<<
>>

Академическое сообщество как антропологическая проблема

Возможность и, что особенно важно, необходимость антропологического взгляда на антропологию как научную дисциплину, социально и культурно обусловленную практику, в отечественной науке практически еще не осознана.

Между тем в работах наших зарубежных коллег подобный подход разрабатывается с конца 1960-х гг. Происхождение и развитие этого подхода связано с рядом разных, хотя и близких генеалогических цепочек. Одна из них выражалась в том, что историографическая рефлексия и попытки взглянуть на сообщество антропологов как на своего рода сообщество «дикарей» присутствовали в дисциплине с давних времен. Эти попытки, однако, были разрозненными вплоть до последней четверти XX в., когда новые течения в антропологии, такие как «интерпретативная антропология», подняли интерес к связке между научным творчеством антрополога и тем полевым контекстом, который остается скрытым за рамками его научного труда. Подробный обзор разработок антропологического взгляда на антропологию как научную дисциплину, проделанных нашими зарубежными коллегами в эти годы, можно обнаружить в статьях (Peirano 1998) и в диссертации М. Пейрано «Антропология антропологии: бразильский случай» (Peirano 1981). Этот подход анализируется также в исследованиях 1970-х гг. по истории антропологии, в частности, в работе А. Хэллоуэлл «История антропологии как антропологическая проблема». Но и в наши дни остается по-прежнему актуальной задача, говоря словами Р. Онгера, сделать «антропологическую мысль предметом этнографического описания и этнологического понимания» [Aunger 1995].

Следует также отметить особый подход П.С. Сангрена, который он сформулировал в комментариях к статье Онгера при ее обсуждении в «Current Anthropology». П.С. Сангрен предложил перейти от анализа метода как части индивидуальной исследовательской практики к видению его в контексте существования «воображаемого сообщества» социальных исследователей; рассматривать исследовательскую практику как коллективный процесс, протекающий среди этнографов и их информантов, т.

е. как особого рода социальное взаимодействие. В таком случае, по мнению исследователя, нельзя обойти вопрос о культурной обусловленности этого взаимодействия, которую можно рассматривать с точки зрения влияния как национальных традиций, так и традиций воображаемого профессионального (транснационального) сообщества социальных исследователей (в рамках которого, конечно, можно увидеть и специфику национальных академических традиций и школ). Само академическое сообщество при этом рассматривается как folk - «народ» или культурная среда, объединяемая не только общим знанием, дискурсом, но и разделяемыми повседневными практиками, передающимися как традиция, в значительной мере на неформальном уровне, в ходе повседневных взаимодействий [Aunger 1995; Sangren 2007].

М. Пейрано подчеркивает, что западные антропологи уже в 1970-е гг. начали рассматривать академические институты или дисциплины (включая их собственную) как экзотические племена, с ритуалами, традициями и собственными верованиями. В частности, и практика «поля» все чаще воспринималась ими как исторически, социально и культурно обусловленный феномен, пространственная практика антропологии, базирующаяся на различении между «домом» исследователя и «внеположенным местом открытий», центром и периферией, метрополией и колониальными (или колонизируемыми) территориями [Peirano 1981].

Российская исследовательница Т.Б. Щепанская добавляет в этот ряд оппозиций противопоставление академического дискурса, который представлен исследователем, и «фольклорного» (мифологического, наивного ит. п.) дискурса изучаемой среды. Эта последняя оппозиция так же, как и предыдущие, по ее мнению, включает в себя компонент иерархических отношений, асимметрию власти - поскольку знание, имеющее статус фольклорного (мифологического и т. д.), чтобы быть включенным в рамки академических обсуждений, т. е. приобрести, собственно, статус знания в мире, к которому принадлежит исследователь, должно пройти еще этап теоретической обработки - перевода в академический дискурс.

Т.Б. Щепанская считает, что «эту процедуру осуществляет тот, кто владеет последним - т. е. исследователь, член академического сообщества, который тем самым получает право интерпретации полученного в поле местного знания - власть интерпретатора. До прохождения этой процедуры местное (“фольклорное”) знание имеет в академическом контексте ограниченный статус “полевого (или даже “сырого”) материала”, т. е. неполного знания» [Щепанская 2008 : 102].

Одним из первых, кто сделал предметом антропологического изучения процесс производства научного знания в повседневной деятельности своих предшественников - классиков антропологии, был выдающийся американский этнограф Клиффорд Гирц [Geertz 1973; 1983; 1988]. Он известен как создатель «интерпретативной антропологии», сосредоточенной на интерпретации символов, придающих смысл и упорядоченность человеческой жизни. Гирц отверг позицию, господствующую в науке еще с эпохи Просвещения, утверждающую, что многообразие различий в человеческом мире лишь затемняет то универсальное и подлинное, что есть во всех людях. Огромная практика полевых исследований культур народов Явы, Марокко, Бали позволила ему оттолкнуться от идей Т. Парсонса, рассматривавшего культуру как производное от социального действия. Именно Клиффорд Гирц обратил особое внимание на тот факт, что субъект и его деятельность в обществе в разных культурах приобретает различные вариативные черты. В результате оригинальность научной позиции Гирца выразилась в том, что «...многообразие обычаев во времени и пространстве - не просто вопрос костюма и сценических декораций, но свидетельство того, что человечество столь же разнообразно в своей сущности, как и в своих внешних проявлениях». Опираясь на историю, психологию, философию и литературную критику, Клиффорд Гирц анализировал и декодировал значение ритуалов, произведений искусства, религиозных систем, институций и других ‘символов’. Основные теоретические выводы Клиффорда Гирца опубликованы в его двух книгах: “Интерпретация культуры” (1973) и “Локальное знание” (1983).

В первую из них вошли две самые знаменитые работы Гирца: “Насыщенное описание” и “Глубокая игра: заметки о петушиных боях у балийцев”». Книга «Локальное знание» содержит еще несколько статей по интерпретативной антропологии.

Клиффорда Гирца и его единомышленников интересовали процедуры интерпретаций, скрытые нерефлексированные механизмы социальной коммуникации между учеными. Им было важно отреф- лексировать этот многоэтапный процесс селекции материала, чтобы приблизиться к пониманию логики его участников. Отправной точкой этого подхода стало понятие смысла культурных репрезентаций. Ученый утверждал, что все антропологические работы были и остаются интерпретациями интерпретаций. Он исходил из того, что исследователь-этнограф в процессе работы сначала преобразует сложный опыт полевого наблюдения в своих записях, а затем вновь интерпретирует их, пропуская через сито аналитических методов и теории. Интерпретативная наука делает понятным то, что кроется под «непонятными» в силу своей необычности для человека, не принадлежащего данной культуре, явлениями. Если же установлено понимание между представителями разных культур, становится возможным общение между ними. Согласно приверженцам интерпрета- ционизма, цель этнографии - интерпретация, «насыщенное» описание культуры как системы смыслов, цель антропологии - диалогическое расширение человеческого дискурса.

Вопрос о том, как повседневность, окружающая антрополога, формирует его научный багаж, с подачи сторонников «интерпретативной антропологии» в конце XX в. прочно вошел в западные антропологические дискуссии, со временем развившись в более объемный вопрос о том, что формирует академическую жизнь как самостоятельную структуру. В результате именно интерпретативная антропология Клиффорда Гирца стала важной генеалогической составляющей рассматриваемого нами научного подхода. Весьма существенную роль при этом сыграл тот факт, что возникновение подобного подхода в социально-культурной антропологии в значительной степени совпало с «антропологическим поворотом» в целом в социальных науках 1970-х гг.

Неслучайно, наиболее известным методологом, изучавшим процесс производства научного знания в повседневной деятельности ученых, считается Г. Гарфинкель - основатель этноме- тодологии, превративший методы этнографии в общую методологию социальных наук.

Между тем развитие обсуждаемого подхода параллельно шло и по другим генеалогиям. Так, в активно развивавшемся в последнее десятилетие XX в. направлении «STS» («Science & Technology Studies») наиболее серьезное внимание привлек вопрос о том, как структуры жизни ученого, опосредованные лабораторией, влияют на сам научный продукт, выходящий из лаборатории. Известные исследователи - Б. Латур, С. Вулгар, К. Кнорр-Цетина, Ш. Трэвик, X. Гастерсон и другие наиболее яркие представители направления «STS» - обра тили свое внимание на субкультуру современных научных сообществ, рассматривая как культурно изолированное сообщество людей и изучая не результаты их деятельности, а процесс повседневной работы в лаборатории. Само академическое сообщество воспринималось в этом случае как «народ» или культурная среда, объединяемая не только общим знанием, дискурсом, но и разделяемыми повседневными практиками, передающимися как традиция, в значительной мере на неформальном уровне, в ходе повседневных взаимодействий. При этом исследователь, не являясь специалистом в той области науки, которую он (или она) изучает тем не менее оставлял за собой право на конечные репрезентации деятельности ученых на основе «особого» метода понимания того, что они делают. Известно, что одной из первых целую серию эмпирических исследований в этом направлении провела К. Кнорр-Цетина, обобщив их в своем труде «Производство знания: эссе о конструктивистской и контекстуальной природе науки» [Knorr-Cetina 1981].

Однако наибольший резонанс в научной среде получила книга французского антрополога Бруно Латура и английского социолога Стива Вулгара «Жизнь лаборатории» (1979), написанная по результатам исследования деятельности биохимической лаборатории в Калифорнии, в которой они с позиций социального конструктивизма показали, как упорядочивается несистематизированное знание.

Ла- тур и Вулгар провели в 1975-1977 гг. конкретно-эмпирическое исследование лабораторной жизни, изучение «жизнедеятельности племени ученых» методами этнографии. Основываясь на теоретических принципах этнометодологии, сформулированных Кнорр-Цетиной, они видели свою задачу в том, чтобы показать «идиосинкратический, локальный, гетерогенный, контекстуальный и многоликий характер научной практики» [Latour, Woolgar 1979]. Они поставили перед собой цель проанализировать процессы, с помощью которых ученые придают определенный смысл своим экспериментальным данным; выявить последовательность тех значений, которые принимаются в ходе дискуссий членами лаборатории; и в конечном итоге раскрыть механизмы конструирования семиотических структур науки. На основе методики «включенного наблюдения» был зафиксирован каждый шаг исследовательской работы в этой лаборатории, а затем «полевые записи» были дополнены анализом всех видов научной литературы, писем сотрудников, их дискуссий, интервью. Главная задача исследователей состояла в том, чтобы понять действия ученого, когда он пытается создать «порядок из хаоса» и перейти от формулирования гипотезы относительно смысла своих экспериментальных данных к ее обсуждению внутри лаборатории, в результате чего эта гипотеза претерпевает последовательные трансформации, и, на конец, - к всеобщему признанию данного утверждения в качестве «объективного» факта [Latour, Woolgar 1979]. Исследования представителей направления «Science & Technology Studies» стали второй важной составляющей в разработке обсуждаемого научного подхода.

И, наконец, третья генеалогическая цепочка: в разработке антропологии академических сообществ важную роль сыграли лингвисты, литературные критики, литературоведы и прежде всего Стэнли Фиш [Fish 1980]. Особо пристальное внимание они уделяли тексту, полагая, что его интерпретация во многом зависит от личного субъективного опыта читателя. Причем, это не абстрактный опыт, поскольку каждый человек является членом определенного сообщества, сам язык которого уже создает своеобразные рамки понимания действительности. Более того, как полагает С.В. Соколовский: «Наверное, не станет преувеличением утверждение, что с критики манеры или стиля письма научной прозы начался и весь рефлексивный или интерпретативный поворот в антропологии. Иногда в этой связи говорят и о лингвистическом повороте социальных наук в целом, имея в виду прежде всего заимствованную из лингвистики и семиотики новую концепцию значения и знака, вызревавшие еще в семиотике 1930-х гг. в работах Ч.У. Морриса, вдохновленного идеями Ч.С. Пирса, и развитые впоследствии Дж. Остином, Дж.Р. Серлом, 3. Венд- лером, П.Ф. Стросоном, П. Грайсом и др.» [Соколовский 2010 : 29]. Подобный подход в значительной степени формировался в контексте литературного критицизма. Именно в литературной критике этих лет была развита впечатляющая по остроте мысли программа анализа связки «текст/контекст», т. е. связи между продуктом писателя (парадигмами его мышления) и условиями его работы (парадигмами его ежедневной жизни).

Постмодернистская парадигма, захватившая поначалу господствующие позиции в современном литературоведении, постепенно распространила свое влияние на все сферы гуманитарного знания. Тем самым она поставила под сомнение «три кита» научной историографии: само понятие исторической реальности, а с ним и собственную идентичность, профессиональный суверенитет исследователя; критерии достоверности источника; наконец, веру в возможности исторического познания и стремление к объективной истине. Было получено необходимое противоядие от редукционизма социологического и психологического, зато заявила о себе его новая форма - сведение опыта к тексту, реальности - к языку, истории - к литературе. Для сторонников «литкрита» академический дискурс представлял интерес и в качестве культурных текстов, и как репрезентация социального знания, и как контекст культурного производства, социального взаимодействия и индивидуального опыта.

К началу 1990-х гг. все три генеалогии, все вышеназванные исследовательские поля во многом совпали, направления их исследований переплелись. В результате научное сообщество получило новые возможности соблюдения важнейшего для науки нормативного требования - осуществлять внешнее наблюдение на каждом из этапов порождения знания. Наблюдение при этом понимается двояко: как историческая и как социальная функции, подразумевающие внимательное отношение не только к структуре научного исследования, но и к социальной истории. В этом случае ученый-наблюдатель наряду с узкодисциплинарной специализацией одновременно выступает и социологом, и историком по отношению к тому корпусу знаний, который он исследует. В наши дни уже стало нормой, что многие западные ученые делают, как ранее уже упоминалось, «антропологическую мысль предметом этнографического описания и этнологического понимания» [Aunger 1995; Sangren 2007]. Основу их исследовательского подхода составляет конструктивистская идеология, которая последовательно реализуется в наблюдении за тем, как ученые конструируют мир природы, и за тем, как сами исследователи конструируют мир научного сообщества. Такой поворот к двойной рефлексии, по мнению наших зарубежных коллег, способен постепенно подготовить переход мировой антропологии на новый уровень развития.

<< | >>
Источник: Э. Гучинова, Г. Комарова. Антропология социальных перемен. Исследования по социальнокультурной антропологии : сборник ст. - М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 2011

Еще по теме Академическое сообщество как антропологическая проблема:

  1. § 4.Психоанализ и науки о человеке
  2. СУДЬБЫ ЗАПАДНОЙ ФИЛОСОФИИ НА РУБЕЖЕ III ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
  3. Философская мысль в России начала XVIII века: преемственность и перспективы развития
  4. Академическое сообщество как антропологическая проблема
  5. Антропология академической жизни в постсоветском контексте
  6. ИЗ ДЕТСТВА - С ПРИВЕТОМ398 АВТОЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ ЭТЮДЫ
  7. АА.Никишенков ЭДВАРД Э.ЭВАНС-ПРИЧАРД В ИСТОРИИ АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЙ МЫСЛИ
  8. К ПРОБЛЕМЕ СТРЕССА И СТРЕССОУСТОИЧИВОСТИ В ПСИХОЛОГИИ ЧЕЛОВЕКА В ИЗМЕНЯЮЩЕМСЯ МИРЕ
  9. Глава 5 ЧТО ТАКОЕ ЭТНИЧНОСТЬ. ПЕРВОЕ ПРИБЛИЖЕНИЕ
  10. Глава 26 ПРОТИВОРЕЧИЯ И ТРУДНОСТИ ПРОЦЕССА СБОРКИ СОВЕТСКОГО НАРОДА
  11. Революция двойного отрицания
  12. Глава 2. От деструкции сущего к метафизике отсутствия
  13. Библиография
  14. Карл Пирсон
  15. X. Мир глазами антрополога
  16. Разделы антропологии и отношение антропологии к другим наукам о человеке
  17. Введение
  18. 9. МАТ В СИСТЕМЕ КОДОВЫХ ПРАКТИК РОССИЙСКОЙ АРМИИ И ПРОБЛЕМА САМООРГАНИЗАЦИИ АРМЕЙСКОГО СООБЩЕСТВА
  19. 2.3. Типология современной философской публицистики: предметное деление, автор, жанр