<<
>>

1. ЧИТАТЕЛЬСКИЙ УСПЕХ И ПИСАТЕЛЬСКИЕ ОБИДЫ. НЕЧТО ВРОДЕ ВВЕДЕНИЯ

События, воспоследовавшие за выходом в 1933 году «Автобио­графии Элис Би Токлас», не могли не вызвать у автора этой кни­ги, Гертруды Стайн, самых противоречивых чувств. События эти можно в принципе описать одной-единственной фразой: умерен­ный успех у относительно широкой читающей публики.
Однако для Стайн, привычно считавшей себя духовной матерью современной англоязычной (modern) литературы и неоднократно дававшей по­нять, что все остальные «модернисты» — Джеймс Джойс, Вирджи­ния Вулф, Т.С. Элиот2 — едва ли не всеми своими открытиями в области художественной формы прямо или косвенно обязаны ей;

1 Текст впервые был опубликован в журнале Новое литературное ободре­ ние 2002 № 56 (4) С 274-295

2 Не говоря уже о следующем поколении «современных» в составе Эрне­ ста Хемишу«1, Фрэнсиса Ско1га Фипджеральда и прочих

Архаика и современность

461

так вот для Гертруды Стайн этот читательский успех был первым и едва ли не единственным. Она ждала его почти тридцать лет — с тех пор, как дописала в конце 1900-х годов свою первую настоящую книгу, «Три жизни». Умная, амбициозная, наделенная, несмотря на откровенную творческую маргинальность, обостренным соци­альным чувством, она не могла не испытывать серьезного внутрен­него дискомфорта от своей затянувшейся непризнанности. Тради­ционная романтическая мифологема, в силу которой непонятость со стороны современников является едва ли не гарантией гениаль­ности, — кстати, мифологема, с готовностью подхваченная культу­рой нового европейского авангарда, несмотря на весь его показной антиромантизм, — могла быть хороша для создания колоритного внешнего имиджа. Но для внутреннего пользования она никак не годилась, и печатные показания близко знакомых с Гертрудой Стайн в 1910—1930-е годы людей (а также и ее собственные тексты, и в первую очередь «Автобиография») полны самых недвусмыслен­ных свидетельств более чем трепетного отношения Стайн к любой возможности опубликоваться, к любому, даже самому невзыска­тельному, читательскому отклику.

В газетных рецензиях над ее тек­стами чаще всего попросту потешались, а крут тех людей, которые ее действительно читали и пусть не всегда безоговорочно, но при­нимали, ограничивался по большей части профессиональными или полупрофессиональными литераторами, причем тоже далеко не самыми в те времена широко известными.

Итак, во-первых, успех (пусть и не самый шумный) у широко­го читателя был в радость. Рецензенты поменяли тон, посыпались приглашения из американских университетов и прочих культурных центров выступить с публичными лекциями, и можно было если не почивать не лаврах, то уж, по крайней мере, привыкать оценивать на вкус качество лаврушки — как то сделала однажды мадам Ма­тисс в пересказанном Гертрудой Стайн в «Автобиографии» анекдо­те. Однако было еще и во-вторых, ибо Гертруда Стайн с самого на­чала изрядно подпортила себе эту бочку меда. Потому что писалась «Автобиография Элис Би Токлас» фактически на заказ, как созна­тельная уступка вкусам широкой публики, которой дела не было до напряженных творческих поисков «первой леди европейского аван­гарда», но которая уже и в те поры успела полюбить жанр, име­нуемый ныне нон-фикшн, особенно если речь идет о подлинных историях из жизни великих. А уж чего-чего, но этой монеты в за­гашниках у Гертруды Стайн, хозяйки самого престижного и само­го долговечного из парижских литературно-художественных сало­нов первой половины XX века, всегда было хоть отбавляй.

Итак, коварное «во-вторых» не давало забыть о том, что это вовсе не публика раскрыла объятия Гертруде Стайн, а как раз на-

462

В Михаилин. Тропа звериных слов

оборот, самой Гертруде Стайн пришлось готовить то, что придет­ся публике по вкусу. И что значительную часть успеха — если и не весь успех — нужно списать по ведомствам «раскрученного» жан­ра и эксплуатации образов тех великих, о которых Гертруда Стаин много всякого порассказала и за чей счет, выходит, она и пьет те­перь подкисшее винишко славы.

И в самом деле, трудно будет сыскать в истории современной нон-фикшн книгу, в которой с выигрышной во всех отношениях позиции очевидца (а не добросовестного хроникера, что предпола­гало бы невозможность или, по крайней мере, нежелательность субъективных оценок, привычки опускать неудобные детали, а тем более прямой подтасовки фактов) рядовому читателю была бы пре­доставлена возможность познакомиться с таким количеством гени­ев, почти что гениев и просто известных «всему Парижу» пишет, а также с обстоятельствами их личной и творческой жизни в лице жен, любовниц, друзей, бывших друзей, а ныне заклятых врагов, и так далее.

Пикассо, Матисс, Жорж Брак, Пикабиа, Марсель Дю-шан, Тристан Тцара, Хуан Грис, Анри Руссо, Воллар, Липшиц, Гийом Аполлинер, Мари Лорансен, Блез Сандрар, Жан Кокто, Т.С. Элиот, Ситуэллы, Леонард и Вирджиния Вулф, Клайв и Ва­несса Белл, Джайлз Литтон Стрэчи, Эзра Паунд, Шервуд Андерсон, Сильвия Бич, Эрнест Хемингуэй, Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Форд Мэдокс Форд, Ман Рэй, Эрик Сати, Верджил Томпсон и прочая, прочая, прочая.

В отечественной традиции некую убогую параллель «Автобио­графии» представляет собой жеманно-кокетливый «Алмазный мой венец» Валентина Катаева, автор которого тоже был «со всеми зна­ком». Но, во-первых, Москва все-таки не Париж, и большая часть тех, кого так томно маскировал под прозрачными псевдонимами Катаев1, — достояние исключительно отечественной, а никак не мировой культуры. А во-вторых, скандальный имидж Гертруды Стайн ничего общего не имел — хотя бы с точки зрения масштаба и потенциального культурного резонанса — с имиджем автора дет­ского советского бестселлера «Белеет парус одинокий».

Впрочем, помимо «во-первых» и «во-вторых», есть еще и «в-третьих». Ибо, хотя эта книга и была рассчитана на достаточно массового читателя, писалась она не только — а может быть, и не столько — на потребу публике. Но прежде, чем мы выйдем на те пласты текста, которые, возможно, смогут дать нам ключ к дей­ствительным творческим интенциям автора, попробуем пойти от противного, то есть от того, чем эта книга НЕ является. За наибо-

1 А если псевдоним казался ему все же не слишком прозрачным, то он старательно делал «намэки» («он сказал "Быстрицкий", а надо было...»).

Архаика и современность

463

лее удачным сопоставительным материалом для этого далеко хо­дить не нужно, ибо уже давным-давно написана книга, которая именно и мыслилась автором как своего рода дополнение к «Авто­биографии Элис Би Токлас» и одновременно как попытка не то опровержения, не то оправдания. С нее и начнем1.

Почти что тридцать лет спустя после публикации «Автобиогра­фии» обиженный в книге Хемингуэй2 сделал ответный ход, сев за рукопись, увидевшую свет уже после его смерти и озаглавленную «Праздник, который всегда с тобой» (1964).

Гертруда Стайн про­шлась по Хемингуэю в мемуарах из парижской жизни, перемешав его с толпой колоритных знакомых, художников, писателей и му­зыкантов, многим из которых тоже досталось от нее на орехи. Что ж, он тоже так может. Он тоже затасует ее среди множества ярких парижских картинок, и некоторые из этих картинок явно придут­ся ей не по вкусу.

А обижаться ему было на что. Гертруда Стайн с ее острым ана­литическим умом и могучим социальным чутьем всегда умела найти у человека самое больное место и всегда знала, как и когда удоб­нее ударить, и по Хемингуэю она прошлась от души. Для старатель­но возводимого «папой Хэмом» вокруг себя образа ключевыми были три позиции. Во-первых, он был мачо, причем образцовый: герой войны, боксер, спортсмен, охотник на крупную дичь и так далее, и тому подобное. Во-вторых, он был создателем некой ин-теллигентски-мачистской этики, строго прописанной в каждом из его «потерянных» протагонистов — той самой, которую впослед­ствии журналисты и литературоведы окрестили «трагическим» или «стоическим героизмом» и которая через некоторое время (наряду со столь же попсово-подростковыми концептами Эриха Марии Ремарка и ему подобных) во многом задала стереотипную этику героя голливудского боевика3. И в-третьих, он был свежим ориги­нальным писателем, автором уникального «сурового нового стиля», плюс «принцип айсберга» и прочие открытия, ни разу им самим

1 Ни один из текстов, посвященных «Автобиографии Элис Би Токлас», не обходится без сколь-нибудь подробного обсуждения разрыва между Стайн и Хемингуэем, опирающегося прежде всего на два, по-видимому, «параллель­ ных» автобиографических текста. Не стану нарушать сложившейся традиции и я — хотя бы в силу сугубой значимости личности (или, вернее, образа) и твор­ чества Эрнеста Хемингуэя в становлении позднесоветской культурной мифо­ логии.

2 Который всеща отличался завидным умением прощать другим людям обиды, нанесенные им человеком по фамилии Хемингуэй, но вот о малейших обидах, нанесенных Хемингуэю, помнил до самой смерти.

3 «Да, мы убивали людей. Но была работа и работа. И за одну работу мы брались, а за другую нет».

464

В Михаилин Тропа звериных слов

сколь-нибудь внятно не проговоренные, но несомненно «работа­ющие» и несомненно им запатентованные.

Поводом для «наезда» на Хемингуэя Гертруде Стайн послужи­ла черная неблагодарность, которую тот проявил к своему бывше­му литературному наставнику Шервуду Андерсону, оказавшемуся по совместительству другом самой Гертруды. Отчасти это был, оче­видно, и упреждающий удар, ибо манера Хемингуэя разделывать­ся с теми людьми, которым он более всего обязан, уже успела явить себя в полной мере, и Гертруда Стайн имела все основания пола­гать, что следующей на очереди будет именно она1. А оказываться в положении «принимающего пас», да еще от бывшего ученика, она не привыкла.

Итак, первый удар был нацелен в самое больное место. Пове-ствовательница Элис Би Токлас оказывается свидетельницей раз­говора между двумя литературными мэтрами, Гертрудой Стайн и Шервудом Андерсоном, по поводу их общего непутевого детища по имени Эрнест Хемингуэй. И первое, на чем они оба сходятся, так это на том, что Хемингуэй попросту истерик и трус и что весь его мачизм есть не что иное, как защитная окраска, призванная отвлечь внимание публики от этого прискорбного обстоятельства. Вто­рое — это несбыточная мечта о том, чтобы Хемингуэй как-нибудь набрался смелости и рассказал свою истинную историю. Жаль толь­ко, что в его этические идеалы именно такого рода героизм и не укладывается. Ну а о третьей «сильной позиции» великого писате­ля Эрнеста Хемингуэя оба олимпийца могут говорить исключитель­но сквозь благодушный (все ж таки не чужой человечек) снисходи­тельный смех. Литературный первооткрыватель Эрнест Хемингуэй! И в самом деле смешно. Амбициозный беллетрист с чисто журна­листским умением ухватить на лету самое пригодное для прода­жи — вот это было бы куда ближе к истине. Жаль только, что Хе­мингуэй никогда не расскажет не только своей истинной истории, но и истинной истории своего творческого становления.

В своем несколько запоздалом ответе Хемингуэй, переврав для порядка ряд подробностей, обвинил ее саму в том, в чем почувство­вал себя сильнее всего задетым: в недостатке мужества. Во-первых, она лесбиянка (что, впрочем, ни для кого давно уже не было сек­ретом), а во-вторых, она подкаблучница у своей многолетней лю­бовницы и наперсницы Элис Токлас. И самое забавное, что кри­тики в большинстве своем именно здесь и ставят точку в этой

' Тем более что Хемингуэй уже успел потоптаться по ней в тех же самых «Вешних водах», которые были в первую очередь нацелены против Шервуда Андерсона.

Архаика и современность

465

истории1, не задумываясь о том, почему Хемингуэя, у которого было время подумать и которому уже нечего было опасаться со стороны оппонента (Гертруда Стайн умерла еще в 1946 году и от­реагировать должным образом уже, естественно, не могла), доста­ло лишь на нечто вроде «сама дура». Сделанного хлестко и вкусно, явно выношенного и выстраданного, но все-таки — «сама дура». И почему он ничего не ответил на обвинения собственно творческие.

«Праздник, который всегда с тобой» Эрнеста Хемингуэя — одна из его лучших поздних книг и вообще одна из его немногих бесспорных удач в жанре нон-фикшн. Она свежа, разнообразна, пристрастна, зла, лирична — но при этом всем она вполне привыч­на. Постаревший писатель рассказывает о днях своей молодости, о местах и людях, которые когда-то доставляли ему радость или причинили боль, вызывая в читательских душах томительное чув­ство резонанса. В «Алмазном венце» Валентина Катаева тоже есть удачные страницы.

Хемингуэй не ответил по существу по одной простой причине: потому что отвечать ему было нечего. Какой бы хорошей книгой ни был «Праздник», «Автобиография Элис Би Токлас» была, есть и будет книгой совершенно иного разряда. Гертруда Стайн, даже взявшись за ориентированный на массовый читательский интерес нон-фикшн, осталась верна духу безудержного творческого экспе­риментаторства и закрутила свой опус настолько лихо, что Хемин­гуэю эта планка оказалась не по росту. Он написал добротный шлягер от первого лица, основанный на ностальгически-романти­ческой светлой тоске о невозвратном далёко. Он даже и здесь не захотел — или уже не смог — освободиться от привычного имид­жа, от привычного стиля, удачно найденного когда-то и придавив­шего его в конце концов насмерть. Она же вывернула наизнанку целую традицию — причем сделала это так, чтобы рядовой читатель ровным счетом ничего не заметил, с двойным, тройным — или сколько их там еще — донышком. И Хемингуэю, который, есте­ственно, не мог всей этой игры не увидеть и не оценить, оставалось только цепляться по мелочам либо дать понять, что он игру все-таки понял и оценил.

1 В книге Джеймса Р. Меллоу, главы из которой публиковались в журна­ле «Иностранная литература» в составе посвященного Гергруде Стайн «Лит-гида» (1999, № 7), читаем: «Гертруда с ее безошибочным чутьем угадала, ка­кой удар будет для него самым болезненным — удар но образу безупречно смелого и мужественного человека, который он культивировал. Он парировал этот выпад весьма успешно, выставив напоказ нехватку "мужества" в ней са­мой». В ссоре с Гертрудой последнее слово осталось за Хемингуэем; «Празд­ник, который всегда с тобой» был опубликован в 1964 году Но теперь это мало что значило: обоих уже не было в живых.

466

В. Михаилин. Тропа звериных слов

Хемингуэй всю жизнь гвердил, что с Гертрудой он вполне бы мог поладить, но вот кого он на дух не переносил (впрочем, взаим­но — подчеркивал опять же сам Хемингуэй), так это Элис Токлас. И уколоть он Гертруду попытался ею же, Алисой: пассивной — и при этом доминантной, ничего не понимающей в искусстве — и при этом вынесенной в заглавие самой популярной книги запис­ной авангардистки Гертруды Стайн. Алисы, чей облик двоится и живо напоминает о зеркалах. Ибо если рассматривать рассказан­ную Хемингуэем историю о ссоре между Гертрудой и Элис (кото­рую он ненароком подслушал и которая открыла ему глаза на ис­тинную природу их отношений) в духе затеянной Гертрудой Стайн в «Автобиографии» игры, то ссора будет не между двумя любов­ницами. Будет ссора между автором и повествователем. Между автором, который пишет за повествователя его, повествователя, ав­тобиографию, — и повествователем, который в собственной авто­биографии рассказывает вовсе не о себе, как то следовало бы по законам жанра: рассказывает он об авторе, который в свою оче­редь...

Вот об этом — о европейской традиции взаимоотношений меж­ду различными уровнями авторской субъективности в автобиогра­фии и смежных с ней жанрах и о том, что именно Гертруда Стайн в «Автобиографии Элис Би Токлас» с этой традицией сделала, — и пойдет дальше речь.

<< | >>
Источник: Вадим Михайлин. ТРОПА ЗВЕРИНЫХ СЛОВ Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. 2005

Еще по теме 1. ЧИТАТЕЛЬСКИЙ УСПЕХ И ПИСАТЕЛЬСКИЕ ОБИДЫ. НЕЧТО ВРОДЕ ВВЕДЕНИЯ:

  1. 1. ЧИТАТЕЛЬСКИЙ УСПЕХ И ПИСАТЕЛЬСКИЕ ОБИДЫ. НЕЧТО ВРОДЕ ВВЕДЕНИЯ