<<
>>

«Этнография этнографии» В.А. Тишкова

Несколько лет назад в Центре Вудро Вильсона в Вашингтоне мне довелось общаться с представительницами различных научных сообществ, школ, направлений, взглядов, объединенных общими профессиональными интересами и, самое главное, искренней симпатией и любовью к народам России и бывшего СССР.

Все они давно и плодотворно работают в различных регионах постсоветского пространства и проводят в экспедиционном поле не только месяцы, но и годы. Более двадцати зарубежных исследовательниц советской и постсоветской антропологии с неподдельным воодушевлением приняли участие в интервьюировании по теме моего научного проекта. Вернувшись в Россию, я обратилась с аналогичной анкетой к тем своим российским коллегам (женщинам-антропологам/этнографам), чьи интересы и/или экспедиционные «поля» в той или иной степени совпадают со сферами научной деятельности зарубежных респонден- ток. Так появилась серия бинарных интервью «Женский портрет в научном интерьере» [Комарова 2007; Комарова 2007а; Комарова 2011; Комарова 2011а].

Среди россыпи интереснейших и очень познавательных ответов зарубежных и российских коллег неоднократно упоминается имя Валерия Тишкова. Например, известный американский антрополог, автор многочисленных трудов, в том числе прекрасно принятой в России книги «Соловьеве: рассказ о памяти в русской деревне» [Paxson 2005]

, сотрудник Института Кеннана Маргарет Паксон, отвечая на один из вопросов моей анкеты: «Какие жизненные (научные) пути- дороги привели Вас в Россию (СССР)? Кто или что повлияло на выбор тематики Ваших исследований?», рассказала: «Я выбрала не совсем обычный (для США) образовательный путь: окончив университет МакГилл, я получила степени MSc и PhD в университете Монреаля <...> В 1990 г. я написала диссертацию, которая называлась “Понятие науки в представлениях индуистских ученых: символический дискурсивный анализ на основе данных интервью”.

В дальнейшем, скорее всего, я бы поехала в Индию для проведения полевой работы, связанной с докторской диссертацией, т. к. мой научный руководитель - Джон Ливитт занимался ритуалами, связанными с собственностью в Королевстве Кумаон в Гималаях. И я бы поехала, если бы Валерий Тишков не приехал тогда в университет Монреаля и в своем выступлении не заговорил бы о необходимости развития контактов и проведения антропологических исследований в (тогда еще) Советском Союзе. И удивительно, но я сразу почувствовала, что с этим связано мое будущее. Почему? Я сама не знаю <...> Но в тот момент я была уверена в своем решении - сделать Россию следующей остановкой на своем научном пути так, как кажется, ни в чем не была уверена в своей жизни» [АА 2006 : 2].

В дальнейшем, получив богатые возможности неформального общения с многочисленными зарубежными антропологами, я провела среди них своеобразный мини-опрос, спрашивая коллег: «Кто из российских антропологов, на Ваш взгляд, является брендом современной российской антропологии?» В результате ученые из разных стран (США, Япония, Израиль, Австрия, Англия, Франция, Финляндия, Канада, Германия, Чехия, Венгрия, страны постсоветского пространства и т. д.) назвали девять российских ученых, в разной степени комбинируя в своих ответах их имена. Но практически в каждом ответе «брендом» современной российской антропологии был назван академик Тишков. И как выяснилось, научные достижения В.А. Тиш- кова широко известны, а его научный авторитет во многом определяет лицо современной российской антропологии.

Что такое авторитет в современной науке? Что такое академический авторитет в социальных науках? Сегодня не только в научных, но и в околонаучных кругах ведется много споров на эту тему. Известно, что ценность академического авторитета специалистов в социальных науках еще 30-40 лет назад оказалась подверженной инфляции в США и в целом ряде европейских стран. Достаточно напомнить «Homo Academicus» Пьера Бурдьё, где эти процессы анализировались на примере французской академической среды 1970-х гг.

[Bourdieu 1988]. В постсоветские годы рассогласование статусных систем и кризис академических авторитетов, как одна из причин институционального упадка социальных наук, стали предметом активного обсуждения отечественных ученых [АФ 2008:9]. Причем много численные дискуссии показали, что проблема инфляции авторитета не является уникальной для социальных наук, она выходит за рамки конкретного случая и значима для многих сфер постсоветского общества в целом. Так, академик РАН Вяч. Вс. Иванов считает, что «сегодняшнему российскому обществу катастрофически недостает авторитетов, что ушла незаметно сама традиция апеллирования и ожидания очень важных ответов. Гамбургский счет (по Шкловскому - «отбор бесспорно самых значительных») ушел из нашей жизни - не знаю, как надолго. Для нас он в юности и потом много значил. Весь мир сейчас в паузе - как будто нет больших людей, безрыбье повсеместное. Влияние телевидения и массовой культуры? Наше неумение открывать великих людей - мы разучились? Или они разучились быть великими, зная, что все равно никому не нужны?» [Иванов 2010].

Как демонстрируют социологические исследования, подобная ситуация типична для многих российских интеллектуалов. «Российское интеллектуальное сообщество, вот уже пятнадцать лет как освобожденное от тогдашнего надзора и опеки, все еще живет в том времени... ему как бы оттуда указывают, что сегодня значимо, что нет... Речь - об отсутствии или слабости групп, которые бы складывались вокруг и по поводу существенных для них принципов, идей, представлений в полемике с другими принципами, идеями, представлениями: об отсутствии и слабости институтов, которые могли бы эти ценности и идеи воспроизводить и распространять. А значит и об отсутствии в нынешнем российском обществе идеи культуры, идеального начала, которое держалось бы личной ответственностью и задавало индивидуальной жизни смысловую напряженность, вносило в нее идею ценностного качества (поступка, вещи, самого человека, отношений между людьми), его постоянного повышения» [Игрунова - Дубин 2005

: 200-201].

Неслучайно свыше половины опрошенных в 2008 г. россиян затруднились дать хоть какой-то ответ на вопрос о героях нашего времени или сказали, что не видят в современной России людей, которые служили бы авторитетом и могли бы выступить общим ориентиром для многих.

Сам В.А. Тишков в работе, посвященной выдающимся отечественным этнологам и антропологам XX в., размышляя над важным методологическим вопросом: «Что есть научный авторитет, как он складывается и в чем его смысл?», делает достаточно нетривиальный вывод: «Феномен особой почитаемости предшественников и “живых” авторитетов - это, скорее всего, отличительная черта советской этнографии и антропологии, и вполне возможно, что она не сохранится в арсенале научной культуры будущих поколений. <...> Нынешняя и будущая наука будут развиваться по другим траекториям и в других условиях, но для вступивших в новый век исследователей про житое XX столетие остается таким же значительным, ибо многие из нас были не только участниками свершившегося советского научного мегапроекта, но и коллегами, друзьями и учениками тех, о которых идет речь в данном труде. Тем самым не только отдается “дань прошлому”, сохраняется память о ярких именах и судьбах, но и утверждается сегодняшний день нашей науки, а, возможно, и ее будущее» [Тишков 2004:690-691].

Что, кто и как определяет авторитет в современной антропологической науке? В этом юбилейном сборнике, наверняка, найдется множество разнообразных ответов на этот вопрос. Безусловно, о нашем юбиляре будет сказано много замечательных, добрых слов, будет дана высокая оценка его многолетней и многогранной научной и организационной деятельности; достойно оценен вклад в исследование самых разнообразных научных направлений, в разработку новых методов исторического познания, многочисленных актуальных проблем современности, его направленность на узловые научные проблемы и оригинальность подходов к их решению, а также на формирование исторического сознания нашего общества, в целом. Я уверена, что коллеги высоко оценят научную, научно-организационную, педагогическую, общественную деятельность юбиляра.

«Феномен особой почитаемости предшественников и “живых” авторитетов» в отечественной этнографии и антропологии, к счастью, существует и по сей день. В связи с этим отмечу, что в отечественной традиции юбилейно-мемориальный жанр историописания имеет многочисленные направления и принимает разнообразные формы. В частности, это и способ трансляции идеалов и ценностей науки; и эмоциональная скрепа научного сообщества; и закрепление статусных позиций в поле науки; и форма институционального оформления научных направлений; и, наконец, форма саморефлексии.

В своем эссе я хотела бы остановиться на последней из вышеобо- значенных позиций с тем, чтобы поговорить об опыте саморефлексии исследователя, о ее необходимости в науках социогуманитарного цикла в целом, и особенно в современной антропологии. В последние полтора-два десятилетия стало очевидно, что основной потенциал развития современного гуманитарного знания заключается в тесном контакте с общественной реальностью, которую необходимо осмысливать так же, как и каждый собственный мотив самого исследователя, каждый шаг на пути к получению знания. Чтобы лучше понять общественное явление, ученый-обществовед должен учитывать на своем исследовательском пути весь комплекс собственного индивидуального опыта, который формирует многие изначальные установки, исследовательский интерес к определенным темам, предметным и объектным сферам, предпочтения в методах, возможные «слабые» места, а иногда и заранее заготовленные результаты еще не проведенной работы. Для современной антропологии это наблюдение особенно актуально, т. к. именно саморефлексия, осмысление себя позволяет ей интегрировать разрозненные части, по-настоящему осознать себя как науку, со своими задачами, принципами и методами, которые обеспечат достижение поставленных исследовательских целей, чтобы инновация стала эффективной, необходимо внутреннее развитие, зрелость для восприятия нового. По мнению Мориса Годелье, «...антропология, история и другие социальные науки ставят перед собой один и тот же вопрос: каким образом понять и объяснить существование того, что прежде не было составной частью вашего образа жизни и мысли? <...> Антропология - одна из социальных наук, которая лучше других (наряду с историей) помогает нам понять всю сложность глобального мира, в котором мы отныне живем, а также природу мировых конфликтов и кризисов, свидетелями которых мы становимся и которым не суждено так быстро закончиться.

Живя в нынешнем мире, было бы крайне безответственно и даже недостойно со стороны антропологов перестать заниматься изучением не только других, но и самих себя, а также делиться результатами своих исследований» [Годелье 2009: 52].

Между тем саморефлексия - сложный и болезненный процесс, заставляющий переоценивать самые основы, опровергать старые аксиомы и создавать вновь, и не из обломков старого, а из совершенно новой материи, которая может созидать только в данном конкретном историческом срезе. В.А. Тишков возглавил научное сообщество этнографов/этнологов/антропологов в очень непростые времена. К началу 1990-х гг. определенная либерализация общества затронула и этнографию, породив острые дебаты не только о ее назначении, статусе и объектах, но даже по поводу самого названия научной дисциплины. Постсоветская этнография/этнология/антропология переживала, как, впрочем, и по сей день переживает, глубокие внутренние трансформации, которые в полной мере проявляются и на поверхности академической жизни: в смене поколений, интеллектуальных ориентаций, исследовательских парадигм, языка науки и т. д. К тому же наша дисциплина в последние 15-20 лет испытывает большие трудности в конструировании собственного дисциплинарного поля и не без труда отвоевывает свое место в постоянно меняющемся научном мире, где с ней конкурируют смежные науки. Все это еще в начале 1990-х гг. потребовало глубокого переосмысления дисциплинарных основ, оформления новой четкой дисциплинарной программы, выработки стратегии и т. д. с целью упрочения идентичности дисциплины в современном российском научном мире. Это - с одной стороны. С другой стороны, наше общество в те годы, как отметил

И.С. Кон, «...вообще не переносило никаких перемен, любые новые идеи <...> встречались в штыки как отход от традиций и т. п. В этих условиях создать и утвердить новую парадигму было куда как трудно» [Кон 1993: 3-4]. Одной из причин такой ситуации было то, что подавляющее большинство наших сограждан, не приученных в советские времена к саморефлексии как в общественной, так и в интеллектуальной жизни, боялись любых новшеств и хотели только порядка и спокойствия, хотя бы в сфере собственных занятий. Попытки самостоятельного переосмысления, рождающие творческие ростки, были крайне редкими в советском обществе и всегда вызывали резкий отпор системы, и встречали агрессивное сопротивление среды. К сожалению, и академическая среда не была и не стала исключением из этого правила: серьезная методологическая рефлексия, как правило, пугала и пугает многих ученых. Неслучайно, наряду с появлением в отечественной науке разнообразных исследовательских подходов и по сей день значительная часть российских этнографов/этнологов/антропологов по-прежнему придерживаются эссенциалистских воззрений. Именно в таких сложных обстоятельствах и начиналось не только критическое переосмысление накопленного опыта и освобождение от советского идеологического наследия в этнографии, но и появлялся опыт рефлексии и саморефлексии, «этнография этнографии» В.А. Тишкова [Тишков 2001; 2003; 2004; 2005].

Именно подобная научная позиция послужила толчком для создания в 1990-2000-е гг. В.А. Тишковым серии интервью с патриархами отечественной этнографии: С.А. Арутюновым, С.И. Бруком, Е.П. Бусыгиным, С.И. Вайнштейном, Т.А. Жданко, Л.И. Потаповым, К.В. Чистовым и др. [Комарова 2008]. «Исповедуя своего рода методологический индивидуализм и предрасположенность к научным инновациям, - утверждает В.А. Тишков, - я всегда считал одним из принципов научной деятельности внимание к вопросам научной преемственности и воздание должного вклада в науку представителей старшего поколения. Именно по этой причине мною были выполнены серии разговоров-интервью с выдающимися представителями отечественной этнологии» [Тишков 2001а: 17]. Более того, в 2008 г. в книге «Наука и жизнь. Разговоры с этнографами» В.А.Тишков признается: «Эти интервью - своего рода попытка саморефлексии в рамках собственной дисциплины, если хотите, этнография этнографии» [Тишков 2008: 151]. И далее автор-составитель книги делает вывод

о том, что «со второй половины XIX в., когда появляется плеяда чисто профессиональных ученых, которые занимаются собиранием, регистрацией, изложением, интерпретацией этих текстов, и до последнего времени, мне кажется, вот этой самой рефлексии не хватало» [Тишков 2008: 85].

Безусловно, определенные попытки самоосознания профессии в научном этнографическом сообществе можно обнаружить и в прошлом. В частности, существовали отдельные научные курсы, помогающие самоосознанию студентами ремесла: историография, источниковедение, методика полевой работы и т. п. Но в своем подавляющем большинстве они подавались как догма в ортодоксальном советском стиле, а не в рефлекторной форме. В результате многим нашим коллегам по-прежнему не достает не только «этой самой рефлексии», но и саморефлексии. И хотя отдельные оптимисты и отмечают определенное «повышение уровня рефлексии научного сообщества», более верным представляется мнение об отсутствии саморефлексии у большинства членов НЭС и о «чрезвычайной неспешности освобождения исследовательского сознания от тоталитарных стереотипов» [АФ

2006].

С.Н. Абашин в рецензии на сборник «Антропология академической жизни: адаптационные процессы и адаптивные стратегии» отмечает: «Нельзя сказать, что такая саморефлексия - что-то совершенно новое в научной жизни. Ученые всегда испытывали потребность размышлять о своей профессии, о себе как исследователях, о своих отношениях с объектами, которые приходится изучать, тем более, если это люди. Однако эта саморефлексия вытеснялась в сноски, во введения или заключения, пряталась в скобки или же получала права в жанре воспоминаний. В российской науке, которая поднимала “на гора” кубометры “объективного” знания, у саморефлексии не было своего легального статуса, она считалась чем-то субъективным, посторонним, чем-то, что может только помешать познанию, поставить под сомнение “профессиональный суверенитет исследователя”. Впрочем, иногда стыдливое отношение к “полю” объяснялось нежеланием выносить наружу, показывать порой очень сомнительную изнанку повседневного исследования, подрывать этим авторитет полученных результатов, закрепленных потом в высоком социальном статусе са- михученых» [Абашин2010: 164].

Книга В.А. Тишкова «Наука и жизнь: разговоры с этнографами» содержит богатейшие материалы, освещающие прошлое и настоящее не только российского этнологического сообщества, но и других отечественных и зарубежных академических сообществ. В целом она прекрасно раскрывает одну генеральную тему «Профессия как образ жизни ученого». Представленные в ней тексты, безусловно, сами по себе уже являются документами «субъективной» истории ученого как автоэтнографического источника. Это издание вносит большой вклад в разработку пока еще мало освоенного отечественными исследователями, но весьма перспективного и важного для нашего профессионального сообщества направления - антропология академической жизни. Подобные тексты, на мой взгляд, производят именно такой вид знания, которое, с одной стороны, имеет статус профессионального дискурса, поскольку производят его профессионалы в процессе своей деятельности и вместе с тем - это знание о профессии, о реальных практиках ее осуществления; а, с другой стороны, оно (это знание) может быть предметом исследования антропологическими методами, т. е. допускает власть интерпретации. Это позволяет перейти от анализа метода как части индивидуальной исследовательской практики к видению его в контексте существования «воображаемого сообщества» социальных исследователей; рассматривать исследовательскую практику как коллективный процесс, протекающий среди этнологов (в данном случае, интервьюеров и их информантов), т. е. как особого рода социальное взаимодействие. К сожалению, в отечественных социогуманитарных науках практически нет подобных исследований. Приятное исключение из этого правила составляют лишь отдельные работы Г.С. Батыгина, Б.В. Дубина, А.Л. Ел- фимова, Л.А. Козловой, А.Г. Левинсона, А.А. Никишенкова, А.А. Пригарина, П.В. Романова, С.И. Рыжаковой, М.М. Соколова, С.В. Соколовского, В.А. Тишкова, В.А. Шнирельмана, Т.Б. Щепанской,

А.В. Юревича, О.Н. Яницкого, Е.Р. Ярской-Смирновой и некоторых других ученых, представляющих различные направления социогума- нитарного знания. Однако они крайне редки и малозаметны на фоне господствующих научных традиций.

<< | >>
Источник: Э. Гучинова, Г. Комарова. Антропология социальных перемен. Исследования по социальнокультурной антропологии : сборник ст. - М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 2011

Еще по теме «Этнография этнографии» В.А. Тишкова:

  1. 1. ГЕОГРАФИЯ И ЭТНОГРАФИЯ РЕГИОНА
  2. «Этнография этнографии» В.А. Тишкова
  3. ДА. Баранов ОБРАЗ СОВЕТСКОГО НАРОДА В РЕПРЕЗЕНТАТИВНЫХ ПРАКТИКАХ ГОСУДАРСТВЕННОГО МУЗЕЯ ЭТНОГРАФИИ НАРОДОВ СССР ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XX в.*
  4. Зорин А.Н.. Основы этнографии, 1994
  5. Глава 2. Становление этнографии как науки
  6. Глава 3. Марксизм и этнография. Л. Г. Морган
  7. § 8. Школы и направления европейской и американской этнографии конца XIX — середины XX в.
  8. Раздел 2. ПРЕДМЕТ И МЕТОДЫ ЭТНОЛОГИИ (ЭТНОГРАФИИ)
  9. § 12. Расизм и этнография
  10. § 16. Значение генеалогической классификации языков для этнографии
  11. Н.Н.Крадин Институт истории, археологии и этнографии ДВО РАН, г.Владивосток, Россия АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ КУЛЬТУРы, ЭТНИЧЕСКИЕ общности и проблема границы