<<
>>

Лекция 5. АНАЛИЗ РЕФЛЕКСИВНЫХ РАНГОВ. ПОНИМАНИЕ И РЕФЛЕКСИЯ

Громыко Ю.В.: Две лекции назад был задан интересный вопрос, требующий разбора, связанный с обсуждением, выявлением и демонстрацией того, что собой представляют рефлексивные ранги, и почему так важно их анализировать.
Один из слушателей задал вопрос: можно рассуждать о рефлексивных рангах, а можно ли привести пример, как работает идея рефлексивных рангов? Вопрос сам по себе поставлен технический, он требует определенных подсчетов, и я попытаюсь это продемонстрировать. Первый момент. Представим себе, что некто составляет и изготовляет газетный текст. С этой точки зрения, отличие рефлексивного газетного текста от текста нерефлексивного заключается в том, что человек, создающий некоторое средство идеологического и мировоззренческого воздействия, очень четко различает реальные события и отношение к этим событиям людей, выделяя ключевые стимулы и идеи, которые вызывают определенную, четко фиксированную реакцию. И второй момент связан с четким различением некоторого объективного события, которое где-то происходит и на которое у людей бывает разная реакция, и стимула, вызывающего вполне определенную реакцию. То есть это идея, которую я обсуждал на прошлой лекции, связанная с различением планшета и плацдарма. Поскольку рефлексия возникает с того момента, когда очень четко различаются некоторая система, которая должна отражать, выявлять и представлять то, что происходит в реальности, и сама развертывающаяся реальность. Выделение таких ключевых стимулов, которые вызывают вполне определенную реакцию, как правило, и оформляется в виде газетных или идеологических текстов. И это, собственно, задает рефлексию первого ранга. Первый рефлексивный ранг позволяет четко разделить представления о том, как устроено реальное событие, с тем, как мы сами его представляем. Даже есть такое выражение: про то, как событие протекает на самом деле, знает один Господь Бог.
А так как мы не боги, у нас всегда есть свои версии, которые нами часто не осознаются, и мы считаем, что поскольку мы что-то знаем, то так оно и есть на самом деле. И когда мы сталкиваемся с точкой зрения другого человека, который является очевидцем тех же событий, что и мы, стр. 157 но рассказывает всё прямо наоборот, то мы переживаем своеобразный шок от того, что оказывается другой человек тоже имеет проработанную четкую версию тех же самых событий, и при этом точно так же уверен, что как он их описывает, так и происходило на самом деле. И вот из столкновения этих двух разных «на самом деле» возникает совершенно особое переживание. В этой связи текст первого рефлексивного ранга всегда связан с разделением того, что «на самом деле», и определенной версией события, вызывающей ту или иную реакцию. И в соответствии с той терминологией, которую я вводил, обсуждая взгляды Лефевра на рефлексию, это есть идея разделения планшета и плацдарма. Чтобы показать момент с выделением всего одного рефлексивного ранга, где начинает различаться реальное положение дел и способ его представления и отображения, очень интересный сюжет привел Бертран Рассел: «Одному африканскому вождю племени подарили большие шахматы, на которых можно было представлять перемещение войск. В соответствии с перемещением на доске схематических изображений, например, представителей племени «банки» и пр., вожди этих племен перемещали свои отряды по реальной местности. И через какое-то время к вождю прибежали его подчиненные и сказали, что они не успевают перемещать войска в соответствии с тем, как они перемещаются на шахматной доске. На это вождь ответил: «Да бог с этими войсками, зато посмотрите, какая игра интересная!» Для чего Рассел приводил этот пример? Он обсуждал проблемы математики, в частности вопрос о том, имеет ли какую-то познавательную, реально-практическую функцию математика или она давно превратилась в замещенную, оторвавшуюся от реальности символическую игру. И это очень наглядно показывает, что первый рефлексивный ранг должен быть встроен во все научные идеи, и собственно он был там первоначально встроен.
Он должен позволять дифференцировать и различать действительность той или иной научной теории и ее реальность. И только в том случае, если потеряются некоторая четко описанная и очерченная реальность и действительность ее представлений, можно строить некое управляющее воздействие через текст, то есть выделять тот или иной тип описаний и представлений о реальности, который будет задавать вполне определенную реакцию. Второй рефлексивный ранг связан с тем, что в текст начинают закладываться представления о том, что именно данный стимул вызывает определенную реакцию. Этот рефлексивный ранг связан с представлением о том, что вполне определенный стимул и вполне определенная интерпретация жестко задают ту или иную реакцию. То есть в первом случае вычленяется сам тип описания некоторого события, который вызывает определенную реакцию, но именно то, что законосообразным образом вызывает некоторую реакцию, в этот текст не закладывается, это как бы эмпирически выслеженный факт. А когда всё это начинают включать в текст, то и возникает рефлексия второго ранга. стр. 158 Отличие газетных и идеологических текстов первого и второго ранга сразу бросается в глаза, поскольку наличие рефлексии второго ранга говорит о наличии критической позиции. Очень интересно анализировать второй рефлексивный ранг, читая газету «Известия». Там опыт и высокая квалификация журналистов определяются как раз работой с этим рангом. Я даже думаю, что коллектив газеты так себя и осознает. Мы, мол, такой профессиональный коллектив, который еще имеет критическое отношение, критическую позицию, и не просто дает некоторые определенные версии в некотором заданном ключе, а еще и позволяет читателю как-то отнестись к тому, почему у него возникает именно такая реакция. И обычно это выражается в таких фразах: «Конечно, само по себе понятно, что нарушение норм цивилизационного права во всем мире вызывают такие реакции» или «само собой понятно, что попытка удержать Боснию и Герцеговину в единой структуре тоталитарного государства является формой нарушения международного права».
Такого типа комментарии дают возможность читателю осмыслить, почему, собственно, заданная определенная версия события вызывает такую реакцию. С этой точки зрения, рефлексивные тексты второго ранга являются более сильными, чем тексты первого рефлексивного ранга, по двум причинам. Первая причина: сейчас уже многие люди владеют рефлексией второго ранга. Если, например, у тебя есть рефлексия второго ранга, а ты читаешь текст первого ранга, то сразу возникают такие вопросы: почему выстроена только эта версия? А где же плюрализм? Почему всё показано так однобоко? Вторая причина связана с тем, что рефлексивные способности отнюдь не у всех обыскусствлены. Более того, есть подозрение, что рефлексивные способности (то есть разум) работают спонтанно. А тех, у кого происходит «выскакивание» на второй рефлексивный ранг, уже ждут критически настроенные и проработавшие свои версии журналисты. И они дают объяснения, почему так устроен первый тип реакции. То есть стандартная, отработанная рефлексия второго ранга строится на том, что сам первый тип версии (первый тип реакции) получает квалификационное осознание, которое, собственно, и лежит в основании критики. Это как раз то, на чем была построена идея критики Иммануила Канта, — некоторая действующая способность разума (реакция) получает осознание и квалификацию. То есть задается некоторая действительность, позволяющая нашу реакцию квалифицировать и как-то к ней отнестись. Возьмем, например, события в Югославии. Что там происходит на самом деле, знает один лишь Господь Бог. Есть определенная версия тех событий, то есть первый рефлексивный ранг, который задает на них определенную реакцию. И есть второй рефлексивный ранг, задающий квалификационное отношение к данной версии. Но спонтанная работа разума на этом может не остановиться. Но третий рефлексив стр. 159 ный ранг в газетных текстах практически не встречается, хотя, конечно, есть исключения. Этому есть свое объяснение. Читатель, который с трудом доползает до второго уровня рефлексии, уже не в состоянии продвинуться дальше, даже второй уровень начинает его раздражать, и он возмущается: «Что это за пространные комментарии!» — ему уже изложили версию события, значит всё ясно.
Какая тут может быть речь о третьем рефлексивном ранге? Третий ранг рефлексии связан с анализом, каким образом и на основании чего из этой сложно переплетенной реальности читателем была как бы вычленена вполне определенная версия относительно того, «как на самом деле, знает только Господь Бог». Пользуясь языком немецких классиков, третий рефлексивный ранг можно назвать «возвратом к субстанциальности», то есть возвратом к тому, относительно чего возникли первая и вторая формы рефлексии, и как осуществляется возврат к первоначальному событию. Как правило, дальше ставится вопрос: «А какую версию строит авторский коллектив, как он ее вычленяет?». Третий рефлексивный ранг обычно связан с переходом к проблематизации. Как только выясняется, каким образом выделялась данная версия, то срабатывает то, что обсуждал Фихте: «Человеческая способность действует следующим образом: когда я смотрю на картину и могу осознать, что я смотрю на картину, я могу на нее потом уже не смотреть, потому что в силу осознания способность видеть картину принадлежит уже не картине, а мне». Это означает, что если я понял, как вычленяется та или иная версия относительно данного события, я всегда смогу построить контрверсию. Здесь, кстати, и срабатывают позиции немецких классиков. Кант говорил: «У кого есть способность воображения, тому незачем покидать свою комнату». Обычно в наших газетах третий рефлексивный ранг возникает в тех случаях, когда авторский коллектив в своей статье обвиняет авторов какой-то другой статьи в подтасовке событий. (Такого рода заходы часто встречаются в статьях Кургиняна, когда он, скажем, иногда обсуждает, сам того не осознавая, что делает коллектив газеты «Известия».) Если я забираюсь на третий рефлексивный ранг, то уже обсуждаю рефлексивные ранги, которые объективно заложены в структуру текста. На деловом языке это часто называется непрослеживаемой ангажированностью. Четвертый рефлексивный ранг встречается чрезвычайно редко. Он связан с осознанием следующего: а что, собственно, осуществляет автор относительно читателя, описывая данный набор событий? В чем заключается поле данной коммуникации? Здесь уже речь не о том, какая выделяется версия, вызывающая определенную реакцию, как квалифицируется данный тип реагирования на данный тип версии, не о том, на основании чего из некоторого проблемного месива выделяется определенная версия, а для чего и зачем в принципе нужна вся эта сложная игра, направленная на читателя.
И здесь возникает негативный момент. В отличие от первого и второго рефлексивных рангов, тип рефлексивной процедуры (иначе гово стр. 160 ря, рефлексивный оператор, включение которого направляет сознание по вполне определенному функциональному руслу), который приводит к появлению третьего и четвертого рефлексивных рангов, позволяет им меняться местами. То есть мы не можем осуществить процедуру морфологизации, сказать, что всякий раз, когда осознаем, каким образом автор выделяет свою версию, анализируя то или иное проблемное месиво, он четко занимает третий рефлексивный ранг. И если рефлектируется сам принцип коммуникативного взаимодействия через текст между его автором и адресатом, — это всегда совершенно четко четвертый рефлексивный ранг. Потому что в других случаях может быть и третий, и четвертый. При этом оказывается, что сами рефлексивные операторы очень сложно отображают друг друга. Можно и на третий рефлексивный ранг «запускаться», осознавая тот тип коммуникативного взаимодействия, который программируется и строится через газету, или анализируя, как там вычленяется определенная, отработанная версия какого-либо события. Это означает, что, начиная со второго рефлексивного ранга, третий, четвертый, пятый и т.п. ранги функционируют и движутся в свободном состоянии. Это, кстати, один из важнейших принципов свободной работы разума человека. Человек в этом смысле — не биоробот: он не переходит на третий рефлексивный ранг простым нажатием кнопки, у него происходит некий сложный процесс осознания. А рефлексивный оператор есть не что иное, как способ выражения, четкого представления того типа осознания, который произошел. И наконец, есть пятый рефлексивный ранг, который обладает описанным выше свойством, то есть может быть по порядку и третьим, и четвертым, и пятым. Этот рефлексивный ранг связан с ответом на вопрос: «А для чего я собственно всё это рефлектирую? Я это делаю из каких-то чисто научных побуждений или для того, чтобы начать управлять самой этой коммуникационной, информативной системой в некоторых собственных целях? Или же просто для того, чтобы четко понимать события и разбираться в той информации, которая мне поступает?» Еще одно важное замечание: каждый следующий ранг рефлексии является замыкающим и объемлющим. Система рефлексивных рангов обозначается по типу «матрешечных схем». Есть некоторая ситуация или событие. И есть первый рефлексивный ранг, второй, третий и т.д. И каждый следующий рефлексивный ранг более высокого уровня оказывается объемлющим по отношению к предыдущему. А это означает, что всякая объемлющая рефлексия, поскольку является замыкающей (то есть полнота понимания задается последним уровнем, и человек говорит: «Самое последнее, что я понял, есть это». И это последнее, что он понял, и означает сборку его сознания до некоторой конечной формулы), дает как бы настройку для регулирования всех остальных предыдущих рангов. И когда человек забывает о предыдущих рефлексивных рангах, то за счет вопроса: "А, собственно, для чего я всё это делаю?», он обеспечивает перенастройку всех предыдущих рефлексивных рангов. стр. 161 То есть начинает понимать, как устроена коммуникация, выделяется определенная версия и т.д. Человек на пятом рефлексивном ранге в той версии, которую я сейчас показываю, осознает, с какой позиции и исходя из какого разреза им было получено всё предшествующее рефлексивное знание. То есть его сознание сработало. Но в то же время до пятого рефлексивного ранга он просто не знал, из какой позиции он это всё выделяет. Ему казалось, что так и есть на самом деле, а получается, что его собственные определенные цели выявляются только из определенной деятель- ностной позиции, которую он жестко занимает. В этом плане газетные тексты пяти рефлексивных рангов я у нас не встречал, хотя они существуют. В таком ключе написаны некоторые доклады ЦРУ, которые мне удалось почитать. X.X.: Какого уровня рефлексии требует построение теории? Ю.В.: Приходится различать различного типа теории. С этой точки зрения, научная теория (на примере Рассела, который я приводил) строится на уровне первого рефлексивного ранга, а идеология естественных наук вообще делает рефлексию ненужной. Таким образом, теория — это безрефлексивная форма. Хотя существуют логические теории. И есть методологические теории. С этой точки зрения, интересна работа Вадима Марковича Розина, где он анализирует тексты Евклида и выделяет там до трех рефлексивных рангов, в которых сам тип перехода, связи и собственно характер рефлектирования очень четко определяются и осознаются. Кроме того, существуют философские теории, типичным образцом которых является немецкая классика и ее последующие модификации (например, разные люди говорят по-разному, распад или развитие философской формы). Есть тексты Шопенгауэра, рефлексивные относительно немецкой классики, где показано, что философские теории имеют, по крайней мере, четыре уровня рефлексии. В своих первых работах Лефевр выразил очень интересную мысль: «Если правильно использовать схематизм, если строить описание рефлексивных операторов, то можно просто строить рефлексивные исчисления бесконечных уровней». Даже если использовать элементарный числовой ряд, то используя числовой (математический) язык (двигая рефлексию по этому числовому ряду), можно совершенно свободно доходить до четырех-пяти рефлексивных уровней. Проблема заключается в том, что работа с рефлексивными уровнями выглядит какой-то сумасшедшей и бессмысленной, если не опирается ни на какой язык, ни на какую символическую (схематическую) форму. А как только находится такая грань, то оказывается, что со всем этим можно очень профессионально работать. Результаты философских и теологических дискуссий, труды спорящих критических сторон любого типа, в том числе и конфессиональных, показывают, что сама рефлексия не имеет предела. Когда в этом смысле нам приходится говорить о рефлексии, это есть оружие. И с этой точки зрения, если человек, который стоит на той же самой стр. 162 этической теории, на которой стоите и вы, и у него более сильное оружие, сложно понять, как здесь можно убрать или закрыть другие рефлексивные методы. Всё это можно снять только одним образом — ими овладев, другого пути я не вижу. И кроме того, я хочу подчеркнуть, что всё человечество давно этим пользуется. И в этом смысле, те средства массовой информации, которыми мы питаемся, то, что идет по всяким каналам, причем очень часто люди, которые запускают всё это в канал, в том числе и на телевидении, не очень-то понимают, что они программируют, как, зачем, какие будут последствия. Я стою на той позиции, что нужна новая этика. В этом смысле, все критические силы XIX века не работают, потому что в XX веке возникла, а в XXI веке уже широко практикуется технология осознанного управления человеческим поведением в массовых масштабах. И чтобы противостоять этому управлению, быть свободными или хотя бы понимать, как нами пытаются управлять, я считаю, одной этикой здесь просто не справиться. То есть вы можете интуитивно почувствовать, что вами управляют, как-то манипулируют, но чтобы с этим всем справиться, нужна рефлексия. Во всех управленческих системах применяются два-три уровня рефлексии, если не больше (тут еще надо с этим разбираться). Это в какой-то мере связано с идеей развития, но есть и ситуация, связанная с тем, в какой тип отношения, введенного предшествующей фигурой содержания, вступает следующая фигура, то есть такое рефлексивное заимствование отношения обязательно есть. А дальше начинается известная гегелевская процедура снятия. Но тут возникает интересный момент. Есть классическая, известная из марксизма схема: Фихте проотрицал Канта, Шеллинг — Фихте, а Гегель проотрицал Шеллинга. Но я на такой позиции не стою, потому что есть работа трансцендентального идеализма фихтевской школы, которая показывает, что Гегель поздних работ Фихте просто не знал, и поэтому его «снять» не мог, потому что исключительно относился только к первым вариантам «Наукоучения...». И здесь возникает очень интересное поле рефлексивных отношений, поскольку есть такой хрестоматийный взгляд, которого придерживаются, скажем, гегельянцы (до сих пор основная сила советской философии, потому что это направление шло в русле основной марксистской трассы). А если разбираться в корнях, то очень сложно сказать, было ли шеллинговское снятие Фихте. И есть весьма интересные письма Фихте Шеллингу, в которых он называет идею объективного тождества Шеллинга «Полифемом без одного глаза». У Шеллинга этих функций просто нет, хотя момент рефлексивного отношения к предшественникам обязательно присутствует. Итак, я фактически проранжировал сквозной тип движения содержания. Здесь возникает некоторая непрерывность за счет того, что движется содержание. И на каждом следующем уровне предшествующий тип содержания получает следующий тип проработки и отношения. При этом очень важно, что не исчезает исходная ситуация. То есть остается первая ситуация, относительно которой строится первое вычленение того, что в ней происходило. Это важно, поскольку если си- стр. 163 туация исчезает, то начинается уже не рефлексия, а некоторое мифосознание. Для того, чтобы строилась рефлексивная система, необходимо сохранение некоторой исходной ситуации, относительно которой начинает вводиться рефлексивное разделение. Поэтому в каждом следующем рефлексивном ранге удерживается предшествующий рефлексивный ранг, и предшествующий слой превращается в содержание для следующей рефлексивной формы. Он там впервые вычленяется и превращается в предмет работы. Дальше возникает ряд моментов, в том числе и тех, на которые мы раньше не обращали внимания. С одной стороны, они чисто теоретические, а с другой — как-то связаны с практическим контекстом. Во-первых: в какой мере рефлексивная функция как таковая может быть изолирована и отделена от других функций, которые столь же необходимы в контекстах, где описывается и анализируется рефлексия? Оказывается, что в рефлексивных конфликтах Лефевра или в тех взаимодействиях читателя с автором через газету (о чем мы уже говорили) важнейшими процессами, которые не учитываются и которых в этом поле как бы нет, являются коммуникация и понимание, имеющие совершенно другую логику, отличную от логики рефлексии. И с этой точки зрения понятно, что то, как Лефевр обсуждал рефлексию, есть своеобразное представление, внутри которого не вычленены и не отделены процессы рефлексии и понимания, поскольку у них своя определенная логика и особые принципы работы с ними. Это достаточно важный момент. Оказывается, что надо всё время анализировать и обсуждать не только то, как развертывается рефлексия, но и то, по каким законам и принципам строится сам процесс коммуникации и понимания. И если взять исходную работу Лефевра, то сложно понять, описывает ли он тип конфликта, рефлексию или взаимопонимание, где человек, находящийся в поле конфликта, должен понимать другую действующую сторону, прочитывать или понимать ее намерения и восстанавливать для себя смысл самой ситуации взаимодействия, в которой находится. И все эти функции принадлежат не столько рефлексии, связанной с осознанием того, что, собственно, я делаю, сколько с восстановлением самой коммуникативной ситуации, в которой нахожусь. Как только мы фиксируем, что сюда проникли процессы другого типа, в частности, процессы коммуникации и понимания, то исходная модель конфликтующих структур, которая, с точки зрения Лефевра, предназначена прежде всего для анализа рефлексии, оказывается не совсем верной, поскольку не учитывает целый пласт совершенно других процессов. Рефлексия является как бы метафункцией, поскольку она есть та функция, с помощью которой создаются все другие функции, в том числе и сама рефлексия. Но то же самое делает и понимание как своеобразная системно фундаментальная функция. Ведь для того, чтобы описывать функцию, нужно ее понимать. И в этом смысле понимание сущностно пронизывает все другие функции мышления. Очень четкой является постановка вопроса об отношениях функций рефлексии и понимания с точки зрения старой проблемы рефлексии, стр. 164 поставленной Лефевром, потому что здесь вычленяется еще целый класс промежуточных функций. После того, как мы зафиксировали разницу между пониманием и рефлексией, то оказывается, что за этим противопоставлением лежит еще гигантский класс промежуточных функций: рефлексивное понимание, понимающая рефлексия, рефлексивное мышление, понимающее мышление и т.п. Все эти функции имеют свой способ обращения, свой класс и свое устройство, куда входит и работа по организации пропаганды. Они определяются тем, как проработан этот класс функций, потому что если в каналы понимания запускается какой-то посторонний «вирус», то не будет никаких рефлексий, а работа сознания пойдет вслед за движением этих помех и шумов. Вот здесь и возникает некоторый класс отдельных процессов. Другими словами, там, где Лефевр увидел один процесс рефлексии, обнаруживается гигантский класс процессов, которые, во-первых, должны быть различены друг от друга, а затем стать предметом некоторой последовательной логической проработки. Теперь я делаю следующий шаг. Как только появляется понимание, что кроме рефлексии есть еще какой-то процесс, мешающий выявлению рефлексии и четкому ее отделению, возникает вопрос: что это за процесс, как его выделять и где рефлектировать? И, собственно, вслед за этим наступает новый этап анализа, поскольку оказывается, что процессы понимания прежде всего вычленяются в процессах коммуникации. Понимание, каким мы его знаем, — это понимание текста. И с этой точки зрения, процесс понимания текста никакого отношения к рефлексии не имеет. А с другой стороны, он является условием того, что вообще нечто в ситуации как таковой возникает. И здесь появляется несколько важных разъяснений. Оказывается, сам текст — понятие функциональное. С одной стороны, есть действительно написанный текст (книга или проговоренный текст). Но в функции текста могут выступать и выразительные движения, язык жестов, мимика и т.п. У текста есть такая особенность (и об этом говорит Шпет), такое очень интересное образование, с точки зрения устройства понимания, что приходится всё время различать текст сказывающего и понимающего. Это не тождественные тексты. Тот текст, который проговариваю я, то, как я его осознаю, и тот текст, который понимаете вы, когда меня слушаете, — принципиально разные, поскольку они включены в совершенно разные структуры деятельности и ситуации. И этот очень интересный факт, кстати, наблюдается при работе с магнитофоном. Тот, кто переписывал на магнитофон свои собственные тексты или тексты других лиц, знает о том удивительном явлении, когда при переписке текста восстанавливается совершенно иная смысловая структура. Оказывается, что граница понимания, которую он схватывал, когда слушал этот текст (или когда говорящий переписывал текст), и есть то совершенно особое чувство удивления, определяющее устройство той содержательной структуры, которая восстанавливается при переписке. При этом, по моим подсчетам, 65— 70% смыслового содержания теряется. Если, скажем, взять текст, который был произнесен оратором с трибуны, записать на пленку стр. 165 и затем раздать его в таком виде для переписки или редакции людям, которые сидели в зале и его слушали, то у них на этот, казалось бы, одинаковый проговоренный текст, возникают совершенно разные реакции. Потому что смысловые единицы текста при помещении их в другую форму трансляции совсем по-другому структурируются, и выделяется совершенно иное содержание. Второй момент связан с тем, что, по всей видимости, кроме понимания текста существует еще некоторое понимание схватывания основной ситуации, которая отличается от понимания текста как такового. Это особый класс процессов понимания, связанный с восстановлением и схватыванием самого смысла ситуации. Когда мы слушаем некоторые тексты или обсуждаем ситуации, то помимо самой текстовой структуры каким-то образом еще восстанавливаем и понимаем ситуацию (ее на схемах обозначают таким полукругом). Причем существует большой опыт ОДИ, когда происходит такой эффект «взрывного» понимания: в какой-то момент содержание и смысл осуществляемой работы вообще как-то сразу восстанавливаются, но не за счет понимания текста. Попробуем, например, понять и восстановить, что люди делают в системе радиовещания, на радиостанциях. Про это они нам долго рассказывают, делают доклады, как правило, изложенные в химико-технологической терминологии. И заранее нас предупреждают, что непонятно, зачем нас сюда начальство пригласило, ведь надо знать специфику, тонкости дела и пр. В общем, идет жаргонный разговор. Но вдруг в какой-то момент происходит удивительная вещь: нам становится понятно, что эти люди делают (какие они преследуют цели, какие у них мотивы, зачем ходят на работу и т.д.). Здесь действует принцип знаменитого дипломата эпохи Наполеона Талейрана: «Людям даны слова, чтобы скрывать свои мысли». Значит, всё это начинает восстанавливаться для нашего сознания не только с помощью текста, который передается. И есть другой опыт. Те, кто имеют опыт общения на иностранном языке (во всяком случае, для меня это всегда было достаточно острым переживанием, когда знаешь три языка, один — хуже, другой — лучше), знают, что при вхождении в языковую среду, когда в какой-то момент начинает четко выступать понимание того, как у вас движется сознание, вдруг становится понятно, что понимание строится на каком-то совсем другом механизме, чем прямое транскрибирование текста (когда вычленяются какие-то отдельные единицы, восстанавливаются значения), то есть осуществляется не логико-математическая, а какая-то сложносмысловая работа. Когда мы начинаем обсуждать, как устроен коммуникативный акт, какая в нем осуществляется работа, фактически попадаем в следующую ситуацию: есть два коммуниканта. Один коммуникант находится в одной ситуации, другой — в совершенно иной. Единственным посредником между этими двумя ситуациями является текст. И в том случае, когда этого текста достаточно, происходит восстановление ситуации контекста, из которого говорит первый коммуникант, ника стр. 166 ких вопросов и проблем не возникает. Но очень часто в силу каких-то, пока не понятных причин, текст не понимается, и восстановить по этому тексту, собственно, ту ситуацию и что хотел сказать коммуникант не удается. (То есть я начинаю двигаться от обратного. До этого я рассказывал, как устроено понимание. Но есть обратная сторона — непонимание, когда текст не срабатывает.) Возникает естественный вопрос: что в таких ситуациях делать? И появляется совершенно особая позиция языковеда, который начинает действовать так: анализируя саму эту ситуацию в целом, восстанавливая контекст, ситуацию первого участника коммуникации, которая не была восстановлена и не была понята вторым, а также текст, который должен был передаваться в этом контексте, он начинает обсуждать вопрос о соответствии текста той ситуации и тому контексту, который должен был быть выражен и передан с помощью этого текста. И осуществляя подобную работу, языковед начинает вводить совершенно особые конструкции, или структуру, с помощью которых начинает оформлять и жестко фиксировать смысловые единицы, выражающие в тексте данную ситуацию или контекст. То есть он начинает создавать особые конструкции, посредством которых эти характеристики ситуации и то, что хотят сказать коммуниканты, могут быть зафиксированы. И собственно эти конструкции, с точки зрения Г.П. Щедровицкого, предложившего эту идею, получают название «нормативных значений». И с этой точки зрения, значению под такого типа нормативной конструкцией противостоит смысл, который и выступает в определенной структуре, или связке, процессов понимания. И получается следующий интересный феномен: в тех случаях, когда к смыслу излагаемого удается прорваться, то это можно сделать не за счет отношения к жестко фиксированным и четко обозначенным конструкциям значения, специально вводимым языковедами, где определенными знаками устанавливается жестко фиксированный и нормативно отработанный смысл, а за счет того, что происходит прорыв к смыслу как к определенному схватыванию конфигурации процессов понимания. Система значений, выделяемая лингвистами, принадлежит сфере культуры, а схватываемая структура смысла — системе ситуаций. За счет введения этих различений и возникает некая идея о том, как строится процесс коммуникации. С одной стороны, процесс коммуникации происходит в ситуациях передачи какого-то текста, но с другой стороны, за этим текстом стоят жесткие конструкции значений, принадлежащих пространству культуры. Таким образом, сама смысловая структура, полученная в процессе коммуникации, может быть противопоставлена и отнесена к конструкциям значений. С этой позиции ясно, что человек, попав в ситуацию коммуникации, вынужден ориентироваться и на отработанную систему значений, и на понимание ситуации по смыслу. При этом необходимо признать, что, по всей видимости, понимание в чистом виде возможно за счет исключительно системных решений, а создаваемая система значений есть не что иное, как сконструированные формы подстраховки спонтанно возникающего смыслового понимания ситуации. С этой точки зрения, такого типа стр. 167 различением смысла и значения вводится совершенно особое понимание самого этапа разделения. Оказывается, что конструкция значений, во-первых, создается в процессе специальной работы языковедов, а во- вторых, есть совсем другой момент, который обсуждал Павел Флоренский, связанный с прозрением сквозь художественную действительность некоторых основных наборов значащих художественных форм и образов, определяющих сознание людей данной эпохи. В этом смысле очень интересны комментарии Шифферсом работ художника Эрнста Неизвестного, где появился совершенно особый символ, которого не было во всем традиционном искусстве, — распятая на кресте Семья. Шифферс говорит, что Эрнст Неизвестный, не имея никакой особой информации, фактически раскрыл значимость тайны убийства Царской Семьи для России. С его точки зрения, Эрнст Неизвестный осуществил такое прозрение, вылепил такой образ — символ распятой Семьи — который является для него важнейшей культовой конституентой вообще всего устройства сознания. И за этим культом стоит и критика церкви, которая до сих пор не признала значимости этого события, и того, что произошло потом с церковью, когда Николай II отрекся, а они собрали Собор. Почему, кстати, часть людей, которые являются православными, не признают нашу русскую православную церковь? Потому что она построена, фактически, на признании отречения царя, и страшится вскрыть этот пласт, который вообще не ассимилирован в общественном сознании. Одна из задач художника состоит в том, чтобы в символической форме высветить некоторый такой пласт жизни, который всем собравшимся обществом вообще не ассимилирован и требует определенного отношения. Разного — от болезненных ассоциаций до прямых. Вот эта трактовка Шифферса, на мой взгляд, соответствует моему пониманию функций искусства. Искусство — не украшательство, а высвечивание через понимание такого пласта проблем, к которому пока еще нет должного общественного отношения. Есть еще один интересный сюжет, который обсуждал французский поэт Бодлер в своем кружке: почему Мольер в своем творчестве начал ставить знак равенства между прекрасным и безобразным? С моей точки зрения, Бодлер выделил там один очень важный момент, что вытаскивание на свет принципиально нового, того, что не ассимилировано совестью, массовым пониманием, вызывает вообще-то страх или какое-то другое тяжкое переживание. И в рамках этого переживания прекрасное и безобразное как бы приравниваются, поскольку это не что иное, как предельная форма отношения. Поэтому для меня функция искусства есть «выхватывание» через понимание каких-то таких пластов, которые не ассимилированы другими формами общественного сознания — философской, обществоведческой, историко-религиозной и т.д. Теперь касательно вот этой схемы, которая прошла апробацию в контексте терминологической работы. Было разработано несколько, на мой взгляд, любопытных схем, которые позволяли понять ряд важных и тонких моментов. Во всем мире, в том числе и у нас, существу стр. 168 ет специальная система терминологической службы. У нас она работает очень плохо, но вообще все подобного рода службы, как эпистемические, которые должны следить за созданием всевозможных словарей, введением новых терминов и т.п., то есть за развитием научного лексикона, — важнейшая система развития науки. Дефект мысли связан с тем, что из языка просто вырезан целый пласт значений. В этом смысле, совершенно ясно, что развитие мышления определяется богатством, проработанностью, систематизацией и энциклопедическими проработками всей совокупности терминов. В чем назначение терминологической службы? Представим, что некий автор создает какую-то сложную философскую или научную систему. И дальше он эту систему выражает в определенном наборе текстов, которые адресует всей научной и читающей публике. Поэтому должна существовать специальная терминологическая служба, которая анализирует, в какой мере то введенное новое содержание правомерно (или неправомерно) выражено во введенной новой системе совершенно особых терминов и значений. Иначе автор элементарно может начать «выпендриваться» и не взирая на то, что есть отработанный набор терминов и понятий, адекватных и четко схватывающих содержание его работы, создает некоторый новый набор слов и терминов, вообще не уместный для обсуждения данного типа содержания. Поэтому задача терминологиста — дать ответ на вопрос: в какой мере вбрасываемое новое содержание адекватно выражено в том наборе терминов, которые образуют его текст? В какой-то мере терминологист осуществляет работу, сходную с той работой языковеда, о которой я выше говорил, потому что ему сначала надо понять автора по смыслу дела (исходя из ситуации, в которой находится автор, из содержания его произведения) и сопоставить с тем набором значений, которые использовал автор для выражения своего невероятно ценного и удивительного содержания. Но это только самый первый, исходный момент. А дальше всё идет значительно сложнее, потому что нужно знать, как восстановить тот самый смысл дела. Можно ведь просто ограничиться формальной организацией, формальным обустройством авторского текста: автор написал «талмуд», его пролистали по заголовкам, посмотрели в предисловии, что он хотел сказать, и приблизительно составили себе представление о том, что автор хотел сказать, в каких словах это надо выражать. И под этот набор слов весь талант автора должен быть причесан и разобран. Но может получиться так, что дело совершенно не в том, в каких словах всё это автор выразил, а в том, что он не сумел найденное и нащупанное им содержание и смысл, который он обнаружил, создавая систему, адекватно выразить в словах. стр. 169
<< | >>
Источник: Громыко Ю.В.. Мыследеятельность: курс лекций. В 3-х кн.: Кн. 2. Введение в методологию.. 2005

Еще по теме Лекция 5. АНАЛИЗ РЕФЛЕКСИВНЫХ РАНГОВ. ПОНИМАНИЕ И РЕФЛЕКСИЯ:

  1. ВВЕДЕНИЕ
  2. Лекция 2. ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ КАК ПРЕДЕЛЬНОЙ ОНТОЛОГИИ
  3. Лекция 3. РЕФЛЕКСИЯ КАК ПРОЦЕСС РАЗВЕРТЫВАНИЯ САМИХ СТРУКТУР ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
  4. Лекция 4. РАЗЛИЧНЫЕ МОДЕЛИ РЕФЛЕКСИИ.РЕФЛЕКСИЯ КАК ТВОРЧЕСТВО
  5. Лекция 5. АНАЛИЗ РЕФЛЕКСИВНЫХ РАНГОВ. ПОНИМАНИЕ И РЕФЛЕКСИЯ
  6. КОНЕЦ И НАЧАЛО (Бытие Хайдеггера)
- Коучинг - Методики преподавания - Андрагогика - Внеучебная деятельность - Военная психология - Воспитательный процесс - Деловое общение - Детский аутизм - Детско-родительские отношения - Дошкольная педагогика - Зоопсихология - История психологии - Клиническая психология - Коррекционная педагогика - Логопедия - Медиапсихология‎ - Методология современного образовательного процесса - Начальное образование - Нейро-лингвистическое программирование (НЛП) - Образование, воспитание и развитие детей - Олигофренопедагогика - Олигофренопсихология - Организационное поведение - Основы исследовательской деятельности - Основы педагогики - Основы педагогического мастерства - Основы психологии - Парапсихология - Педагогика - Педагогика высшей школы - Педагогическая психология - Политическая психология‎ - Практическая психология - Пренатальная и перинатальная педагогика - Психологическая диагностика - Психологическая коррекция - Психологические тренинги - Психологическое исследование личности - Психологическое консультирование - Психология влияния и манипулирования - Психология девиантного поведения - Психология общения - Психология труда - Психотерапия - Работа с родителями - Самосовершенствование - Системы образования - Современные образовательные технологии - Социальная психология - Социальная работа - Специальная педагогика - Специальная психология - Сравнительная педагогика - Теория и методика профессионального образования - Технология социальной работы - Трансперсональная психология - Философия образования - Экологическая психология - Экстремальная психология - Этническая психология -