<<
>>

ДУМА О БРАКЕ. РОССИЯ МНОГОНАЦИОНАЛЬНАЯ

Все, наверное, помнят знаменитую фразу из кинофильма «Кавказская пленница»: «Мне теперь из этого дома есть только два пути: или я ее веду в ЗАГС, или она меня ведет к прокурору». Действительно, в советское время за похищение невесты можно было не только связать себя брачными узами, но и схлопотать срок.
В сегодняшней России этот закон отменен, и граждане имеют полное право воровать девушек. Даже спортсменок и активисток (и комсомолок, если найдутся). Правда, воровать их можно только с брачными целями, причем не чиня им никакого физического насилия помимо запихивания в мешок. И потом, рано или поздно, хотя бы у дверей ЗАГСа, или церкви, или мечети, девушку надо из мешка вынуть. Тогда это квалифицируется как «добровольное освобождение». По-видимому, законодатели, отменяя уголовную ответственность за похищение, имели в виду поощрять национальное самосознание и местные традиции горских народов. Однако горские народы от такого поощрения в восторг не пришли. В 2008 году Народное собрание Республики Ингушетия выступило с призывом уголовную ответственность для слишком ретивых женихов восстановить. Дело в том, что законодатели, отменив ответственность, не учли одной малости: у горских народов, помимо традиции похищения девушек, есть еще и традиция кровной мести похитителю. Конечно, бывают случаи похвального примирения, когда дело кончается веселой свадьбой. Но бывают и случаи, когда родственники прочат девушке совсем другую судьбу и вовсе не желают выдавать ее за незнакомого джигита, который может оказаться и пьяницей, и уголовником. В отличие от закона, они не ждут «добровольного освобождения» и не выясняют, какое насилие девушке чинилось, а какое нет. Тем более что сама девушка в это время далеко и по поводу чинимого ей насилия родственники пребывают в полной неизвестности. Поэтому они просто берут в руки оружие и идут разбираться с похитителями.
Будь на их стороне закон, они, возможно, и позвонили бы в милицию. Но поскольку звонки дела не решают, его решают выстрелы. Однако российская Дума, видимо, решила, что кровная месть похитителям тоже является красивым народным обычаем, и поддержать ингушскую инициативу отказалась. По статистике МВД Ингушетии 75 процентов случаев похищения происходит с ведома и согласия невесты. Но оставшиеся 25 процентов — это девушки, которых парни, чаще всего незнакомые, заталкивают в автомобили и увозят в неизвестном направлении. Тем не менее судьба девушек не вызвала жалости у депутатов, а вызвала похвальные для законодателей размышления о нарушении равноправия полов. «С учетом конституционного принципа равенства граждан перед законом независимо от пола представляется необоснованным установление самостоятельного состава преступления только в отношении похищения женщины, поскольку не исключена ситуация, связанная с похищением мужчины с целью вступления в брак», — сказано в заключении думского комитета. Действительно, если уж вводить санкции против похитителей невест, то надо вводить равные санкции против похитителей женихов. Но поскольку таковых похитителей не наблюдается и санкции против них вводить трудно, то пусть все будет как есть. Депутатов можно понять. В самом деле, обидно: почему девушек воруют, а мужчин нет? Почему мужчины, в нарушение принципа равенства полов, должны удовлетворяться жалкими словами «не исключена ситуация»? Почему, несмотря на то что «ситуация не исключена», никому не приходит в голову украсть с честными брачными целями, например, спикера Госдумы? Или, на крайний случай, помощника депутата? Что ж они, хуже скромных горских девчонок, которых воруют, нарушая право депутатов на половое равноправие? И поправка была отклонена тридцатью девятью голосами. Интересно, что российские законодатели — не первые, кому очень хочется, чтобы к мужчинам можно было применить понятие «похищения с брачными целями». В 1632 году Гастон Орлеанский, брат Людовика XIII, женился на Маргарите Лотарингской.
Король был против и велел юристам доказать незаконность этого брака, заключенного абсолютно корректно и с точки зрения права, и с точки зрения церкви. Юристы думали долго... И придумали. Дело в том, что брак vi vel raptu, то есть заключенный «насилием» или «умыканием», незаконен. Но что есть «умыкание», никто толком не знал. Юристы короля истолковали этот термин широко, включив в него не только увоз путем насилия, но и увоз путем обольщения. После чего было нетрудно доказать, что Маргарита обольстила бедного Гастона, а следовательно, и «умыкнула» его вопреки закону. Гастон был вполне солидный мужчина, и брак с Маргаритой был у него не первым. Тем не менее специальным декретом французского парламента Маргарита была признана похитительницей, а брак — недействительным. Правда, к уголовной ответственности Маргариту не привлекли. Видимо, на этот прецедент и ориентируется российский парламент. Надо отметить, что российские законы отличаются исключительной лояльностью к похитителям. Для сравнения можно вспомнить «Салическую правду» — свод законов, составленный королем Хло- двигом на рубеже V—VI веков. Германцы в те времена считались дикими варварами, однако же девичью честь и свободу защищали: «Если три человека похитят свободную девушку, они обязаны уплатить по 30 солидов каждый». Причем имелось в виду именно похищение, так как изнасилование каралось особо. Даже прикосновение к женщине без ее согласия наказывалось «варварами»: «Если какой- нибудь свободный человек схватит свободную женщину за руку, за кисть или за палец и будет уличен, присуждается к уплате 15 солидов. Если же сожмет кисть, присуждается к уплате 30 солидов...». (Для сравнения: три солида в те времена стоила корова или кобыла, двенадцать — боевой конь.) Двумя веками позднее свод «Баварской правды», еще не знакомый с принципом равноправия полов, утверждал, что за любое преступление, совершенное по отношению к женщине, «надо платить вдвое, потому что женщина не может защищаться с оружием в руках и должна получить двойную компенсацию...».
Этот свод налагал крупные штра фы на тех, кто похитит вдову или «девицу против ее воли или воли родителей», так как «такое дерзкое насилие должно быть запрещено и защита от него должна лежать на Боге, герцоге и судьях». Видимо, все дело в том, что в России нет герцогов. Но при этом надо иметь в виду, что далеко не всякую российскую девушку можно украсть с брачными целями. Причем смотреть надо не только на саму девушку, но и на ее паспорт, а прежде всего — на регион, где эти цели будут претворяться в жизнь. Брачный возраст в России сегодня — восемнадцать лет. По всей территории страны его могут, при необходимости, понизить до шестнадцати. Те, чьим невестам еще нет шестнадцати лет, должны либо ждать, либо отправиться в Тверскую или Мурманскую область, где брачный возраст в особых случаях понижают до пятнадцати лет. В Московской, Ростовской, Владимирской, Самарской и Калужской областях его понижают даже до четырнадцати. И раем для любителей нимфеток стали Новгородская и Орловская области: там возраст брачующихся, в случае особых обстоятельств, понижают неограниченно. Впрочем, при всей либеральности новгородских и орловских законодателей они все-таки стоят на страже нравственности современных Лолит. Дело в том, что местные органы власти могут понижать только брачный возраст, но не «возраст сексуального согласия». Есть такой не всем известный юридический термин, который обозначает минимальный возраст лица, с которым можно вступать в сексуальные отношения без уголовных последствий для себя. В России этот возраст — по всей стране — шестнадцать лет. Это означает, что с лицами, которым уже исполнилось шестнадцать, можно вступать в любовную связь даже и без брачных целей. А с лицами, которым шестнадцати лет не исполнилось, ни в какие связи, кроме дружеских, вступать нельзя. Ответственность не наступает только в том случае, если оба партнера несовершеннолетние. И брак этого закона не отменяет. То есть жениться в случае особой нужды можно и на четырнадцатилетней, а вот исполнять свои супружеские обязанности, не рискуя вступить в противоречие с законом, придется через два года.
В некоторых странах это могло бы вызвать серьезные казусы, ведь кое-где обязанность сексуально удовлетворять своего супруга прописана в законодательстве. В России такого закона нет, поэтому и супружеских обязанностей нет, а есть только права, и права не для всех, а для тех, чьи жены достигли шестнадцатилетия... Впрочем, обязанность это или еще что-нибудь, а мужья четырнадцатилетних жен, надо думать, исполняют ее не хуже других, и пока никого к ответственности не привлекли. Известно ведь, что строгость российских законов искупается необязательностью их исполнения. * * * Но вернемся к вопросу о равноправии полов, которое столь озаботило думских законодателей. Не все так грустно. В России бывали прецеденты похвального равноправия. Скажем, калым, который мы привыкли считать платой за невесту, иногда уплачивался и за жениха. Известный этнограф конца XIX века Ф.И. Леонтович, исследовавший традиции кавказских горцев, отмечает случаи, когда князь не только покупал жен для своих крепостных женихов, но и наоборот, покупал мужей для зависимых женщин. Калым за девушку крестьян ского происхождения колебался от двадцати пяти до шестидесяти голов рогатого скота. Их платили владельцу девушки, кроме того, три головы скота получали ее родители. За молодую вдову платили до сорока голов. Мужчины стоили дешевле: за жениха моложе двадцати лет платили до двадцати голов скота, за тридцатилетнего — до тридцати. То есть примерно по голове за прожитый год. Для мужчин это была предельная цена. Что же касается женщин, они могли стоить гораздо дороже. Леонтович пишет, что на рубеже XVIII—XIX веков калым за княжескую дочь у кабардинцев составлял: два панциря (один дорогой, один попроще), налокотники, шлем, две сабли и пять лошадей. В 1807 году кабардинцы решили упорядочить размеры калыма и ввели жесткую тарификацию. Теперь цена невест была определена от 160 рублей (за крепостную) до 500 рублей (за княжну). Про мужчин как-то забыли... А цены на невест продолжали тем не менее расти, и к концу XIX века за княжескую дочь платили уже 1500 рублей.
Надо отметить, что горцы, в отличие от российских законодателей, достаточно гибко относились к национальным традициям, если они казались им неразумными. Вопрос о калыме регулировался и правителями, и народными сходками. Во времена Шамиля калым за невесту у чеченцев достигал 200 рублей. Шамиль волевым решением снизил его до 20 рублей за девушку и до 10 за вдову. А в 1901 году сход кабардинцев в Нальчике вынес и вовсе беспрецедентное решение. Горцы не только ограничили размер калыма, но и постановили, что жених должен выплатить его не отцу невесты, а ей самой. При этом девушка может поделиться с родителями, но во всяком случае она не должна отдать им больше половины калыма. А родители, получившие свою долю, обязаны израсходовать ее на приданое дочери. Таким образом, само понятие калыма как выкупа родителям невесты было уничтожено. Кстати, с Шамилем и его попытками регулировать браки связана еще одна история, рассказанная этнографом С.М. Хасиевым. Шамиль, заинтересованный в приросте населения, издал закон, по которому родители должны были выдавать дочерей замуж, как только тем исполнялось пятнадцать лет. Поскольку чеченские девушки даже в те далекие годы пользовались достаточной свободой, Шамиль объявил, что девушка в течение трех дней после своего пятнадцатилетия должна назвать имя избранника. Если же избранника нет, ее надлежит выдать замуж за любого, кто согласится взять ее. То же самое касалось вдов, чье вдовство длилось больше трех месяцев. Однако новый закон столкнулся с противодействием родителей, которые не желали выдавать своих дочерей за нелюбимых. Шамиль собрал старейшин и потребовал исполнения закона. Но старики ответили имаму, что самой страшной войной считают войну «у очага» — войну в семье. А эта война неизбежна, если молодые люди будут вступать в брак без любви. Старики настаивали на том, что молодые люди должны, как и в прежние годы, встречаться и знакомиться у источника и только потом играть свадьбы. Шамиль признал правоту стариков и позволил невестам не торопиться с замужеством... А недавно парламент Чеченской Республики снова принял закон, касающийся браков совсем еще юных супругов. Теперь, в особых случаях, вступать в семейную жизнь разрешается тем, кому не исполнилось шестнадцати лет. Большой свободой издавна пользовались и девушки карачаевцев и балкарцев. Они могли знакомиться с парнями во время сенокоса, когда молодежь жила в поле во временных шалашах, а по вечерам у костров затевала игры и танцы. Знакомились и на так называемых «смотринах» — конкурсах, на которых девушки демонстрировали односельчанам свои рукоделия и стряпню, а старики выбирали лучшую молодую хозяйку. И конечно же, знакомились на свадьбах. Здесь им помогал распорядитель танцев — бегеуль. Он подводил девушек к робеющим парням. А парню мог передать от девушки приглашение на танец. Говорить о своих чувствах было не принято, но, если, приглашая юношу на танец «жёрме», девушка подносила ему бокал, это означало, что он ей нравится. А юноша мог ответить на ее чувства, надев на голову избранницы свою шапку во время песни- пляски «голлу». Бытовали и игры, например игра «в колечко», которая позволяла девушке незаметно для всех уронить кольцо в ладони своего избранника. Иногда юноша похищал шапочку с головы девушки и мчался прочь на коне. Его друзья устраивали погоню. Если шапочку отбирали, юноша должен был сделать девушке подарок. Если нет — девушка выкупала свою шапочку, устроив угощение для юноши и его друзей. Когда юноша и девушка убеждались, что они нравятся друг другу, юноша мог признаться во всем своим родителям и просить, чтобы они засылали сватов. Обычно, хотя и не всегда, родители шли навстречу желанию молодых. Отец и мать невесты встречали сватов у очага, священного места в любом горском доме, и начинали переговоры. Но слово «переговоры» не совсем подходит, потому что разговоров-то почти и не было. У карачаевцев и балкарцев существовал специально для такого повода сложный язык жестов и знаков. Например, если хозяйка дома ставила возле очага три полена, сваты уже знали, что сегодня вопрос не решится и им придется ходить трижды. Если тетка невесты по отцу дотрагивалась до треножника, стоящего в очаге, значит, она хотела, чтобы родственники посоветовались с ней. Чистый чугунок, поставленный у очага, говорил сватам: подождите, мы не готовы к ответу. А водруженные вертикально очажные щипцы говорили о том, что родители не возражают, но хотят спросить саму невесту. Сваты должны были обращать особое внимание и на угощение, которое им подавали. Если на столе лежат яйца, залитые сметаной, — родители невесты хотят подробнее узнать о женихе. Если угощают кипяченым молоком, значит, невеста не достигла брачного возраста. Если айраном — девушка не может выйти замуж, пока не выдадут старшую сестру. Если же айран оказывался густым, значит, дело не в незамужней сестре, а в неженатом брате — по традиции выходить прежде старшего брата тоже было нельзя. Ну а если по айрану видно, что он приготовлен в маслобойке, то, отведав его, сваты могут отправляться домой: невесту не отдадут. Если до сговора молодые люди пользовались относительной свободой, то теперь ей приходил конец. Невеста должна была избегать и самого жениха, и его родню. Ей не рекомендовалось даже приходить на свадьбы, где она могла встретить будущих родственников. Эта древняя традиция — так называемое «избегание» — существовала практически по всему Северному Кавказу, и у мусульман, и у христиан, например у осетин. С женихом невеста, конечно, виделась, но «тайно от родителей». Однако «тайна» была шита белыми нитками: у карачаевцев жених по традиции должен был не просто навещать невесту, но и приносить подарки ее многочисленным братишкам и сестренкам. Часто он приходил с друзьями, и в доме невесты устраивались игры и танцы. Однако родители делали вид, что не знают о царящем в доме веселье. А если жених нечаянно сталкивался с отцом или матерью своей нареченной, обе стороны делали вид, что не узнают друг друга. В Дагестане жених мог приходить в дом в отсутствие отца и старших братьев невесты. Или встречался с девушкой у ее родственницы, но тоже при условии, что в доме не было взрослых мужчин. В отличие от многих других народов, у карачаевцев и балкарцев невеста не должна была перед свадьбой грустить и оплакивать свое девичество. Этнограф конца XIX века В.Я. Трепов писал: «Невеста все время должна быть весела и больше других должна плясать лезгинку и другие танцы с приятелями жениха». Но вот на самой свадьбе невесте веселиться не приходилось. Большинство свадебных увеселений и застолий у народов Северного Кавказа проходило без участия невесты, а иногда и без участия жениха. У карачаевцев и балкарцев на свадьбу, которая происходила в доме невесты, жених мог и не приехать. Но даже если он приезжал, его роль при этом была незавидной. Этнограф Н.Ф. Грабовский писал: Жених, если он сам приехал за невестою, во все время скрывается у кого-нибудь из своих знакомых и никуда не показывается; точно так же он скрывается и в своем ауле, пока празднуется свадьба; здесь для своего пребывания он выбирает дом кого-нибудь из своих коротких знакомых, который с этого времени становится родственником... и называется болуш. Не присутствуют молодые и на самом свадебном обряде, если он совершается по мусульманскому обряду. У аварцев мулла и доверенные лица будущих супругов и вовсе встречаются тайно, чтобы злые духи, прознав о бракосочетании, не навредили молодым. А для того, чтобы молодой муж узнал о том, что он уже связан узами брака, к нему посылают мальчика. Новобрачный вручает мальчику кувшин бузы, и его друзья, распив кувшин, разбивают его об угол дома невесты. В этот момент брак считается свершившимся. В прежние времена, если между супругами начиналась тяжба и делались попытки доказать незаконность брака, судьи прежде всего выясняли, был разбит кувшин или нет. Если кувшин разбили, значит, супруги состоят в законном браке. Свадебный пир бывал веселым и продолжительным. Женщины обычно сидели отдельно от мужчин, хотя у карачаевцев и балкарцев молодежи дозволялось сидеть за одним столом, юношам напротив девушек. У осетин женщины вообще не садились за стол, они возились на кухне, там же и угощались. Но в танцах участвовали все вместе. Нельзя сказать, что кавказские традиции изгоняли из-за свадебного стола именно женщин. Например, у некоторых народов Дагестана на свадьбе в доме невесты сама невеста сидела в отдельной комнате, но ее отец и братья и вовсе уходили из дома. Впрочем, основная свадьба в Дагестане происходила в доме жениха. Здесь невеста тоже за столом не пировала и не танцевала. Она сидела в окружении подруг в отдельной комнате, на овечьих шкурах. Но и жениху обычно не дозволялось сидеть за столом. Он должен был скрываться в глубине дома. А то и вовсе находиться у своего друга, куда постепенно перекочевывал свадебный пир. У дагестанского народа табасаранцев в доме, куда переселялся жених, друзья ни на минуту не оставляли его одного. В противном случае жениха могли выкрасть и потом потребовать за него выкуп (вот оно, половое равноправие!). Известный профессор-этнограф А.И. Мусукаев так описывал свадьбу у карачаевцев: Невесту помещают в отдельную комнату, а молодежь обоего пола несколько дней веселится, угощается, танцует, поет песни, а несчастный жених в это время должен находиться вдали от веселья и своей молодой жены. Невеста могла веселиться, но только со сверстниками. В ее комнату подавались самые вкусные блюда. Все ее желания исполнялись. Но если в комнату входили старшие, невеста пряталась за ширму. Разговаривать в присутствии старших она тоже не могла. Первая ночь новобрачных по традиции была неспокойна: молодежь села мешала уединению супругов, требовала выкупа. От них откупались деньгами и снедью. В некоторых селах Дагестана было принято, чтобы родственники жениха несли вокруг дома охрану с палками в руках. У карачаевцев время первой встречи молодых держали в тайне, жених прокрадывался к невесте так, чтобы его никто не увидел. Но его все равно выслеживали приятели. Молодежь забиралась на крышу дома, лила воду в дымовое отверстие, спускала в спальню новобрачных собак и кур... Иногда три дня, а иногда и целый месяц молодой муж жил в чужом доме и навещал свою жену втайне от всех. День, когда он наконец возвращался в родной дом, отмечался как праздник. Еще один праздник, известный многим народам Северного Кавказа, — день открывания лица невесты. В этот день с нее снимали головное покрывало, и она могла ходить по дому с открытым лицом и приступать к хозяйственным обязанностям. Иногда в этот же день проводили обряд приобщения молодой жены к семейному очагу: она трижды обходила очаг и касалась очажной цепи правой рукой. Теперь она становилась полноправным членом семьи. И тем не менее «избегание» продолжалось: у многих кавказских народов молодая жена еще очень долго не могла есть за одним столом с родителями мужа, не могла разговаривать с его отцом и старшими братьями, а поначалу даже со свекровью и с золовками. Время от времени какое-то из ограничений снималось, и по этому поводу в доме устраивался маленький праздник или хотя бы угощение конфетами. Сегодня далеко не все эти традиции соблюдаются. На осетинских свадьбах мужчины и женщины уже давно сидят за одним столом. А запрет на общение молодой жены с братьями мужа, как правило, со смехом снимается в первые же дни при совместном поедании конфет. * * * Татарские свадьбы обычно играют поздно осенью или зимой. Основная свадьба проходит в доме невесты. Здесь собираются гости, сюда приходит мулла для заключения брачного договора, приезжают родители жениха. А вот самого жениха может и не быть. Его представляет отец, а невесту, сидящую в соседней комнате, — двое свидетелей. Потом начинается пир — туй. У татар принято, чтобы люди разных возрастов пировали отдельно. Сначала за стол садятся старики, а уже потом молодежь. Для людей среднего возраста могут и вовсе накрыть столы в доме у родственников. Да еще и женщин надо усадить отдельно. В этой ситуации у многих народов возникла бы проблема: с кем же должны пировать молодожены? Но у татар этой проблемы нет, как нет ни за одним из столов и самих молодоженов. Невеста — неподвижная и безгласная — сидит под специальным пологом, чымылдыком. А жених может приехать через два-три дня. Впрочем, в разных местах свои традиции. Иногда жених приезжает в первый же день свадьбы. Но во всяком случае, он приезжает ненадолго. После нескольких брачных ночей, которые молодожены проведут украдкой, иногда в специально снятом чужом доме или даже в сарайчике за околицей, молодой муж уедет обратно. Теперь он сможет посещать жену лишь изредка. У кого-то принято, чтобы эти встречи проходили тайком, где-то мужу выделена специальная ночь, обычно с четверга на пятницу. В конце XIX века в Казани среди богатых татар было принято, чтобы жена год, а то и два оставалась в доме родителей. Иногда муж забирал жену уже после того, как она становилась матерью двоих детей. Но чаще всего жен увозят домой летом, в июле. И тогда в доме у мужа снова играют свадьбу. С середины XX века традиционная татарская свадьба слегка европеизировалась. Мужчины и женщины теперь сидят за общим столом. И никах — главная часть мусульманской свадьбы — обычно проводится в присутствии молодых. А вот старики по-прежнему предпочитают пировать отдельно от молодежи. Но так, наверное, всем веселей. Север, в отличие от Юга и средней полосы, всегда был в России территорией сравнительной сексуальной свободы. Русские, несмотря на церковные гонения, праздновали Ивана Купалу. «Чудь» от них не отставала, нарушая установленные церковью брачные правила и творя «законопреступные» и «блудные» дела, как выразились в своих грамотах новгородские архиепископы Макарий и Феодосий в середине XVI века. У карелов и вепсов, как и у других финно-угров, живших на территории России, века до XIII, а по некоторым данным и до XVI, существовал групповой брак. А когда такая форма брачных отношений устарела, карелы, обгоняя время и предвосхитив достижения XXI века, стали широко практиковать пробный брак. Молодежь здесь пользовалась большой свободой. На игрищах была популярна «длинная игра», которая сводилась к тому, что парни и девушки парами уходили в лес. Потом возвращались и менялись напар-ника- ми. Впрочем, в лесу, как правило, ничего предосудительного не происходило: суть игры сводилась к тому, чтобы продемонстрировать свой выбор и в свою очередь быть выбранным как можно большим числом игроков. Правда, у северных карелов такие игры осуждались. На посиделках и летних игрищах, по словам этнографа И. Благовещенского, «парень не стыдился целовать свою собеседницу, обнимать всевозможным способом». Что подразумевалось под «всевозможным способом», скромный этнограф не расшифровывает. Но видимо, способ был все-таки не самый «всевозможный», потому что добрачные связи осуждались. Формально решение о браке принимали родители жениха и невесты. Но на практике у молодых было несколько вполне законных способов отстоять свою свободу выбора. И если они никак не могли договориться с родителями, применялся «увод на уголке платка». Это нехитрое действо заключалось в том, что парень публично протягивал девушке угол своего платка, а она бралась за него и шла вслед за парнем в его дом. Законность обряда под сомнение не ставилась, помешать ему было нельзя. И молодые становились признанными мужем и женой, несмотря на возмущение родственников. Кроме того, у девушки всегда была возможность избежать постылого брака. Обряд сватовства традиционно завершался так называемым «крещением глаз» — зажиганием свеч перед образами. Если отец или брат невесты зажигали свечу в присутствии сватов, значит, предложение принято. Но девушка могла задуть свечу. Иногда свечу зажигали снова и снова, и тут уж побеждал самый упорный. Если у невесты хватало выдержки, сваты уходили ни с чем. А если девушка была согласна, то брачное сожительство иногда начиналась едва ли не в ту же ночь: свеча, горящая перед образом, могла заменить и церковное венчание, и свадьбу в целом. Хотя свадьбу обычно тоже играли. Перед свадьбой невесте полагалось много дней плакать и причитать — «причитывать» под руководством специальной «плачеи». Плакала невеста не бескорыстно: в каждом доме, куда она заходила попричитать, ей давали подарок. А в перерывах между причитаниями невеста весело развлекалась в обществе жениха. Были приняты совместные катания на санях, а летом — на лодках, вечеринки в домах жениха и невесты, танцы. Но и во время танцев невеста должна была время от времени прерваться и «попричитывать». Накануне свадьбы невесту мыли в бане. А потом обливали молоком и на этом молоке пекли свадебный пирог, предназначенный для жениха и его родни. Вообще, магических действий перед свадьбой, на свадьбе и после свадьбы совершалось множество. И хотя венчались молодые в церкви, но главным действующим лицом и при сватовстве, и на самой свадьбе был колдун-патьвашка. Перед тем как свадебный поезд жениха отправлялся в дом к невесте, он раздавал всем участникам тлеющие кусочки трута с наказом проглотить их — это уберегало от злых духов. Потом, при обмене подарками, патьвашка обезвреживал их своим посохом на случай, если в каком-то из подарков притаился злой дух, не убоявшийся тлеющего трута. Патьвашка проделывал сложные манипуляции с хлебами, закладывая внутрь щепотки соли. Он ставил молодых правыми ногами на железную сковородку и воздвигал вокруг них защиту своим посохом. Время от времени, удостоверившись, что жених в процессе всех этих манипуляций еще не передумал жениться, патьвашка сообщал: «С нашей стороны дело, как белка, по дереву вверх поднимается!» Отец невесты со своей стороны тоже подтверждал, что «дело поднимается, как белка». И магические действия продолжались. Завершались свадебные торжества, как и положено, большим пиром: сначала в доме у невесты, потом в доме у жениха. Здесь, в отличие от кавказских свадеб, молодые сидели за столом на почетном месте. Правда, место это, занятое поначалу подружками невесты, жених должен был выкупать. Сидеть за столом молодые должны были в перчатках или рукавицах. Прибор им ставили один на двоих, а дружка кормил их из рук, заставляя по очереди откусывать от одного куска пирога. Короче, вдоволь попировать молодым не удава лось. Но и голодными они от стола не вставали. Им нужны были силы для грядущей ночи. Впрочем, предаться брачным радостям в первую же ночь супруги могли далеко не всегда. Обычно патьвашка дня на три накладывал запрет на плотские радости — во избежание злых духов, которые могли накинуться на новобрачных в этот ответственный момент. Дело в том, что исполнять супружеские обязанности можно было только после того, как патьвашка снимет с молодых обереги. А без оберегов молодые были беззащитны, поэтому следовало выждать. Считалось, что за несколько дней духи расслабятся и отвлекутся. А для пущей безопасности патьвашка лично обрабатывал постель молодых своим посохом, сам укладывал их в постель и укрывал одеялом, а потом запирал клеть на замок, которого духи, как известно, очень боятся. * * * Если у карелов главной фигурой при сватовстве был патьвашка, то у хантов — брат отца. Причем бедному дядюшке приходилось изрядно попотеть: ведь по обычаям, например, ваховских хантов сваты посещали родителей невесты не менее шестнадцати раз! А случалось, и до ста! При этом в пределах одного селения или городка браки традиционно не заключались, и дядюшка гонял своих оленей порою на приличное расстояние. Впрочем, такие услуги оплачивались: сват получал за работу котел или нескольких оленей. Сват приезжал к родителям невесты с ритуальным посохом — плоской палкой, на которой были сделаны зарубки. Посох был обернут красной лентой, а количество зарубок обозначало, сколько оле ней готов заплатить жених за невесту. Сохранился посох с 485 зарубками, — видимо, невеста уж очень приглянулась жениху, потому что обычно выкуп составлял даже для состоятельной семьи не больше ста пятидесяти оленей. Обычный хант оценивал свою дочку в пятнадцать — двадцать пять оленей. А бедный и вовсе мог просватать ее за пуд муки, ведро водки и хмель для свадебного пива. Впрочем, в фольклоре иртышских хантов упоминается «княжеский» калым: сто кольчуг, сто мечей, сто топоров и сто рабов. Ну а те, у кого ни оленей, ни рабов не было, могли договориться с девушкой полюбовно и сэкономить. Браки «убегом» были делом обычным. Чаще всего через год-два родители прощали непутевых детей, после чего жених уплачивал символический калым. Впрочем, калым в любом случае не был слишком разорителен для жениха, потому что невеста обычно получала приданое и по традиции его стоимость примерно равнялась стоимости калыма. Просто калым уплачивался скотом и деньгами, а приданое включало в себя одежду, утварь, нарты, меха и запасы пищи. У хантов существовали разнообразные, иногда взаимно исключающие друг друга брачные традиции. Так, с одной стороны, существовал запрет на браки кровных родственников до седьмого колена и однофамильцев. А с другой — был возможен брак с двоюродной сестрой, со вдовой младшего брата, с овдовевшей снохой, мачехой... Было разрешено многоженство, причем состоятельный хант иногда женился сразу на двух сестрах. Случалось, что вторую жену брали в том случае, если первая не справлялась с хозяйством. Надо полагать, что этот обычай стимулировал ревнивых хантских женщин к хорошей работе по дому или, точнее, по чуму. В ревизской сказке 1795 года отмечены случаи не только двоеженства, но и троеженства. А один хант из Обдорской волости имел даже четырех жен. Может быть, они все были слишком ленивы? Впрочем, хозяйственные способности невесты обычно проверялись в процессе сватовства. Невеста должна была в присутствии сватов замесить тесто и испечь лепешку. Традиционно существовала и еще одна проверка невесты — на девственность. Но если невеста оказывалась «грешной», то обычно ей это прощали и на ее дальнейшей судьбе это не отражалось. Если же девушка все-таки не могла по какой-то причине выйти замуж, то она получала не презрительное прозвище «старой девы», как это принято у других народов, а титул «шаки», что значит «большая, величественная». Словом «шаки» называли девушек, перешагнувших рубеж двадцать пять — двадцать семь лет. Но чаще всего невесты у хантов выходили замуж в тринадцать — семнадцать лет. Свадьба обычно начиналась в доме невесты. Здесь и пировали, здесь же одаривали гостей. Как это ни удивительно, но на свадьбах у хантов подарки получали не новобрачные, а гости, причем эти подарки могли быть весьма внушительными, например олени. Затем приносились жертвы домашним и родовым духам и, конечно же, духам Нижнего мира (Хынь ики). Иногда молодых обматывали одним платком и наливали им чай в общую посуду. И наконец, новобрачные отбывали в дом жениха. Ехали они порознь, каждый в своих нартах, а летом — плыли в отдельных лодках. Над санями или лодками делали полог из множества платков или кусков ткани, после свадьбы эти лоскуты раздавали гостям. Путь невесты в дом жениха был не вполне безопасен, потому что по дороге молодежь пыталась опрокинуть сани или лодку. Считалось, что, выва лившись в снегу или побарахтавшись в воде, юная жена станет более верной супругой. Впрочем, от нападающих можно было откупиться деньгами. После всех этих приключений молодые прибывали наконец к родителям жениха. Здесь снова пировали и обменивались подарками. Но жених и невеста на пиру присутствовали весьма условно — они должны были сидеть за пологом. Завершалась первая ночь в доме у жениха. Далеко не всегда она была по-настоящему «первой брачной ночью», потому что добрачные связи не слишком осуждались, а иногда жених входил к невесте еще в доме ее родителей. Наутро молодую жену приобщали к служению домашним духам и духу огня. И с этого дня она в течение года должна была и зимой и летом ходить в теплой зимней одежде. Зачем? Так принято. Но к счастью, у хантов лето короткое... * * * Соседям хантов, манси, жениться было сложнее, ведь свадебный обряд манси предусматривал довольно большой калым. Если юноша не мог собрать его внутри семьи, с помощью отца и братьев, у него всегда оставался запасной, причем беспроигрышный вариант: братья матери. Каждый раз, когда племянник приходил к ним в гости, они должны были вручать ему подарки. Причем не символические, а вполне весомые, ложившиеся в основу калыма. Может быть, какой-то дядюшка и плевался втихомолку, в очередной раз завидев в дверях чума почтительного племянника, пришедшего с визитом, но традиция есть традиция. Таким образом мансийский дядя и «уважать себя заставлял», и племяннику помогал. Невесте тоже помогала собрать приданое много- численнаяродня.Ноихродственныечувствавпослед- ствии вознаграждались: получив калым, родители невесты делили его между теми, кто собирал приданое. Жених с невестой обычно не видели друг друга до свадьбы — все решали родители. От невесты требовались благонравие, хозяйственная сноровка и широкие бедра — это считалось признаком красоты и плодородия. Обычно жених и невеста были из разных деревень. Сваты приезжали в деревню невесты и останавливались у кого- нибудь из знакомых. Пока суд да дело, слухи об их намерениях расползались по деревне, и родители невесты срочно принимали решение: отослать дочку посидеть у соседей или оставить ее дома. Собственно, этим они выражали свое согласие или несогласие на брак. Если прибывшие сваты заставали невесту дома, они могли считать дело решенным. Тем не менее отец девушки должен был еще поломаться, ссылаясь на молодость дочки, на ее неумелость и на свою бедность. Сваты бегали от родителей невесты к жениху и обратно, но в конце концов дело доходило до обсуждения калыма. Кроме того, жених делал подарки многочисленным родственникам невесты и свату. Потом наконец появлялась и сама невеста, и жених покрывал ее голову платком — символом замужества. Теперь невеста должна была закрывать этими платком лицо от свекра и от старших братьев мужа. «Избегание» продолжалось до рождения первого ребенка. Кульминацией свадьбы было жертвоприношение, совершаемое шаманом. Для духов обычно убивали оленя, но могли ограничиться и курицей. Потом начинался свадебный пир, который длился не меньше недели. Юная пара в пире участвовала, сидя за пологом на постели невесты, еду им передавали прямо туда. Когда наступала пора молодым уезжать, на пороге дома их обычно встречал человек с топором, от которого надо было откупиться. Потом жених еще раз должен был откупаться от парней, которые не выпускали нарты из поселка. В доме мужа молодых снова сажали за полог, и начинался новый пир, мало чем отличавшийся от предыдущего. Только вот духи в семье мужа были более требовательными, от них уже нельзя было откупиться курицей, и невеста вместе со своими родичами приносила им в жертву оленя, а часто и нескольких. Так проходила традиционная свадьба. Но был и упрощенный обряд для непутевых детей, которые вступали в брак помимо воли родителей. Им достаточно было три раза обойти вокруг кедра и потом с чистой совестью ложиться в постель: брак считался свершившимся. Через некоторое время с родителями, как правило, все же мирились. Манси, как и ханты, тоже нередко вступали в брак со своими овдовевшими родственницами: мачехой, снохой, вдовой брата. Причем вдовы траура по мужьям не носили, и никто не упрекал женщину в том, что она вступила в новый брак, «башмаков не износив». Впрочем, башмаков манси обычно и не носили, а носили «няры» — низкую мягкую обувь, закреплявшуюся вокруг щиколотки кожаными ремешками. Мансийские женщины, случалось, выходили замуж уже через месяц после смерти предыдущего мужа. Ну а в первый брак они вступали в четырнадцать—двадцать лет. Свадьбы у манси происходили, как это ни удивительно, в самое холодное время года, на стыке декабря и января. В эту пору как раз проходили ярмарки, к ним и приурочивали сватовство. Средняя температура воздуха в этих местах в январе — минус 20—24°, но бывает и минус 50°! Ночи длинные, а кое-где наступает и полярная ночь — особо не погуляешь! Но с другой стороны, чем еще заняться в такую погоду? * * * Селькупы тоже живут не в Крыму. И у них в Туруханском районе Красноярского края не намного теплее, чем в местах расселения манси, но все-таки теплее: и летом, и зимой — примерно на два-три градуса. Может быть, поэтому зимой селькупы традиционно занимаются подледным ловом рыбы и охотой, а свататься начинают весной. Селькупские женщины всегда пользовались большой свободой, и это несмотря на их заведомую неполноценность: ведь любому селькупу известно, что у мужчины семь душ, а у женщины только шесть. Тем не менее селькупские девушки вели жизнь достаточно вольную: им разрешалось самостоятельно гулять, общаться и вступать в любовные игры с юношами, но до определенного предела. Потеря невинности до брака считалась большим позором. Прежде чем засылать сватов, родители жениха приглашали шамана, и тот одобрял или не одобрял их выбор с помощью шаманской колотушки или ложки. Если духи посредством шамана «давали добро», начинался обряд сватовства, который назывался «таскание котла». Жених складывал в большой медный котел разнообразные подарки для семьи невесты: одежду, шкурки пушных зверей, деньги, бусы... Потом один из сватов относил котел в чум невесты и молча ставил его перед отцом. Отец столь же молча встречал подарки: ни разговаривать, ни даже здороваться в этой ситуации было не принято. Когда сват уходил, младший брат невесты подымал котел и тащил его обратно к жениху. Тот заменял часть подарков, что- то добавлял, и сват волок котел обратно... Так повторялось неоднократно, пока отец девушки наконец не оставлял котел у себя. Теперь начинался новый этап — переговоры о калыме. Обычно калым в несколько раз превосходил приданое. Но вот наступал день свадьбы. Невеста надевала новое платье (после свадьбы оно станет обладать магической силой, и в него будут заворачивать заболевших детей). Кроме того, лицо невесты закрывали шалью. Потом через порог чума на руках переносили... жениха! Это делали двое его друзей. Невеста уже ждала его, сидя на оленьей шкуре. Жених белым платком обводил вокруг головы невесты символический круг: теперь она принадлежала ему. Мать невесты накрывала молодых шалью, им подносили на двоих одну кружку чая. Остальные гости тем временем пили отнюдь не чай. На столе, конечно же, стояла и водка — «для дам». Но настоящие мужчины пили спирт, настоянный на мухоморах с добавлением можжевельника. Иногда вместо спирта брали одеколон. Можно представить, какая получалась «Слеза комсомолки»! Но это придумали в те времена, когда комсомолок еще не было... Тут же музыканты играли на варгане, бандурке и гармони. Шаман гадал сначала новобрачным, а потом и всем желающим. Молодежь разыгрывала танцы-панто- мимы... А в небе над чумом рассыпались фантастической красоты мозаики, созданные мухоморовой настойкой... * * * Свадебные традиции нганасан заметно отличаются от традиций других народов Западной Сибири. Впрочем, не только свадебные. Жизнь нгана сан — это сплошной экстрим: их округ расположен за Полярным кругом, в зоне вечной мерзлоты. Средняя температура января в некоторых местах доходит до 34° ниже нуля. А скорость зимних ветров достигает 40 метров в секунду! И тем не менее нганасаны живут и не только борются с природой, но и влюбляются, и женятся. Причем добрачная любовь у нганасан никогда не осуждалась. Молодые люди могли обниматься на виду у всего стойбища. Юноша приносил девушке подарки, но склонял он ее не к браку, а к любовному сожительству. Если девушка соглашалась, она в свою очередь делала возлюбленному подарки: бусы и подвески на косу. Забота о косах своего возлюбленного была традиционной обязанностью девушки: она расчесывала их на прямой пробор, заплетала, а на концах косичек подвешивала подарки. Кроме того, в знак особой заботы девушка могла смазывать волосы своего возлюбленного оленьим жиром или костным мозгом. Несмотря на такое внимание к прическе, юноши нганасан женственностью отнюдь не отличались. Серьги и косы не мешали им быть отличными охотниками. В пять лет мальчик получал свое первое копье, а молодой человек считался женихом только после того, как убивал на охоте первого оленя. Когда волосы были должным образом умащены, согласие девушки считалось полученным, и юноша приходил ночью в ее чум, причем родители никаких препятствий этому не чинили. А если у девушки родится ребенок, и даже не один, тем лучше. Когда она, нагулявшись, вступит в законный брак, ее дети останутся жить с бабушкой и дедушкой на правах их собственных детей. Чаще всего юноши и девушки заключали между собой любовные союзы на празднике «Чистого чума». Это дни, когда солнце впервые ненадолго показывается из-за горизонта, — самое начало февраля. Можно себе представить, какой холод царит на Таймыре в это время, как успели нганасаны намерзнуться за долгую полярную зиму. Может быть, этим и объяснялось снисходительное поведение родителей. Но когда молодым людям приходила пора вступать в брак, родители-нганасаны были непреклонны. В суровых условиях Крайнего Севера брачный союз — это не романтическое приключение, а способ выживания. Причем родственники не принимали во внимание не только чувства, но и возраст детей. У нганасан были распространены браки малолетних со взрослыми, и не только девушек со стариками, но и мальчиков со взрослыми женщинами. Существовало многоженство. Иногда богатые нганасаны, которые нуждались в рабочих руках больше, чем в калыме, брали на воспитание мальчиков, которых впоследствии женили на своих дочерях. Такой воспитанник становился помощником главы семьи, а женившись, должен был «отработать» свой выкуп за невесту. Шаманы тоже могли не вносить выкупа, а отработать его. Если шаман излечивал больную девушку, этого было достаточно, чтобы он взял ее в жены без выкупа. Может быть, именно поэтому среди шаманов было распространено многоженство. Сватовство у нганасан приходилось на весну или на осень. Сваты приходили днем: решать судьбу молодых в темное время считалось грехом. Сват с женихом и его отцом приходили к чуму невесты и молча останавливались у входа. Отец невесты делал вид, что не замечает их. Тогда сват приставлял свой посох к его лбу и произносил древнюю ритуальную фразу: «Если ты согласен, скажи, если не согласен, не говори, а то я запаздываю с возвращением». Этот обычай пошел с тех времен, когда воинственные нганасаны брали себе жен силой и могли убить отца невесты в случае отказа. Посох символизировал копье. Расторгались браки легко, обычно по инициативе мужчины. Бесплодие или неверность жены считались вполне достаточным поводом. Но чтобы не затеваться с возвращением выкупа, уплаченного когда-то за «некачественную» супругу, очень часто муж просто просил обменять ее на равноценную. И тогда ему присылали ее младшую сестру или племянницу. * * * У кетов тоже были приняты браки между супругами разных возрастов, причем обычно старшей была женщина. Родители не торопились выдавать дочку замуж, ведь она работала на них. Брачную церемонию проводил шаман, надевавший по этому поводу специальную обувь и нагрудник и вооружавшийся традиционной колотушкой. Шаман связывал косы новобрачных, «чтобы они стали одним телом», и трижды обходил их по часовой стрелке, подражая крику кукушки. Потом он подбрасывал свою колотушку возле молодых, чтобы вопросить духов об их грядущей судьбе: о долголетии, о детях... Но о чем бы ни сообщили ему духи, молодоженам об этом знать не следовало, о результатах гадания шаман рассказывал только родственникам. * * * Якуты славятся как коневоды, в их культуре лошадь имеет большее значение, чем даже олень. Поэтому и на свадьбе все вертится вокруг лошади. Даже за выплатой калыма присматривает она: в это время на очаге должна стоять отрубленная конская голова с открытыми глазами и открытым ртом, а отец невесты с женихом пьют кумыс и разбрызгивают его... В дом жениха невеста тоже едет верхом на лошади. А свадебный пир кумысом начинается, кумысом же и заканчивается. Что не смогли допить — то выливают на гривы лошадей. Интересно, что свадебный наряд невесты совпадает с похоронным: на обеих церемониях женщина должна быть наряжена в «сангыях» — роскошную ритуальную шубу из меха тарбагана, отороченную бобром и расшитую бисером, серебром и шелком. Часто такую шубу дарила невестке свекровь... * * * У чукчей-оленеводов калым был не принят. Вместо этого жених должен был один год отработать пастухом в семье невесты. Это не только было выгодно ее родителям, но и давало возможность оценить достоинства будущего зятя. Ленивого могли попросту выгнать. Береговые чукчи предпочитали получать калым. Поэтому здесь невест нередко воровали. Впрочем, если она соглашалась остаться с укравшим ее мужем, то родители невесты обычно претензий не предъявляли. У богатых чукчей было по нескольку жен — как правило, столько же, сколько оленьих стад. Ревность между женами была не принята, и бесплодные женщины сами просили мужа взять вторую жену. Впрочем, ведь и жены тоже пользовались всеми удовольствиями полиандрии. Дело в том, что на Чукотке были распространены так называемые «брачные союзы». Мужчины, заключившие между собой такой союз, становились своего рода побратимами. Они помогали друг другу; в случае гибели одного из членов союза они вместе воспитывали его детей, а кто-то брал в жены вдову. Ну, а пока они были живы, у побратимов все было общим или почти общим. Конечно, каждая жена жила в чуме своего мужа и вела его хозяйство, но, если кто-то из членов союза приезжал в гости, муж уступал ему свое место на супружеском ложе. Отказать «члену союза» женщина не могла, разве только в случае, если этот чукча для того и ездил по гостям, чтобы спать с чужими женами, и это всем было известно. В какой-то степени старые брачные традиции отходят в прошлое. Но многое сохраняется. Интересно, что сегодня в Коми-Пермяцком, Чукотском и Корякском автономных округах и Туве внебрачная рождаемость едва ли не самая высокая в мире: от 51 до 63 процентов. Для сравнения: в Швеции, которая по этому показателю лидирует в Европе, — 50 процентов. Но возможно, дело не в том, что чукотские женщины рожают без мужей, а в том, что они не регистрируют свои браки в ЗАГСах. Браки, заключенные по местным обычаям, считаются вполне «законными» среди «своих». А мыслей о том, что надо обеспечить свой статус на случай вдовства, у женщин, за спиной которых стоят брачные союзы, не возникает.
<< | >>
Источник: Ивик О.. История свадеб. 2009

Еще по теме ДУМА О БРАКЕ. РОССИЯ МНОГОНАЦИОНАЛЬНАЯ:

  1. § 1. Пограничная безопасность: проблема формирования концептуальных основ
  2. От кухни до гостиной
  3. «Земной бог»
  4. Глава 5 ЧТО ТАКОЕ ЭТНИЧНОСТЬ. ПЕРВОЕ ПРИБЛИЖЕНИЕ
  5. Глава 24 СОСТОЯНИЕ НАРОДА РОССИИ ДО 1917 г.
  6. § 13. Демонтаж системы межнационального общежития
  7. Россия в XVI веке
  8. Очерк двенадцатый ЭТНОСОЦИАЛЬНЫЕ ПРОЦЕССЫ В ДОКАПИТАЛИСТИЧЕСКИХ КЛАССОВЫХ ОБЩЕСТВАХ
  9. В. Г. Сергеева ВОПРОСЫ ЗАСЕЛЕНИЯ АМЕРИКИ И ТРАНСОКЕАНСКИХ КОНТАКТОВ В ТРУДАХ ХУАНА КОМАСА
  10. Современные проблемы содержания образования
  11. ДУМА О БРАКЕ. РОССИЯ МНОГОНАЦИОНАЛЬНАЯ
  12. Окружение политической системы
  13. Партийная система современной России
  14. Басурманы Красной звезды
  15. 2.1. Закономерности генезиса образовательных систем при прогнозе развития этнокультурной системы образования
  16. 3.1. Роль регионального информационно-политического пространства в конструировании этнической идентичности центрально-азиатских диаспор