<<
>>

Деятельностная сущность человека

Из понимания человека как некоей суммы потребностей вытекает еще одна его важнейшая характеристика (а можно сказать, еще одна потребность) — его обреченность на действие, на деятельность по удовлетворению потребностей21.

Цицерон писал: «Всякая природа желает иметь себя здравою и быть соблюдаема в своем роде: для сего изобретены некоторые знания... между которыми... наука жизни, которая учит защищать то, что от натуры нам дано, и приобретать чего от ней не имеем» [Цицерон, 1793, V, VII]. Связь деятельности с потребностями означала, что отныне ее мотивы кроются в самом человеке. Тем самым философы-социокультурологи открыли новое основание человеческой деятельности в сравнении с религиозномифологической мыслью и натурфилософской. Ведь в них действия и поступки человека объясняли либо судьбой (в мифологии), либо волей богов (в религии), либо вселенским силами. Как пишет JI. Мам- форд, город является творением князя (Менеса, Миноса, Тесея), действующего от имени бога, первым актом которого становится возведение храма (см.: [Utopias ..., р. 12]).

Связь деятельности людей с их самыми простыми потребностями, выраженную на первичном, конкретно-чувственном уровне можно встретить уже в эпосе и лирике. «Только желудка - его нам осилить никак невозможно. / Жадный желудок проклятый, он бед нам приносит без счета. / Люди ради него и суда крепоребрые строят, / Беды готовя врагам на море», - сказано у Гомера [Од., XVII, 286-289]. Об этих же желудочных импульсах поведения читаем у Архилоха: «И никто тебя, как друга, к нам на пир не приглашал. / Но желудок твой в бесстыдство вверг тебе и ум, и дух» [Архилох, 28]. Затем философы пришли к обобщенному и концентрированному выражению этих частных случаев, введя понятия нужды и пользы (см. об этом выше). Действия на основе нужды и пользы стали означать именно человеческие действия, в отличие от сил внешней природы.

Это хорошо видно в рассуждении Лукреция о причине появления языка: «Что же до звуков, какие язык производит, - природа (natura) / Вызвала их, а нужда (utilitas) подсказала названья (nomina) предметов» [Лукреций, V, 1028-1029]. Нуждой-пользой здесь выступает потребность в общении, необходимость коммуникации между людьми [Там же, 1041 сл.].

Поэтому важно подчеркнуть его замечание о применении слов, «в сношеньях взаимных» (vocibus usi/Inter se fuerant) [Лукреций, V, 1046- 1047]. Его вдохновитель Эпикур тоже говорил об установлении имен вещей с «общего согласия» (koiv&s - сообща, совместно) [Эпикур, 76]. Но Лукреций, как нам кажется, более социоантропологичен, говоря о причинах появления языка; он не склонен подчеркивать природные факторы - чувства (sensus) и голос (vox), что соответствует ха$т), pavraejia и tov aipa inxifixtiv Эпикура (Лукреций [V, 1057—10S8] и Эпикур [75] близки по содержанию, однако последний придавал указанным факторам больше значения).

Нужда в общем стала основанием познания и действия. Она заставляет людей выявлять в природе то, что можно использовать и применить. Ее называют «учителем (bibaenaKov)» людей «во всем» [Лурье, 1970, 558]23. «Полезное» «учит понимать характеры, страсти и действия» человека, ведет его к «исправлению (ocoppovw/ios)» [Страбон, I, 2, 17]. Нужда в качестве стимула человеческой деятельности предполагает выход за пределы тех естественных средств (органов), которыми наделила людей природа, создавая их тело. Удовлетворение потребностей не ограничивается теми действиями, о которых говорил Акгифонт: мы дышим воздухом через рот и едим при помощи рук (см. выше). Оно обязывает к действиям на основе знания с применением специальных орудий, которые только и могут считаться человеческими, пишет Э. Агацци (см.: [Феномен человека, с. 145]).

Взгляд на человека с точки зрения его потребностей показывает, в силу чего он включается в деятельность, и подводит к его существенной характеристике в качестве деятеля, ибо потребности удовлетворяются именно благодаря деятельности и интегрируются в ней.

Поэтому деятельность (творчество) следует считать интегративной характеристикой человека в рамках социокультурной антропологии. В качестве деятеля и творца человек заменяет богов и природу, сам становится богом и природой. Интересен в связи с этим комментарий Секста Эмпирика к знаменитому тезису Протагора: «Он... называет... “вещами” дела (то, что делается), таким образом, он утверждает, что человек есть критерий всех дел» [Мак. Соф., 1, с. 10, № 14]. Можно сказать еще и так: социокулыурная антропология исходит из деятельного человека, а не бога и природы, и, таким образом, следует антропологическому принципу в философии.

Первые представления о сущностной связи человека и деятельности (труда) начинаются с того, что труд перестает быть внешне навязанной человеку необходимостью, кознями зловредных богов или наказанием, данным ими ему, что характеризует отношение к труду в мифологии и эпосе Гомера и Гесиода. В. Йегер пишет; что труд в понимании Гесиода - это искупление того наказания, которое наложили боги на людей за их дерзость, человек трудится не ради удовлетворения и преуспевания, а для того, чтобы наступило примирение между богами и людьми (см.: [Jaeger, р. 79-80]). Вообще, в мифологии подспудно присутствует мысль, что лучше бы жить, не трудясь, - это и есть райская жизнь золотого века. Теперь же труд рассматривается как необходимость, обусловленная достижением важных для человека целей и превращенная в его собственные, внутренние побуждения и устремления. Отношение к труду меняется: из внешнего принуждения он становится внутренним убеждением; его мотивы интериоризирукггся.

Хотя отдельные мысли о связи труда с социально-нравственными ценностями встречаются еще у Гомера («Ведь на земле человеку дает наибольшую славу то, / Что ногами своими свершает он или руками» [Од., VIII, 147-148]), настоящее «трудовое воспитание» греков, а именно убеждение их в том, что труд необходим, что его не следует избегать, впервые начали осуществлять софисты. Протагору принадлежит изречение: «Труд, работа, обучение, воспитание образуют венец славы» [Мак.

Соф., 1, с. 18, № 1]. Но особенно показательно сочинение Продика «Времена года», в котором и представлено такое «трудовое воспитание» Геракла. Ему внушается мысль о необходимости трудиться, так как только это путь достижения славы и успеха в жизни, карьеры. Добродетель говорит Гераклу, что «боги не дают людям ничего доброго и прекрасного без труда и заботы» [Там же, 2, с. 12-13, № 2]. Благоволение богов требует их почитания; любовь друзей требует, чтобы им делали добро; для уважения сограждан нужно принести пользу городу; для обильного урожая нужно обрабатывать землю; скотоводу, чтобы разбогатеть, надо заботиться о стадах. Короче, без труда не выловить и рыбки из пруда.

Дело софистов продолжили киники и стоики, в представлениях которых работа имела не только утилитарную, но и нравственную ценность, став благом и добродетелью, этической категорией (см.: [Нахов, с. 147-148; Edelstein, р. 75]). Но в полной мере понимание того, что практическая деятельность не навязана человеку извне, а есть выражение его существа, что без нее он немыслим, сложилось уже много позднее времени софистов - в эллинистическо-римской философии. В признании деятельной сущности человека на первое место, как по времени, так и (особенно) по определенности выражения такого взгляда на человека, надо поставить Цицерона, развившего концепцию жизни человека как тотальной деятельности: все есть деятельность; даже сами научные занятия -ау.о\т) - schola - научный досуг. Его понятие деятельности охватывает не только собственно деятельность, но и разного рода отношения, поведение человека вплоть до самих теоретических занятий. Так, при перечислении «правильных занятий (studiis) и наук (artibus)» выделяются частные дела (suis rebus): изучение (studia) букв, чисел, звуков, звезд, коней и др.; общественные (communibus) дела согласно доблести; божественные дела (divinis rebus): почитание родителей, друзей, гостей [Cicero, 1893в, 23, 80]. В другом месте среди родов действий оказываются достижение славы и избегание ненависти, умение управлять государством и жить в бедности [Ibid., 18,63]; успокаивать души, сдерживать гнев [Ibid., 19,63].

Синкретичность его понятия деятельности видна также из перечня «важнейших видов деятельности», который включает «созерцание и изучение небесных явлений... затем управление государствами или науку управления; далее, благоразумное, умеренное, мужественное, справедливое поведение и остальные добродетели и действия, соответствующие добродетелям» [Cicero, 18636, V, 21,58].

Как уже было замечено, у Цицерона исчезает противопоставление времени деятельности и времени досуга, времени духовных занятий, что было свойственно Демокршу и Лукрецию. Возможно, он следовал тут Аристотелю23. Так, он пишет: «Ведь те речи, Кассий, какие ты, припомни, обыкновенно читаешь, когда не занят; я писал <во время> общественных игр и праздников, так что никогда не был вовсе праздным» [Cicero, 1860е>, XXVII, 66]. Вслед за этим он ссылается на слова М. Катона из его «Начал» («Origines»): «Нужно показать значение (rationem) досуга славных и великих мужей не менее, чем <их> деяний» [Ibid.]. Лично для Цицерона бездействие во времена диктатуры Цезаря было трагедией его жизни, о чем свидетельствуют его письма: «Будучи рожден для непрерывной деятельности... я теперь лишен всякой возможности не только действовать, но даже думать» [Циц. Пис., CCCCLXXVIII, 3].

Учение Цицерона о деятельной сущности человека наметим в виде следующей линии его рассуждений. Он выводит человека за пределы необходимости его собственной природы, допуская наряду с ней случай (fortuna) - сферу социальных параметров существования человека, куда входят: дружба, имущество, почести, должности, свобода [Cicero, 1893в, 10, 35], в чем уже скрыто признание его определенной активности. Ведь от самого человека, а не от природы зависит; поймает ли он удачу, избежит ли неблагоприятного события. Но Цицерон и прямо говорит о том, что человек рожден для мышления (ad intellegendum) и для деятельности (ad agendum). Это положение он возводит к Аристотелю [Cicero, 18636, П, 13,40]. Его ссылка согласуется с заключением в «Никомаховой этике» о том, что хорошая жизнь человека состоит частично в философском созерцании, частично в осуществлении общественных добродетелей (см.: [Mulgan, s.

438]). В этом же духе неоднократно высказывался Цицерон. Так, он утверждает; что добродетель обнаруживается щгбо в науке (знании - scientia), либо в действии (actione) [Cicero, 1893e, 22,76].

Деятельный характер человеческого духа доказывают уже первые отроческие возрасты; его демонстрируют младенцы. Именно на их примере философы показывают «склонность естества» к деятельности [Цицерон, 1793, V, ХХ-ХХІ]. Деятельность - это то, что, наряду с мышлением, отличает человека от животных. Человек рожден для деятельности, как лошадь рождена для езды, бык для пахоты, собака для розыска [Cicero, 18636, II, 13, 40]. Цицерон противополагает человека «тупому и бездеятельному скоту» [Ibid.]. Деятельную сущность человека он связывает с его духом в качестве активного начала: «Дух всегда стремится делать что-нибудь и не может выносить вечного покоя ни при каком условии» [Ibid., V, 20, 55]. Для нас особенно важно то, что, сравнивая мышление и деятельность, Цицерон отдает предпочтение последней, и этим он решительно отличается от Аристотеля, который считал, что из трех видов жизни: созерцательной, деятельной и усладительной - «созерцательная предпочтительнее всего» [Диог. Лаэрт., V, 31]. Аристотель описывает идеал жизни философа, который через созерцание истины приходит к образу жизни больше божественному, чем человеческому (см.: [Verhaeghe, s. 316]). Интересен также вывод Р. Брандта о том, что тезис Аристотеля о политичности человека во все не означал признания первенства политико-практической жизни перед теорией (см.: [Brandt, s. 191]). Позиция Цицерона отличается и от позиции последующих философов-неоплатоников Плотина, Порфирия и Макробия, утверждавших примат теоретической жизни над практической (см.: [Whittaker, р. 61]). Это говорит о том, что из двух линий античной «философии жизни» — созерцательной и практической — Цицерон придерживался последней. Поэтому мудрость, приобретенную благодаря жизненному опыту, он ставит выше мудрости книжника [Cicero, 18936, П, 17, 72]. В этом у него был предшественник - Солон, девиз которого - «Я старею, все время многому научаясь» (см.: [Доватур, с. 61]).

Деятельную сторону человека Цицерон ставит столь высоко, очевидно, еще и потому, что, будучи homo novus, он смог всего добиться в значительной мере благодаря своим личным качествам, в том числе благодаря активному характеру своей натуры. Ведь по своему рождению он не получил тех преимуществ, которые имели римские нобили. Сравнивая себя с Пизоном, карьера которого была предопределена его аристократическим происхождением, Цицерон пишет: «Когда римский народ единогласно избрал меня <в числе> первых квестором, эдилом, претором, он давал почетную должность человеку, а не роду; нраву (moribus), а не моим предкам (maioribus); известной доблести и благородству» [Cicero, 18606,1, 2]. Эта же тема звучит и в другой речи, где Цицерон подчеркивает, что путь его сына к достижению почетных магистратур не должна облегчать принадлежность к семье консуляра, но что наших детей нужно побуждать к труду [Cicero, 1860d, XXIV, 59].

Правда, в конце концов Цицерон стремился сочетать практику с наукой, что вытекает из его упомянутого положения о мышлении и деятельности как компонентах сущности человека. Ни политик (оратор), ни философ, взятые сами по себе, не присваивают всей сущности человека; они односторонни. Человек же должен быть и творцом дел, и творцом рассуждений. Только соединение деятельности с образованием делает человека совершенным и приносит ему подлинную славу [Cicero, 1910, Ш, 3,5,6]. Впоследствии Плотин объявил такое соединение «божественным»: чтобы пребывать среди богов, надо иметь не только практическую добродетель, быть деятельным (xpaxnxos), но надо быть еще и созерцателем (Э^шр^пибу) [Плотин, 1, 1,12].

Из высказываний философов о творческих достижениях людей, нетрудно сделать вывод о том, что в качестве субъекта деятельности у них выступают как отдельные люди (индивиды), так и целые народы (коллективы). Как уже говорилось, создание языка Лукреций связывал исключительно с коллективным творчеством людей: «А потешу полагать, что кто-то снабдил именами / Вещи, а люди словам от него научились впервые, -/ Это безумие, ибо раз мог он словами означить / Все и различные звуки создать языком, то зачем же / Думать, что этого всем в то же время нельзя было сделать?» [Лукреций, V, 1041-1045]. Рассказы о вкладе целых народов и жителей отдельных областей и городов в создание материальной и духовной культуры древнего общества, по-видимому, достаточно стары. Есть такое повествование уже у Крития, ще говорится, в частности, о том, что финикяне изобрели письмена, карийцы впервые построили корабли, афиняне изобрели гончарный круг и глиняный кувшин [Мак. Соф., 2, с. 63, № 2]. Для римлян, Лукреция и Цицерона, творцами человеческой культуры стали, естественно, сами греки, прежде всего афиняне, так как от них в Рим «притекла полноводная река наук и искусств» [Cicero, 1910, П, 19, 34]. «Первые некогда злак, приносящий плоды, даровали / Жалкому роду людей осиянные славой Афины; / Жизнь обновили они и законы для всех учредили» [Лукреций, VI, 1-3]. Прославление Афин как культуртрегера древности принадлежит и Цицерону [Cicero, 1860з, XXVI, 62]. Он пишет о них как городе, «ще рождено и вскормлено учение о правилах жизни» [Циц. Пис., DXLII, 6]. Филострат называл Аттику «пастырем человеческого стада» [Мак. Соф., 2, с. 55, № 1].

Коїда же речь идет о деяниях отдельных людей, перед нами предстают уже не мифические герои, а гении человеческого рода, блестящие новаторы, творцы, изобретатели. У Лукреция это даровитые и выдающегося ума люди (Ingenio qui praestabant et corde vige- bant), цари, мудрецы [Лукреций, V, 1105-8, 1143]. Таков и Эпикур [Там же, 18]. Как видим, старинные представления об эпических героях - благодетелях людей были подвергнуты основательной рационализации. О роли личности в истории создания цивилизации говорили и стоики в лице Цицерона [Cicero, 1860а, I, 2, 2—3; 4, 5; Циц. Се ст., XLII, 91]. Согласно его высказываниям некие великие доблестные мужи и мудрецы открыли силы души и, воздействуя

на них, преобразовали нрав людей, сделавшихся мягкими и кроткими, объединили их в города, установили культ, справедливость, право. Положения Лукреция (эпикурейца) и Цицерона (стоика) о выдающихся творцах и деятелях, однако, не вполне совпадают. Все дело в том, какую - большую (исключительную) или меньшую - роль дают им мыслители, делая крен либо в сторону личности, либо в сторону коллектива. Н. А. Машкин отмечает, что «у Лукреция большую, а у Цицерона исключительную роль сыграли храбрые и благоразумные люди, положившие начало общежитию» [Машкин, с. 259]. Этот вывод подтверждают не только факты, например упомянутая концепция Лукреция о возникновении языка, но и общий дух социальной теории Эпикура, покоящейся на принципе общественного договора: все делать сообща (когош?).

В завершение еще раз подчеркнем, что положение о деятельности как существенной черте человека следует считать важнейшим признаком социокультурной антропологии Античности. 3.3.4.

<< | >>
Источник: Звиревич В. Т.. Античная антропология: от героя-полубога до «человечного человека»/В.Т. Звиревич ; [науч.ред.С.П.Пургин].-Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та. - 244 с.. 2011

Еще по теме Деятельностная сущность человека:

  1. 1.3. Сущность и особенности становления индивидуального стиля педагогической деятельности будущего учителя в процессе практической подготовки
  2. Человек в сферах бытия.
  3. Г. С. Бат и ще в Деятелъностная сущность человека как философский принцип5
  4. 2. Человек и его отчуждение
  5. СУЩНОСТЬ КУЛЬТУРЫ
  6. СУЩНОСТЬ ГЛОБАЛИЗАЦИИ
  7. § 3. Личностно-деятельностный подход как основа организации образовательного
  8. §1. Сущность библиотековедения как науки
  9. Организация учебно-познавательной деятельности учащихся по овладению изучаемым материалом (операционно-деятельностный ком- понент обучения)
  10. Самодеятельность как средство развития личности человека и ее самосознания
  11. Деятельностная сущность человека
  12. Человек как субъект жизнедеятельности и внутреннего психологического мира Т. И. Куликова (Тула)