шести выделенных Э. Рубинстайном (США) основных геополитических регионов самостоятельная роль России отнюдь не очевидна: 1. Северная Америка с безусловным лидерством США — наиболее мощное региональное объединение в мире, если исходить из набирающих силу интеграционных тенденций в рамках НАФТА (США, Канада, Мексика). 2. Западная Европа — «старый» геополитический регион, степень политического единства которого, однако, будет отставать от уровня экономической интеграции. 3. Восточная Азия, в которой, по мнению автора, господствующие экономические позиции будет занимать Япония. К зоне ее нынешнего или будущего тяготения автор относит российский Дальний Восток, Юго-Восточную Азию, Австралию, Новую Зеландию. 4. Южная Азия — регион с доминирующими позициями Индии, но с опасностью ухудшения в будущем ее отношений с исламскими государствами. 5. Исламский «полумесяц», к которому кроме традиционно относимых стран Северной Африки, Ближнего и Среднего Востока, Пакистана автор причисляет государства Средней Азии. 6. Гипотетическое сохранение «евразийской грозди» постсоветских государств с возможной лидирующей ролью России. Приведенная схема не отличается особой оригинальностью, если не считать, во-первых, явного сгущения красок по поводу существования «геополитической черной дыры» на территории бывшего СССР и, во-вторых, недооценки геополитических «регионообразующих» функций Китая. По мнению вышеупомянутого автора, именно Китай в коалиции с Россией и Ираном якобы сыграет наиболее дестабилизирующую роль в мире и будет противостоять США, Западной Европе и Японии. Во многом сходная геополитическая схема мироустройства на рубеже тысячелетий предложена Генри Киссинджером. В соответствии с ней международная система в нынешнем веке будет состоять, по крайней мере, из шести основных центров силы: США, Западной Европы, Китая, Японии, России и, вероятно, Индии. Особенность позиции этого автора заключается в том, что он жестко соотносит центры силы с определенными цивилизациями, полагая, что международна я система в XXI в. будет обусловлена их взаимодействием. На Западе полагали, что исчезновение с политической карты мира СССР означает прекращение геополитического вызова Центральной Европе, которая теперь может беспрепятственно интегрироваться с Западной Европой. Аналогичные надежды связываются также с Беларусью и особенно с Украиной. По мнению вышеупомянутого Бжезинского, именно Украина может сыграть роль естественного геополитического противовеса новой России, которая, как он считает, неизбежно возвратится к прежней имперской политике. Отсюда делается понятный вывод о том, что основной геополитической задачей Запада на евразийском пространстве является отрыв Украины от России на максимальное расстояние. В работе под претенциозным названием «Геостратегия для Евразии» Бжезинский полагает, что России следует отказаться от тщетных попыток вернуть себе статус великой державы. Для выхода из полосы экономических трудностей ей, дескать, нужна, прежде всего, децентрализованная политическая система, для чего стране следует стать свободной конфедерацией, состоящей из Европейской России, Сибирской и Дальневосточной республик. Тогда в условиях экономики свободного рынка легче будет воспользоваться творческим потенциалом на местах. Децентрализованная Россия, утверждает Бжезинский, будет менее склонна к проявлению имперских амбиций, особенно если новые постсоветские государства обретут жизнеспособность и стабильность (будто Россия преуспела больше западных стран в осуществлении колониальных захватов и будто она, а не они, использовали при этом невиданные механизмы конкисты и геноцида аборигенов). Отсюда вывод: американцам надо поддерживать республики бывшего СССР и тем самым создавать своего рода противовес России. То обстоятельство, что в случае распада России русская нация вошла бы в число рассе- ченных народов мира, причем в основном территориальном массиве своего проживания, г. Бжезинского, ненавидящего Россию на патологическом уровне, волнует мало (не потому ли, что в недалеком прошлом Россия становилась одной из виновниц серьезных геополитических бед Польши — прародины злопамятного автора?). Главное для него — стереть ее с политической карты мира, а там — «трава не расти». Вряд ли стоить благодарить за «мудрые» советы русофоба первой гильдии — подобная рефлексия вряд ли тянет на «ноу-хау». Еще барон Парвус (один из наиболее активных инспираторов русской смуты) в Первую мировую говорил немецкому послу в Турции Вагенхайму, что задача демократии в России состоит в двух вещах: во-первых, в свержении царизма, а во-вторых, —расчленении России на мелкие государства. Тезис о расчленении как заклинание повторяют все патологические недруги (к счастью — политические «шавки») России, для которых она не только «исчадие ада», но и место в последние десятилетия неправедного обогащения. Англо-американские геополитики подчеркивают то обстоятельство, что распад «советской империи» кардинально изменил ситуацию на Дальнем Востоке, где Япония, Китай, Южная Корея, дескать, избавились от постоянной тревоги в связи с присутствием на границе огромной военной мощи; на юге же Турция, Иран и Пакистан благодаря появлению буферных (центральноазиатских и закавказских) государств обрели чувство защищенности. При этом простодушно упускается из виду тот факт, что коммунизма в России больше нет, а соседи России (особенно КНР) не испытывают ни малейшей тревоги по поводу наличия у России армии. Неслучайно в недавние 90-е гг. руководитель группы экспертов американского института мировой политики У Мид разработал проект присоединения Сибири к США (!). Вся территория от Тихого океана до Енисея приобреталась за 2-3 триллиона долларов, причем эти средства не должны были даже пересекать границы США, а требовались для закупки нужных товаров для российских «туземцев» и командировки консультантов-«миссионеров». Далеко не все знают, что у данного проекта — «длинные уши». Еще в 1848 г. член Верховного суда г. Палмер положил на стол президенту США «Записку о Сибири», в которой предлагалось заселить низовья Амура американскими колонистами для организации здесь судоходства и торговли. Есть основания полагать, что записка не осталась не замеченной, так как десять лет спустя к генерал-губернатору Восточной Сибири Николаю Муравьеву-Амурскому обратился американский предприниматель Дефриз с просьбой разместить здесь тридцать американских семей для занятия фермерством, судостроением и торговлей с условием выделения им земли в собственность. Ответ генерал-губернатора, как известно, оказался вполне достойным: «Сначала фермеры, потом войска. И Амур будет потерян». К этому трудно что-либо добавить (за исключением того, что американцы просто изменили свою стратегию, сконцентрировав усилия на приобретении Аляски, что и было позже достигнуто). Отдельные авторы предпринимают попытки радикального переосмысления методологических основ геополитических трактовок международных отношений. По мнению французского военного исследователя П. Галлуа, в современных условиях владение ракетно-ядерным оружием и космическими технологиями, а также развитие средств массовой информации и телекоммуникации резко умаляют роль географического положения государств, их размеров, удаленности друг от друга. Другие авторы акцентируют внимание на изменении самого понятия мощи, что проявляется как в геополитическом значении технологических достижений, так и в «качестве» населения, уровне криминогенности, терроризма, партизанских движений и даже наркомании. В конце XX в. геополитика, бывшая несколько десятилетий под запретом, возвратилась в Россию. Распад СССР лишний раз убедил многих, что внешняя политика любого государства имеет конкретную географическую направленность, реализуется на вполне определенном пространстве, и что геополитика теснейшим образом связана с геоэкономикой. «Конфликт цивилизаций»: где географический контекст? Среди множества геополитических сценариев, появившихся в конце XX в., особое внимание привлекли идеи Самюэля Хантингтона (Гарвардский университет, США), породившие массу откликов. По его мнению, на наших глазах завершается длившийся несколько столетий исторический период, когда «нации-государства были главными действующими лицами мировых событий», и сегодня на первый план выходят уже не столкновения государств и отдельных народов, а конфликты между различными культурами: западной, конфуцианской, японской, исламской, индуистской, славяно-православной, латино-американской и африканской. Естественно, что Хантингтон, как адепт западной цивилизации, считает, что атлантисты должны всячески консолидировать свои стратегические усилия, противодействовать любым анти атлантическим силам и тенденциям, ни в одном регионе мира не допуская формирования враждебных альянсов. Он ратует за осуществление США следующей программы действий: ? усилить сплоченность народов и государств в рамках собственной цивилизации и, прежде всего» ее двух ветвей — западноевропейской и североамериканской; ? по возможности расширить пространственные рамки западной цивилизации путем интеграции в нее тех обществ в Восточной Европе и Латинской Америке, чьи культуры достаточно близки к западной; » инициировать более тесные отношения с Японией и Россией; * предотвратить военную экспансию исламских и конфуцианских государств, для чего стараться использовать возникающие противоречия в их взаимоотношениях; ? не допустить перерастания локальных конфликтов между цивилизациями в глобальные войны; в поддерживать все общества и группы в других цивилизациях, ориентирующиеся на западные ценности и интересы. Взгляд на историю как на непрерывную борьбу культур и цивилизаций, конечно, не нов — ранее подобные идеи высказывались О, Шпенглером, А. Тойнби и др. (8,9). Свой тезис о проблематичности образования в будущем всемирной цивилизации С. Хантингтон обосновывает тем, что культурные особенности и различия меньше подвержены изменениям, и, следовательно, их труднее устранить и нивелировать, чем экономические и политические. «Коммунисты могут стать демократами, богатые — бедными, а бедные — богатыми, но русские не могут стать эстонцами», — умозаключает автор. В доказательство своей позиции, автор констатирует нарастающее противостояние в мире как по линии раздела западной и исламской цивилизации, так и между православными и мусульманскими народами (включая боснийский конфликт, назревающую вспышку насилия между сербами и албанцами Косово, напряженные отношения между болгарами и турецким меньшинством в Болгарии, коллизии между осетинами и ингушами в России, армянами и азербайджанцами, напряженность между русскими и мусульманами в Средней Азии и т. д.). Подтверждение словам Хантингтона явились события во Франции осенью 2005 г., когда тысячи экстремистски настроенных мигрантов (в основном из стран африканского Средиземноморья) устроили двухнедельные «варфоломеевские» костры на улицах казавшихся «благополучными» французских городов. Ясно, что полной интеграции различных культур не происходит — мигранты продолжают жить, по сути, в своих «гетто», которые они или не хотят, или не могут покинуть. При этом миграционные потоки регулируются разными странами по- разному, но проблем меньше не становится — сосуществующие друг с другом «коренные жители» и «инородцы» все нетерпимее начинают относиться друг к другу. Ситуацию усугубляют страхи, связанные с международным, и прежде всего исламским, терроризмом. Тот факт, что французский бунт мигрантов — не изолированное явление и что насилие перебрасывается в другие страны, свидетельствует о том, что мы имеем дело с глобальной тенденцией, предсказанной Хантингтоном. Различные культуры и цивилизации не могут обойтись друг без друга, но не способны и слиться. Известную озабоченность (в частности, в связи с возникновением так называемой исламской «дуги нестабильности», протянувшейся на южных границах СНГ от Молдовы через Кавказ до Таджикистана) разделяют многие ученые, в том числе российские. Некоторые в России открыто высказывают опасение, как бы Запад вновь не использовал ее в качестве форпоста христианской цивилизации на пути «исламской экспансии». Б качестве контраргументов столь мрачному развитию событий можно привести следующие соображения: во-первых, столкновения различных культур, религий и цивилизаций сопровождают все развитие человечества (крестоносцы шли с мечом в Палестину, Чингисхан активно вторгался в христианский мир, османские завоеватели стояли у ворот Вены и т. д.); во-вторых, сам мусульманский мир полон внутренних противоречий (достаточно вспомнить кровавые конфликты между Ираном и Ираком, Египтом и Ливией, Ираком и Кувейтом, непрекращающиеся вооруженные столкновения в Афганистане, в Йемене, в Таджикистане и других странах); в-третьих, и это главное, не следует переоценивать различий в системах ценностей у людей, исповедующих иную религию, воспитанных в иной культуре. (Б этой связи отметим несомненную актуальность движения экуменизма, т. е. объединения не только церквей, но и религий). Конечно, влияние культурной среды на менталитет и самосознание человека огромно. Но ведь существуют некие общие принципы, прежде всего морально-этические, которые разделяются всеми и которые должны торжествовать. Кстати, такие принципы могут быть предложены не только западной культурой. Не следует упускать из виду, что Европа — единственный регион на земном шаре, где в последние два столетия культура развивается естественным образом. Остальным регионам эта культура, начиная с эпохи Великих географических открытий, была более или менее насильственно навязана. (Исключение составляют лишь США, Канада, Австралия, куда европейские этические, эстетические, юридические нормы были просто пересажены в готовом виде). Думается, что слепое исповедание преимущественно европоцентристских идей в условиях гипотетического столкновения разных культур вряд ли будет плодотворным. (Хотя многие европейские ученые исходят из того, что западная, христианская культура Старого Света имеет не только европейские корни, но также азиатские и африканские, вобрала в себя еврейскую Библию, эллинскую философию, римское право и т. д,). Теперь о том, присутствует ли географический контекст в аналитическом истолковании феномена «столкновение цивилизаций»? С давних пор понятия «культура» и «цивилизация» употребляются в одном ряду с такими понятиями, как «климатические рубежи», «пути циклонов», «тундра», «саванна», «колебания Каспия» и т. п. Особенно отчетливо проявилась связь этих понятий в трудах Льва Гумилева, придерживавшегося мнения, что этносы — в сущности, природные комплексы, адаптированные в своих вмещающих ландшафтах. Без уяснения роли вековых корреляционных отношений в системе «природа — этнос — культура» трудцо понять характер межкультурных и межцивилизационных взаимодействий и возникающих их «столкновений». Как известно, по территории России традиционно проходит «великий разлом» между культурами Запада и Востока, который, однако, не только не приводил к войне разных цивилизаций, а напротив, взаимно обогащал их. Все тысячелетнее сознательное существование России связано более или менее тесными узами с судьбами Востока. Она возмужала, просветилась, достигла известного могущества, которое оперлось на развалины многих царств Востока, которые, однако, не лишены были жизни и вошли в состав российского государства самобытными элементами. Притом не только история, но и сама география говорЯт в пользу мирного сожительства. Россия, будучи поставленной историей, природой и всемирными экономическими интересами в такие близкие отношения к Востоку, обречена иметь общее культурное пространство с Востоком, равно как и с Западом. Литература 1. Гаджиев К. С. Введение в геополитику М., 1998. 2. Дугин А. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. М., 1997. 3. Каледин Н. Э. Политическая география: Истоки, проблемы, принципы научной концепции. СПб., 1996. 4. Маркс К. Разоблачения дипломатической истории XVIII столетия // Центральная научная библиотека Национальной Академии наук Украины. СО7905 (на правах рукописи). 5. Мэхэн А. Т. Влияние морской силы на историю (1660-1783). М ; Л , 1941. 6. Соколов М. Он пугает, а им не страшно // Эксперт. № 18. 2005. 7. Социально-экономические модели в современном мире, М., 2003. 8. Шпенглер О. Закат Европы. Пп, 1923. 9. Тойнби А. Цивилизация перед лицом истории. М., 1995. 10. Яковенко И. Осторожно: геополитика! http://online.ru/ sp/iet/eurasia/ octob97. 11. Brzezinski Zb. The Grand Failure: The Birth and Death of Communism in the Twentieth Century, New York, 1989. 12. Brzezinski Zb. The Grand Chessboard, New York, 1997. 13. Brzezinski Zb. The Soviet Bloc: Unity and Conflict, New York, 1997. 14. Cohen S. B. Geography and Politics in a Divided World, London, 1964. 15. Haushofer K. Wexr-Geopolitic, Geographische Grundlagen einer Wehrkunde, Berlin, 1941. 16. Kjellen R. Staten som Lifsform, Stokholm, 1916. 17. Mackinder H. J. Democratic Ideas and Reality, New York, 1962. 18. Spykman N. S. American Strategy in World Politics, New York, 1942.
<< | >>
Источник: Гладкий Ю. Н.. Гуманитарная география: научная экспликация. 2010

Еще по теме Зарождение геополитических идей.:

  1. Введение
  2. 3.3. Новые моменты в политических отношениях между СССР и МНР во второй половине 1980-х гг.
  3. ПРОГНОЗЫ ГЛОБАЛЬНОГО РАЗВИТИЯ НА I ПОЛОВИНУ XXI ВЕКА
  4. 5.1. Концепция Кондратьева и прогнозы мир-системного подхода. Отличие концепции эволюционных циклов международной экономической и политической системы
  5. Тема 3. Становление отечественной системы социально-педагогической деятельности
  6. ОГЛАВЛЕНИЕ
  7. Глава 17 ГУМАНИТАРНОЕ СОЗНАНИЕ: ГЕОГРАФИЯ
  8. Глава П ПЕДАГОГИКА КАК НАУКА
  9. Лекция 1. Становление и развитие социально-экономическойгеографии
  10. Глава 14 ИДЕИ ИКОНЦЕПТЫ-«ПРИОРИТЕТЫ»
  11. Глава 16 ЭКОНОМИЧЕСКАЯГЕОГРАФИЯ