<<
>>

ДРЕВНЕГРЕЧЕСКАЯ «ИГРИВАЯ» КУЛЬТУРА И ЕВРОПЕЙСКАЯ ПОРНОГРАФИЯ НОВЕЙШЕГО ВРЕМЕНИ

Согласно определению сетевого «Словаря сексологических терминов и понятий», порнографией является «непристойное, вульгарно натуралистическое изображение или словесное описание полового акта, имеющее целью сексуальное возбуждение».
Одна­ко (в отличие от сексуального возбуждения) сами по себе понятия «непристойное», «вульгарное» и «натуралистическое» имеют столь же условный, конвенциональный характер, сколь и определяемое понятие, и отсылают к такой трудно верифицируемой инстанции, как коллективное нравственное чувство. Мне искренне жаль рев­нителей общественной благопристойности, которые утруждают умы в бесплодных попытках определить то, что именно следует запрещать. Так, если мы идем по «японскому» сценарию, призна­вая порнографией любое изображение коитуса или человеческих половых органов, то весьма существенная часть как европейского, так и азиатского искусства, которое принято называть «классичес­ким», автоматически становится откровенной порнографией. Если же мы вводим расплывчатые критерии вроде «оправданности худо­жественным замыслом» или «высокого художественного качества», то в контексте постмодернистских представлений об искусстве любая, даже самая вопиющая к общественному нравственному чувству порнуха легко может быть подверстана под эти критерии.

Впрочем, равно уязвимой представляется и позиция ревните­лей свободы самовыражения. Что бы они ни говорили о духе, ко­торый парит где хочет, каждый из них отлично знает, что делает, и выстраивает свою индивидуальную стратегию (вне зависимости от чисто коммерческой или принципиально некоммерческой идеоло­гии оной), отталкиваясь от пусть неписаных, но вполне внятных каждому современнику нравственных конвенций. Так не лучше ли сначала разобраться с самими этими нравственными конвенция­ми и с тем, что и почему может вступать с ними в противоречие? Ведь даже если говорить об изобразительных, вербальных и т.д.

текстах, «имеющих целью сексуальное возбуждение», то возбужде-

1 Первая публикация: [Михайлин 2003а] Для настоящего издания текст был переработан и дополнен.

298

В Михаилин Тропа звериных с юв

ние вызывает не то, что показано, а то, как показано «Картинка» с полностью одетым и даже не имитирующим полового акта инди­видом может быть вызывающе непристойна просто потому, что актуализирует адресованный зрителю символический код, четко увязанный в его сознании с вполне определенными поведенчески­ми и ситуативными комплексами В них мы и попытаемся разо­браться

Начнем издалека, с тех времен, когда, если доверять сложив­шимся в европейском массовом сознании стереотипам, никакой порнографии вроде как не существовало по одной простой причи­не потому что сексуальные практики, в том числе и те, которые в традиционной европейской культуре принято считать первер­сиями вполне мирно и публично уживались с тогдашним нрав­ственным чувством Древнегреческое искусство, в особенности ко­медиография, лирическая поэзия и вазопись, дает нам в этом отношении богатейший материал (рис 41) То же и в латинской культуре Горации свободно публиковал свои «Эподы», из которых нынешние публикаторы привычно изымают 8-й и 12-и из-за их «грубого натурализма» Катулла же переводят так, чтобы «грубый натурализм» если и не исчез совсем, то, по крайней мере, не слиш­ком бросался в глаза, скомпилировав и сконструировав взамен романтическую историю о несчастливой любви к Клодии Пульхре

Однако вот ведь незадача и в латинском, и в древнегреческом есть слова «разврат» и «развратник» (от греческого nopvog, соб­ственно, и произвел Ретиф де ла Бретон слово «порнограф») Мало того, обвинение в распутстве и пропаганде оного, судя по истори­ческим свидетельствам, граничило с обвинением в святотатстве и приводило иной раз к весьма серьезным последствиям для обвиня­емого В чем же дело}

Есть основания полагать, что древнегреческие, а также ла­тинская и многие другие архаические культуры не были в этом отношении культурами едиными условно говоря, одни и те же нравственные правила не действовали на всей «культурной терри­тории» Основанием для обвинения в распутстве становился в таком случае не сам по себе факт неподобающего поведения или исполнения неподобающего текста, но факт нарушения определен­ной культурной границы, за которой акт или текст, доселе вполне аутентичный, становился опасен настолько, что мог быть уподоб­лен богохульству

В лучшей на сегодняшний день в своем роде книге К Дж До-вера «Греческая гомосексуальность» автор привлекает внимание к ряду особенностей «вольной» древнегреческой культуры Начнем с терминов «В большом количестве контекстов, — пишет К Дж Довер, — а в поэзии практически неизменно пассивный

Греки

299

Рис.

41

партнер именуется пэс (мн. ч. пэдес)1, словом, используемым так­же для обозначения таких понятий, как "ребенок", "девочка", "сын", "дочь" и "раб"» [Dover 1978: 16]2. Обратим внимание на эту последовательность смыслов — она нам еще пригодится. Вообще-то активный и пассивный партнеры в гомосексуальной паре име­новались соответственно эрастес (ёраотпс,) и эроменос (epcbnxvoc,), производными от глагола эрао (ерасо), «быть влюбленным в ко-гол». Однако «греки зачастую использовали слово пэдика в смысле эроменос. Собственно говоря, это множественное число среднего рода от прилагательного пэдикос, "имеющий отношение к пэдес", но используется оно так, как будто представляет собой существи­тельное в мужском роде и единственном числе, напр. "Клейний был пэдика3 Ктесиппа"» [Dover 1978: 16]. И далее: «Это прилага­тельное обладает также значением "мальчишеский", "ребяческий", а кроме того, "игривый", "фривольный" в качестве антонима по­нятию "серьезный", как если бы оно было производным от пэдиа, "забава", "развлечение"» [Dover 1978: 17].

' Ср. в этой связи праславянский глагол "pisti со значением «ебать», при­менимый к «песьему», не-человеческому сексу, от которого Б.А. Успенский производит русские слова пизда и пес. См.: [Успенский 1997]. При этом «лю­бимец», «возлюбленный» обозначается словами лшбгхй и лшбгкос,, причем первое обозначает еще и «забаву», «развлечение», «хобби», а второе — в каче­стве прилагательного — «ребяческий», «несерьезный».

2 В оригинале автор передает греческие слова латиницей; для достижения аналогичного эффекта «узнавания», «прямого прочтения» я счел возможным нарушить обе существующие традиции и передавать их кириллицей.

3 В этой связи небезынтересно было бы проследить генезис современно­ го русского слова педик, традиционно воспринимаемого как арготически-ре­ чевое искажение «литературного» педераст.

Заимствование может носить бо­ лее прямой характер.

300

В. Михайлин. Тропа звериных слов

Итак, древнегреческая педерастия вполне осознанно, на терми­нологическом уровне, связывает себя с «мальчишескими», «игри­выми», «несерьезными» коннотациями. Вне зависимости от возра­ста пассивный партнер именуется «мальчиком», что в контексте жестко кодированных архаических культур предполагает необходи­мость следования вполне конкретным поведенческим и ролевым стереотипам. Каким и почему?

Для индоевропейских культур ответ на эти вопросы звучит до­статочно однозначно. «Мальчик», «юноша» противопоставлялся взрослому статусному мужу по множеству признаков, оформлен­ных в целый ряд кодовых систем; однако общий смысл всего это­го комплекса сводился в первую очередь к «дикому», «до-челове­ческому» «песье-волчьему» состоянию индивида, не прошедшего инициационных процедур и не получившего, таким образом, пра­ва на «собственно человеческие» кодовые маркеры. В нашем слу­чае интересна в первую очередь та система дихотомий, которая относится к сфере половых ролей1. Юноша, «волк», по определе­нию бесплоден, ибо, не будучи «человеком» в полном смысле это­го слова, не имеет права на зачатие «правильных» детей2. Более того, в этом смысле юноши в ряде архаических культур (в том числе и в древнегреческой) являют собой «третий пол», внеположенный как статусным мужчинам, так и статусным женщинам. Современ­ный термин «бисексуальность» в данной ситуации неприменим вследствие исходной неточности: юноша не выполняет «мужских» или «женских» половых ролей в зависимости от ситуации. Он вы­полняет роль пэс, которая подразумевает скорее не «промежуточ­ную», но «исходную» поведенческую систему, способную затем «переключиться» как в мужской, так и в женский вариант. То же относится и к девушкам (со всеми понятными оговорками): вспом­ним непереводимую на современные языки многозначность слова пэс. Девичий секс также бесплоден (дети, рожденные девушками, как бы «не считались»3) и в случае потери девственности не при-

1 См.

в этой связи главу о русском мате, помещенную в этой же книге.

2 Так же как на ношение «взрослого» оружия, на ведение «взрослого» боя по правилам и на участие в совете мужей — и т.д.

1 Материал, относящийся к различным индоевропейским традициям, в этом смысле весьма обилен и разнообразен. Однако с потрясающей частотой в нем наблюдается один и тот же набор возможных «судеб» детей, рожденных до брака. Во-первых, им в любом случае заказано взросление, то есть участие в «нормальном» процессе статусной эволюции: они ог рождения пожизненно приписаны в низкие социальные статусы. Во-вторых, вопрос мог решаться еще проще: их попросту убивали (см., к примеру, обширную славянскую демо­нологию, связанную с утопленными или как-то иначе умерщвленными мла­денцами). В-третьих, «сын девы» получал прекрасную возможность «стать героем», то есть вечным сыном, пожизненным обитателем .wapi инальной куль-

Греки

301

водит к радикальной смене ста­ туса. Впрочем, потеря девствен­ ности совсем необязательна. Техника секса с девушками до­ брачного возраста в тех древне­ греческих культурах, где девушки пользовались относительной сво­ бодой (Лакедемон), предполагала анальный «проникающий» вари­ ант1. Все разновидности задних позиций явно считались имма­ нентными «педическому» сексу и несли соответствующую семанти- Рис. 42

ческую нагрузку. Так, в ряде кон­текстов даже лексически анус и вульва пассивного партнера нераз­личимы: и то и другое именуется кузос [Dover 1978: 187]. Лучшим примером такого «неразличения полов» является чаша в манере так называемого Элевсинского художника (рис. 42)2, на которой взрос­лый мужчина совершает анальное сношение с девушкой, причем сопроводительная надпись состоит из восклицания в честь пре­красного юноши. Сэр Джон Бордмен характеризует эту надпись как «роскошно неуместную»3.

Мне же она представляется как нельзя более уместной: в данном случае важен не пол партнерши, а та возбуждающая «шаловливая» атмосфера, которая, на мой взгляд, и являет собой главное содержание не только этого конк­ретного сюжета, но и всей соответствующей традиции, к каковой непосредственно восходит позднейшее европейское порно4. Понят-

турной зоны, «полу-мертвым», с «человеческой» точки зрения. Он обречен уме­реть молодым (поскольку взрослым не может стать по определению), и един­ственной возможностью «сделать карьеру» для него становится героическая смерть. Стандартный мотив «чудесного рождения» чаще всего имеет в основе именно эту коллизию.

1 Совершенно, кстати, необязательный в том случае, если пассивным парт­ нером был юноша: если судить по вазописи, то здесь наиболее распространен­ ной позицией была межбедерная передняя.

2 Лондон, Британский музей Е816, прорисовка Дж. Д. Бизли [ABVP: fig. 315, 2].

3 [ARVAP: 220].

4 Здесь вполне уместно сказать пару слов относительно корней того явле­ ния, которое так возмущает всех феминисток, без разбора «крутости» и пола, а именно отношения в порнографически ориентированных визуальных (и любых других) текстах к женщине как к вещи. Проблема в том, что, скажем, в традиционной древнегреческой «игривой» культуре мальчик (то есть пассив­ ный партнер вообще) не должен был испытывать резко выраженного влечения к партнеру активному. Эрастес ухаживал за пэдика, делал ему подарки, уни-

302

В. Михайлин. Тропа звериных слов

но, что задняя позиция, вне зависимости от способа проникнове­ния, пользуется наибольшей популярностью у греческих предше­ственников европейской порнографии (рис. 43, 44).

«Ребяческий» (пэдика) секс и связанные с ним кодовые марке­ры — задние позиции, специфические жесты, подарки (петух, заяц), «мальчишеские» занятия и их атрибуты (обруч, музыкальные инструменты) — четко ассоциировались не только с вполне конк­ретными поведенческими моделями, но и с не менее четко обозна­ченными культурными зонами, в чьих пределах эти модели были адекватны. «Револьверное» мышление, свойственное архаическим культурам и подразумевающее автоматическое «переключение» базисных, зачастую взаимоисключающих моделей поведения при переходе из одной культурной (пространственно-магнетической) зоны в другую, прежде всего обставляло каждую из этих зон деталь­но проработанными кодовыми системами, позволяющими «узнать себя» в ином контексте и актуализировать соответствующие моде­ли и навыки.

«Игривая» древнегреческая культура была категорически не­совместима с «серьезной» культурой гражданской и клановой ответственности — и тесно сосуществовала с ней, будучи естествен­ной средой для социальных институций, связанных с периодичес­ким, вписанным в строго определенные правила1 «выходом из культуры», начиная от дружеских (гетериа) пирушек и заканчивая

жался и т.д., и это входило в правила тогдашнего любовного кодекса (и во многом было позаимствовано из него более поздними, в том числе и современ­ными). Но эроменос, который сам идет ему навстречу и, не приведи господи, просит за это подарки, был гнусен и, более того, рисковал в будущем лишить­ся гражданского статуса. Итак, за пэдика ухаживают, уламывают или покупа­ют его, но он при этом никакой личной заинтересованности, никаких чело­веческих чувств выказывать не должен или должен делать это весьма умеренно. Поэтому на классических изображениях гомосексуального сношения эрастес страстно припадает к груди возлюбленного, а тот равнодушно смотрит вдаль или разглядывает подарок. Поэтому женщина, которая испытывает сексуаль­ное желание, есть предмет для неистощимых шугок, буквально переполняю­щих как литературную традицию, так и «игривую» вазопись. Отсюда вывод. См. рис. 5, 6, 7 (5: Чаша работы Эпиктета, СПб, Эрмитаж, инв. № 14611, из Бере-зани, [ABVP: fig. 75,60], прорисовка Бизли; 6: амфора работы так называемого «Художника Летящего Ангела», Paris, Petit Palais 307, из Капуи, [ARVAP: fig. 176]; 7: кратер работы т.н. «Художника Пана, Berlin, Staatliche Museen (Ost), инв. № 3206, из Этрурии, |ARVAP: fig. 342].

1 Присущая «револьверной» модели «сезонность», то есть необходимость периодического «переключения регистров», диктовала необходимость доста­точно жесткой календарной привязки такого рода переключений (автомати­чески порождая при этом отдельные «темпоральные» коды — сезонные (вес­на, осень), суточные (сумерки, ночь) и т.д.).

Греки_________________________ 303

Рис. 43 Рис. 44

оргиастическими культами1. Кодовые системы, маркирующие та­кого рода «контркультуру», крайне значимы и выполняют роль «спускового крючка», заставляющего потенциальных участников (через посредство до сих пор существующих даже на уровне быто­вого «мальчишника» ритуалов перехода) резко менять модель по­ведения.

Итак, греческие вазописцы любили изображать половой акт с женщиной в задней позиции не потому, что греки вообще пред­почитали эту позу, а потому, что она маркировала «вольную», «иг­ривую» зону мальчишеского (пэдика) сексуального (и не только сексуального) поведения. Возбуждающее действие на зрителя по­добная картинка2 оказывала не потому, что на ней изображался половой акт или половые органы «в вульгарно натуралистической форме», а потому, что она была адресована к возможности смены поведенческой модели и вместо зрелого ответственного мужа ак­туализировала в зрителе безответственного, игривого и «снова мо­лодого» (или «причастного к молодости») бонвивана. То же каса­ется и литературных жанров: фаллические песни (не имеющие,

1 Здесь предлагается иное, принципиально отличное от бахтинского про­ чтение проблемы карнавала и «низовой» культуры.

2 А также и любые другие, адекватно прочитываемые, вроде совершенно невинных, с нашей точки зрения, картин с мальчиком, едущим верхом на пе­ тухе (Замок Эшби, Beasley [ABVP: fig. 77, 92), с флейтисткой на фоне лиры и двоих увенчанных венками и явно подвыпивших мужчин (чаша работы так называемого Художника Литейной; Кембридж, колледж Тела Христова [ABVP: fig. 402, 12]) или мальчика с обручем (чаша «Кольмарского Художника», Окс­ форд, Ашмолеанский музей, 300, из Кьюзи [ARVAP: fig. 236]), а также вели­ кого множества им подобных.

304 В. Михиилин Тропа звериных слов

кстати, никакого отношения к культам плодородия1) были бы так же неуместны в трагедии, как и нарочито «непристойный» костюм комедийного актера; публичные скабрезные шутки над согражда­нами (и даже над богами!), будь они исполнены в «официальной» обстановке, повлекли бы за собой весьма серьезные последствия для автора и исполнителей. Однако зритель, пришедший на коме­дию, оказывался включенным в ту же «юношескую» культурную зону, что и участник дружеской попойки: доколе здешние эксцес­сы не выходили за установленные временные и пространственные ограничения, прямой угрозы «серьезным» институциям (от обще­ственного и космического порядка до личного статуса участников) они не содержали.

Есть и еще одна небезынтересная закономерность: количество откровенных сцен в афинской вазописи резко идет на убыль при­мерно с середины V века до н.э. Это происходит одновременно с фактическим превращением Афин в своего рода империю, с цент­рализацией и профессионализацией государственных структур, с появлением невиданных доселе финансовых возможностей и с постепенным освобождением целой социально-возрастной катего­рии населения, а именно детей афинской знати, от тотальной де­терминированности жизненных стратегий законами полисного и кланового общежития. То обстоятельство, что многие решения государственного уровня «советом министров» Перикла принима­лись в доме у гетеры, не могло не вызывать у традиционалистски ориентированной части населения ощущений, близких к культур­ному шоку — вовсе не в силу категорического неприятия самого института гетер, но в силу принципиальной, действительно грани­чащей с богохульством несовместимости статусной зоны, в кото­рой должно принимать такого рода решения, с неотъемлемой от самого понятия «дом гетеры» фривольной атмосферы «мальчиш­ника». Следующее поколение — поколение Алкивиада — идет в этом отношении еще дальше.

«Праздность» и «праздничность» суть два понятия, неразрыв­но связанные в архаических культурах. «Сильные» знаковые раз­дражители, необходимые поколениям Писистрата, Клисфена и Эсхила для четкого маркирования границы между культурными зо­нами и тем самым для облегчения этого перехода, теряют свое зна-

1 Как и стоящие на границах садов фигуры Приапов с гипертрофирован­ными членами: насильственный анальный секс (или действия, символически его замещающие) был обычным наказанием за несанкционированное и зло­умышленное пересечение границы (от воровства в чужих садах до адюльтера) Символический смысл наказания заключался исключительно в публичном, на­сильственном и радикальном «разжаловании» нарушителя в более низкий со­циальный статус

Греки 305

чение с появлением по-настоящему «праздного» слоя, для которого «вся жизнь — праздник». Великое и вечное стремление аристокра­тических воинских культур совместить несовместимое — статус-ность и свободу — всякий раз обретает реальные очертания с по­явлением условий1 для переформатирования очередной «игривой» культуры из культуры локальной и ситуативной, вписанной в жес­ткую логику чередования будней/праздников, в «способ жизни», в «жизненный стиль эпохи». Применительно к поколению Катулла эту ситуацию блестяще описал М.Л. Гаспаров в послесловии к «Литпамятнику» [Гаспаров 1986]. «Золотая молодежь»2 — алексан­дрийская начала III века до н.э., римская второй четверти I века до н.э. или парижская XVIII века — склонна возводить в культ и од­новременно делать непременным атрибутом собственного суще­ствования именно те черты, которые составляли основу классичес­кой «ребяческой» культуры греческих VI — начала V века до н.э.: «прекрасное»/«изящное» (во всем спектре возможных смыслов — от культа искусства до культа изысканных наслаждений), моло­дость, резкое деление культуры на «свою», «высокую», «доступную немногим избранным», «новую» и «пошлую», «избитую», «старую». Оружием в борьбе с «закоснелой» культурой для нее неизменно становится разум, ибо только с позиций рациональной критики можно сколь-нибудь обоснованно нападать на незыблемые осно­вы традиций. Лозунгом ее столь же традиционно становится тре­бование свободы во всем, начиная от свобод политических и за­канчивая свободой искусства и освобождением от разного рода поведенческих несвобод.

Однако «игривой» основы подобной критики никто не в силах отменить, сколь бы серьезно ни относились к себе самим ее адеп­ты. И «ретрограды», по сути, бывают совершенно правы, когда обрушиваются на «борцов за свободу» с обвинениями в распущен­ности и пропаганде разврата, — они интуитивно ощущают несов­местимость культурных пространств и пытаются отстоять право на эту несовместимость. Обвинение в безнравственности (будь то Тимарх, Сократ, Алкивиад или Овидий) — традиционное средство борьбы с политическим противником, однако оно было бы неле­по и невозможно (с точки зрения сограждан — не хуже нашего спо­собных оценить политическую подоплеку), если бы речь не шла о недозволенном пересечении символических границ — действитель-

1 Экономических, демографических (улучшение качества жизни, «пере­ производство элит») и т.д.

2 Которая, кстати, с точки зрения чисто возрастной дачеко не всегда под­ падала под это определение; но для архаических культур возраст — понятие не столько временное, сколько статусное.

306

В Михаилин Тропа 1вериных слое

ном или недобросовестно вменяемом в вину, но тем не менее за­служивающем «серьезного» рассмотрения.

Европейские либертены образца XVU1 века сплошь были ате­истами, рационалистами, поклонниками той или иной разновид­ности «свободной любви» и ярыми критиками «прогнивших сис­тем» с позиций свободы. Впрочем, они и сами не прочь были время от времени встать в позу оскорбленной добродетели и заклеймить «распущенную знать» (или чернь) — как это делал тот же Ретиф де ла Бретон, — старательно не замечая тех культурных границ, кото­рые для них самих были несущественны. Логика проста до элемен­тарного: министра застукали без штанов, значит, он такой же раз­вратник, как и я, и не имеет права выступать от лица Закона (Бога, Права, Добродетели).

В то же время XVIII, а вслед за ним XIX век — это эпоха окон­чательного становления централизованных государств общена­ционального и наднационального масштаба, с централизацией и профессионализацией государственных структур, с появлением не­виданных доселе финансовых возможностей и так далее. Огромные массы населения, непричастного доселе к радостям «свободного пересечения границ», понемногу получают к ним доступ, и порно­графия, как это ни парадоксально, дает ключ к одной из элемен­тарнейших и наиболее действенных в этом смысле возможностей. Если в начале XIX века любовный роман и общедоступный театр являют собой предельно возможную границу между «приличным» и «неприличным», если мужские костюмы Жорж Санд четко мар­кируют вовсе не ее гомоэротические наклонности, но принадлеж­ность к «свободной», «цыганской» {пэдика!) культуре, то к концу века грань смещается: эротической темой в искусстве можно уди­вить разве что провинциальных американцев, основой массовой зрелищной культуры становятся оперетты, мюзик-холлы и кабаре, а вид обнаженных (или обтянутых панталонами) женских ног уже не являет собой порнографического откровения, но всего лишь приятно щекочет нервы.

Отдельную тему в этом отношении представляет собой евро­пейская гомосексуальная культура и связанные с ней феномены (вроде феномена дендизма образца первой половины XIX века). Помимо вполне естественной апелляции к «счастливым и свобод­ным» древнегреческим нравам, помимо заинтересованного вчиты-ванья современных коннотаций в теоретическое обоснование пре­имуществ «чисто мужской» любви в «Пире» Платона и любования знаменитыми парами героев-любовников1, европейский гомосек-

1 Ахилл и Патрокл, Эпаминонд и Асопих, Гармодий и Аристогитон и т.д. В первом случае важны общее величие образов и сцена страданий Ахилла по

Греки

307

суализм XIX—XX веков проходит забавнейшую эволюцию и в це­лом, как культурный феномен, как стиль и способ жизни. XIX век являет собой в этом плане картину классическую: джентльмены «старой школы» строжайшим образом скрывают от посторонних свои сексуальные наклонности, «расслабляясь» только в узком кругу1. Про двоих-троих самых ярких денди XIX века, вроде «Бо» Браммела, известно только, что они никогда не были женаты и вообще отличались женоненавистничеством2. Зачастую о гомосек­суальных пристрастиях образцового викторианского джентльмена становится известно только после публикации его частных бумаг в XX веке, как в случае с Э.М. Форстером, который, несмотря на некоторую разницу во времени, откровенно придерживался поряд­ков и обычаев «старой школы». На рубеже веков гомосексуальная культура уже пробует запреты на прочность, находя выход в демон­стративном пост-дендистском балансировании на грани тогдашних приличий, для кого-то, как для Оскара Уайльда, это заканчивалось классическим (во всех смыслах) уголовным делом. Для кого-то, как для Обри Бердсли, — всего лишь «публичным знанием»'(чего сам виновник скандала и добивался). В начале XX века гомосексуаль­ные салоны множатся как грибы во всех ведущих столицах мира — от Парижа и Лондона до Санкт-Петербурга А современная гомо­сексуальная культура настолько публична и неотъемлема от шоу-бизнеса, что зачастую с ним ассоциируется.

убитому другу (у Гомера, кстати, прямых указаний на гомосексуальный харак­тер отношений между Ахиллом и Патроклом нет, но зато богатая позднегре-ческая традиция упорно настаивает именно на таком прочтении этих отноше­ний) Во втором — верность до последнего вздоха Третий еще того интересней, поскольку он четко увязывает между собой гомоэротизм и преданность «дру­гу» со свободолюбием и тираноборчеством

1 Который по своей социально-стратовой сути удивительно схож с древ­ негреческими гетэриями Это может быть «закрытый мужской клуб», а может быть и просто «дружеское» объединение выпускников одной и той же закры­ той частной школы

2 Но самый стиль их существования откровенно отсылает к античным образцам, что заставляет некоторых современных исследователей дендизма переворачивать картину с ног на голову и называть первым денди Алкивиада на том основании, что он также «аристократичен, богат, элегантен, смел и наделен ораторским даром» [Feldman 1993 3].

3 25 июля 1896 года Бердсли пишет своему тогдашнему издателю Л Сми- терсу «Вы заметили нелепую ошибку, сделанную "Морнинг пост" при пере­ числении королевских свадебных подарков7 — Леди Альстон "Похищение локона" миссис Бердслей, ею самой иллюстрированное» — Вы видите, как широко распространено сомнение в моем поле» Щит по [Евреинов 1992 273]) Бердсли откровенно кокетничает, привлекая внимание к немного рис­ кованной (если учесть обстоятельства) шутке леди Олстон

308

В Михайлин. Тропа звериных слов

И напоследок — характерная картинка. Незадолго до начала Первой мировой войны на одной из обычных воскресных вечери­нок в доме у Джона Лейна1 гостьей была приехавшая ненадолго из Парижа Гертруда Стайн. Лейн собирался издавать ее прозу: эта слегка мужеподобная американка уже успела завоевать в «узких кругах» парижской богемы славу радикальной ниспровергательни-цы устоев и как таковая была у Лейна вполне ко двору. Ключевым эпизодом «первого знакомства» стал обычный для Лейна «пробный камень»: он увел Гертруду Стайн в одну из дальних комнат и стал показывать ей рисунки Обри Бердсли. И дело здесь было не толь­ко во вполне естественной гордости обладателя (Лейн не только «открыл» Бердсли; незадолго до описываемых событий в его соб­ственность перешли все самые скандальные работы последнего, вышедшие в издательстве Л. Смитерса, в том числе и опубликован­ная в 1896 году крошечным тиражом «не для общей продажи» «Ли-систрата»). «Игривые» рисунки гомосексуалиста Бердсли на сюже­ты из XVIII века или из античности, загримированной под этот шаловливый век, вероятнее всего, должны были, по мысли Лейна, выполнить для авангардистки, лесбиянки и держательницы край­не «левого» литературно-художественного салона Гертруды Стайн роль своеобразного маркера, опознавательного знака «своей» тер­ритории, то есть ту же самую роль, которую предположительно выполняла в VI—V веках до н.э. в Афинах тамошняя «ребяческая» традиция: знак «перехода границы».

Сейчас эта граница отодвинулась еще дальше — так далеко, что Ретифу де ла Бретону это не привиделось бы даже в кошмарном сне. «Голяшками» сейчас уже никого не удивишь, и для того, что­бы потребитель «почувствовал границу», ему предлагают жесткое порно, где неотъемлемая от «педической» зоны свобода бесплод­ного совокупления подсвечивается имманентной ей же позитивной маркированностью любого насилия. В мягкой форме этот тандем (наряду с туристической и/или исторической экзотикой2) состав­ляет неотъемлемую основу едва ли не всей современной культуры.

Так где будем проводить границу порнографии?

1 Известный английский издатель, достаточно часто бравшийся за весьма рискованные с точки зрения общепринятых вкусов проекты. Одним из таких проектов, на котором, собственно, Лейн и заработал славу издателя-первоот­ крывателя, был знаменитый журнал «Желтая книга» (1894—1897), который «открыл» Обри Бердсли, Уолтера Сикерта и Уилсона Стира, а из литераторов — Генри Джеймса, Эдмунда Госса, Арнольда Беннетта, Герберта Уэллса и У.Б. Йейтса.

2 То есть экстраполяцией во времени или в пространстве, отрывающей потребителя от «статусной» территории, от культурных зон, связанных с от­ ветственностью и «взрослостью».

<< | >>
Источник: Вадим Михайлин. ТРОПА ЗВЕРИНЫХ СЛОВ Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. 2005

Еще по теме ДРЕВНЕГРЕЧЕСКАЯ «ИГРИВАЯ» КУЛЬТУРА И ЕВРОПЕЙСКАЯ ПОРНОГРАФИЯ НОВЕЙШЕГО ВРЕМЕНИ:

  1. ДРЕВНЕГРЕЧЕСКАЯ «ИГРИВАЯ» КУЛЬТУРА И ЕВРОПЕЙСКАЯ ПОРНОГРАФИЯ НОВЕЙШЕГО ВРЕМЕНИ
  2. ОБЩАЯ БИБЛИОГРАФИЯ