<<
>>

Этнонациональная идентичность

Когда компартии пришли к власти в Восточной Европе, советская позиция по вопросу национальной идентичности все еще полагала, что последняя была эпифеноменальной и должна в конечном итоге исчезнуть. Национализм (как и шовинизм) был проблематичным, с точки зрения коммунистического интернационализма, но национальные различия сами по себе проблематичными не были.

Советская политика в отношении национальностей, базирующаяся на принципе «национальное по форме, социалистическое по содержанию», послужила калькой для Румынии с ее многонациональным населением196. Румынские коммунисты стремились задействовать людей всех национальностей и соответственно выработать такую политику, которая бы признала национальные культуры, но умерила бы национальные притязания (особенно те, что являлись потенциально дестабилизирующими в зонах оспариваемых границ, как в случае Трансильвании). Партийным организациям предписывалось бороться с проявлениями шовинизма, где бы они ни возникали, и следить за тем, чтобы у меньшинств было представительство во власти, пропорциональное их численности в каждом конкретном месте - это было особенно важно для венгров, которые имели тенденцию сосредоточиваться в определенных регионах и не были, например, рассеяны по мультиэтничным сообществам. Большие пропорции евреев, венгров и других меньшинств в рядах коммунистической партии (частично их гнала в эти ряды дискриминационная политика румынского государства межвоенного периода) означали, что эти группы будут играть активную роль при новом социальном устройстве - и одновременно будут обвиняться румынами в том, что они «привели» к коммунизму197.

Наиболее многочисленным меньшинством, и скорее всего, лучше всех организованным, были венгры в Трансильвании. Советское доминирование и тот факт, что несколько чиновников высшего уровня были венгерского происхождения, ясно показывали, что коммунизм не был румынским продуктом, навязанным этой группе, и потому сделали неэффективными венгерские националистические претензии о дискриминации (которые позже, однако, станут часто возникать). Поначалу были лишь две формы системной дискриминации по национальному признаку. Одна была направлена против немецкого меньшинства как представителей «буржуазного» народа, который был запятнан сотрудничеством с Гитлером во время войны и теперь должен был заплатить за это (см. ниже)198. По контрасту, в отношении цыганского меньшинства, режим проводил политику положительной дискриминации в форме новых возможностей для трудоустройства и политической деятельности.

На макроуровне выборка исследованных нами сообществ обнаружила лишь небольшое влияние фактора этнонациональных различий на процесс коллективизации, за исключением немецкого случая, к которому я вернусь далее. В венгерских поселениях, которые изучали Бодо, Тарау и Олах, также не происходило ничего, что не было бы типичным и для румынских деревень. Олах сообщает, что обнаружил в ходе работы в смешанных поселениях то же самое. Вот что он пишет:

«Данные, относящиеся к этому периоду, проясняют, что этнич- ность не была важным фактором в тех кампаниях, так как партийные активисты и государственные чиновники были венграми, причем кампании по убеждению проводились на венгерском, и на венгерском же писались пропагандистские материалы.

Историк Ласло Мартой при шел к такому же выводу в своем сравнительном исследовании румынских и венгерских деревень в районе Мигец. Венгерская элита Венгерского автономного региона (HAR) преданно воплощала в жизнь партийные инструкции не только в сфере коллективизации, но и в сфере образовательной и культурной политики. Например, на региональной партийной конференции 6-7 января 1962 г. венгерские партийные кадры голосовали за то, чтобы румыноговорящее отделение было организовано в медицинском институте и в театре в Targu Миге§. Можно, следовательно, заключить, что элита HAR строила свою формальную автономию как средство выразить лояльность партии, а не для того, чтобы защищать социальные и этнические интересы подчиненных» [Olah 2009: 245-246].

Примеры воздействия этнонациональных различий на процесс коллективизации следует искать на микроуровне в смешанных сообществах. Степень их важности опять же главным образом определялась контекстом: в этнически гомогенных поселениях они играли существенную роль, но в этнически смешанных могли превратиться попросту в инструмент, используемый активистами для разжигания конфликта либо самими поселенцами для разрешения проблем, созданных партийной политикой. В нашей выборке (за исключением информации по некоторым архивным документам) не было смешанных румынско-венгерских сообществ, но были три румынско-немецких, а также смешанное румынско-липованское поселение Журиловка. Этнические идентичности локального уровня присутствуют в наших материалах в формах, изложенных далее.

Прежде всего мы обнаруживаем еще раз, что различия давали партийным кадрам средство для разобщения сообщества в их усилиях по коллективизации. Журиловка представляет собой хороший пример, это - смешанная рыболовецко-аграрная деревня, в которой жили так называемые липоване (русские староверы) и румынские ветераны войны, которые были колонизованным в начале XX в. населением. Липоване были преимущественно рыболовами, хотя у них были и другие занятия. Возделывание земли, которым занимались румыны, играло вторичную роль в хозяйстве, частично по той причине, что государство оказывало колонистам мало помощи. Один бывший рыбак объяснил это так:

«Липоване даже не знали, как обрабатывать землю, они не были земледельцами с самого начала. Они приносили отовсюду деньги. Когда строился канал между Дунаем и Черным морем, все липоване были там. Или возьмите другие сооружения, строительные проекты - липоване были там. Или морская рыбная ловля - липоване. Любая рыбная ловля - липоване были там»199.

Румынские колонисты были более привязаны к земле, их единственному источнику жизнеобеспечения, но их уровень адаптирован- ности был более маргинальным. Поскольку конкуренции за ресурсы или политическую власть не было, межэтнические трения были незначительными и потому неважными в процессе коллективизации200.

Журиловка была коллективизирована быстро, и Иордачи полагает, что произошло это из-за комбинации этнического смешения и колонизации, которая ослабила социальную ткань поселения в двух аспектах. Прежде всего люди, которые были колонизованы недавно, находились в шаткой ситуации и были не в состоянии противостоять государственному давлению, вынуждавшему их отказаться от своей земли. Они были разрозненными по происхождению и обладали скудными ресурсами, что не дало им возможности даже построить собственную церковь, которая могла бы укрепить их сплоченность как меньшинства. Кроме того, пространственная и языковая сегрегация этнических групп поселения - хотя они и не были открыто антагонистичными - внесла свой раскол, сделавший поселение в целом более уязвимым201. Коллективизаторы оказывали давление на обе группы, но ненадежное экономическое положение румын оказалось тем, что было разрушено первым, и румыны поддались коллективизации раньше [Iordachi 2003: 54]. Но это, в свою очередь, подорвало независимость липован.

Иордачи замечает, что этнические группы Журиловки в некоторой мере действовали сообща против «пришлых», что было типичным и для других поселений. В поселении Darabani, например, евреи, вступившие в полицейские отряды, мешали советским властям конфисковывать имущество румынских знакомых202. Подобные примеры мы находим и в документах. Так, в секретном отчете полиции по округу Trei-Scaune 1950 г. было указано: «Установлено, что в деревнях Batanii Mari и Beliu румынские крестьяне полностью отказались вступать в коллективные хозяйства, так что никто еще не подписался, и венгры говорят, что если румыны не подпишутся, то не подпишутся и они; в связи с этим работа по организации коллективного хозяйства приостановлена»203. А в феврале 1957 г., когда венгры в деревне Jeledinti стали массово выходить из коллективного хозяйства, их при меру вскоре последовали румыны в той же и других деревнях, входивших в одно большое сообщество204. Иногда сотрудничество можно было наблюдать даже между отдельными подгруппами разных национальных групп, например, в деревне Tomnatic, где конфликты между богатыми и бедными немцами привели к созданию альянсов между некоторыми из немцев и румын.

Однако, с другой стороны, мы находим и примеры того, как уже сложившиеся этнические трения и стереотипы продолжают сохранять силу в повседневной жизни. Иногда стереотипы были положительными: так, Гойна сообщает, что почти все, у кого он брал интервью в общине Santana, во многом приписывали успех сообщества большому числу немцев - людей, которых румыны считали очень трудолюбивыми и честными (2003: 5,35). Я обнаружила схожие установки в отношении немецкого меньшинства среди румын деревни Vlaicu. Но чаще стереотипы были негативными (особенно в отношениях между румынами и венграми или цыганами), и как результат, «шовинизм», возникавший на этом уровне, представлял частую проблему. В одном «отчете о ситуации» 1950 г. описывались шовинистические настроения среди национальных групп в Магатищ: президент коллективного хозяйства в Rona dejos «открыто заявил еврейской женщине, что ей следует вернуться туда, откуда приехала, - в “Аушвиц”»; полицейский, выпивавший с некими бывшими «реакционерами» в Vi§eu de Sus, избил еврея прямо на улице; железнодорожные рабочие жаловались на то, что венгры и евреи занимали руководящие посты; а главный бухгалтер одной фабрики в Sighet агрессивно высказывался в адрес штатных венгерских работников, называя их «грязными венграми» (unguri spurcati). А венгры в то же время продолжали демонстрировать свою национальную солидарность: «в Оспа §ugatag, воспользовавшись открытием статуи Петефи как предлогом, они подготовили венгерские флаги»205.

Эти шовинистические тенденции усугублялись присутствием ассоциаций тех или иных локальных меньшинств, наделенных коммунистической властью. По словам одного беженца из Добруджи (1958 г.), порядок набора партийных кадров был таков: «В регионах первоочередными кандидатами в партию были представители татарского и липованского меньшинств, которым вверили задачи, требующие лояльности, и дали руководящие посты, из-за чего их ненавидели везде как в городах, так и в деревнях»206. Упоминание о том, что меньшинства, особенно липованские староверы (на которых благосклонно смотрели русские оккупанты), были виноваты в коллективизации, присутствует и в работах местных историков, указывавших на чрезмерную численность меньшинств в локальных партийных аппаратах. Армяне в Добрудже тоже активно выступали на стороне коммунистов, навлекая на себя враждебность румын, подвергнутых гонениям (хотя в случае армян в Бухаресте, которые были более зажиточными, ситуация была иная)207. Румынский информатор из Vlaicu с отвращением вспоминал венгерских собирателей квот, которые разговаривали только на венгерском и с которыми невозможно было договориться: «Они были дьявольским отродьем! Они были венграми! Что мы могли с таким поделать? Он говорил по-венгерски, и мы не понимали, о чем он говорил»208.

Цыгане, занимавшие политически значимые посты, становились особенно привлекательной мишенью для негативных эмоций. Стюарт и Стэн сообщают:

«В тот момент, когда местным румынским властям не удавалось найти народную поддержку, они смогли найти союзников лишь среди тех категорий людей, которые были исключены из “сообщества”, как, например, цыгане. В деревне^Дпа, населенной пастухами и лесниками, народные предания до сих пор содержат истории о раннем периоде коммунизма, когда единственным человеком, желавшим становиться мэром, был цыган (baieg) из цыганского околотка на краю деревни. Для тех, кто не знаком с местной ситуаций, возможно, стоит подчеркнуть, насколько шокирующее значение имел такой переворот установленной локальной иерархии. Так много в жизни этих деревенских поселенцев - пастухов и всех остальных - определялось контрастом с “другими”, более низкими по иерархии, типа цыган, чей образ жизни просто представлял собой некую моральную притчу о недостойном поведении, что перспектива неожиданно оказаться управляемыми теми, кем они ранее управляли (и кого порой попирали), для этих поселенцев оказалась немалым ударом по системе» [Stewart and Stan 2003: 28].

В таком же ключе другие информаторы объясняли, что они не вступали в коллективное хозяйство, потому что оно было полно «ленивых людей, пьяниц, цыган... Присоединение к ним было бы формой наказания или социальной деградации» [Vultur: 42]. Учитывая широко распространенное и давнее предубеждение румын против цыган, можно понять, что у цыган могло накопиться много обид, которые они хотели выместить на своих новых постах или в роли доносчиков на тех, кто плохо относился к ним в прошлом.

Повседневные трения на почве национальных вопросов могли просачиваться и в местные партийные организации. Например, в отчете региональным властям Hunedoara о местах, где разные группы уживались и где не уживались вместе, говорилось:

«Место, где отношения между румынами и венграми плохи, это Turda§, где даже партийный секретарь высказался против румынских членов партии, ибо она венгерка и должна защищать интересы венгров, а они не соглашаются с некоторыми действиями, предпринимаемыми румынами. В Turda§ нет сотрудничества между венгерскими и румынскими членами партии, но ни о каких проблемах во взаимопонимании с другими группами не упоминается... Эта партийная организация не работает над искоренением шовинизма»209.

В другом месте из-за небрежности районной партийной организации местное отделение партии «не было озабочено тем, чтобы обеспечить хорошие взаимоотношения между национальностями, ибо оно получало инструкции только на венгерском»210. И еще более показательно: «Районные организации не предоставили необходимую помощь этим отрядам, как явствует из того факта, что... не наблюдается ни малейшего ослабления проявлений национализма, существующего между румынами, венграми и цыганами, если учесть тенденцию создания партийных ячеек на базе национальности»211.

Наиболее серьезным последствием усиления национальных идентичностей, с точки зрения партии, было то, что оно могло вылиться в образование разного рода солидарностей, которые могли помешать классовой борьбе и коллективизационному процессу. Например, на заседании партийного секретариата в 1950 г. обсуждались отклонения от партийной линии, демонстрируемые активистами из регио нов, являвшихся преимущественно венгерскими. Когда активисты утверждали, что в регионах в целом были лишь «хорошие земледельцы», а не кулаки, им отвечали, что они выдвигают национальное единство вперед классового212. Такого же рода обвинения звучали в адрес венгров в Campulung, которые проявляли шовинизм в том, что не разоблачали кулаков213.

Нет сомнения в том, что статус этнического меньшинства мог вести к формированию солидарной оппозиции по отношению к коллективизации, но также нет сомнения и в том, что он не обязательно приводил к этому. (Выше уже был упомянут раскол среди немцев в поселении Tomnatic, когда некоторые из немцев, например, объединились с румынами против других немцев.) Такой исход был более возможен в смешанных сообществах, чем в гомогенных. Но было вообще много различных поводов, по которым сообщество могло солидаризироваться в борьбе против активистов, пришедших проводить коллективизацию - национальный фактор был лишь одним из таких поводов, ровно в той же мере, в какой он был и одним из средств, с помощью которых партийные кадры могли пытаться разобщить и настроить членов сообщества друг против друга в продвижении коллективизации. Среди других оснований для солидарности сообщества была религия (упомянуто выше); эндогамия, приводившая к высокой степени родовых связей между деревенскими поселенцами; длительность существования поселения (по контрасту с кратковременностью существования поселений колонистов или мигрантов); относительно низкий уровень социальной дифференциации; и так далее. Значимым фактором как для коллективизаторов, так и для поселенцев оказывалось все, что могло в итоге вылиться в заявления (неоднократно зафиксированные в партийных отчетах) типа: «если все вступят в коллективное хозяйство, то и я вступлю»; или «если никто из нас не вступит в коллективное хозяйство, то они ничего не смогут поделать с нами»214. Последнее заявление якобы приписывалось крестьянам (венгерским и румынским), покинувшим коллективное хозяйство в Jeledinti.

Случай с немцами Румынии заслуживает отдельного рассмотрения. В этом случае проблема была не в том, обеспечивала ли национальная идентичность основу для анти-колхозной солидарности, а в нюансах межэтнических отношений. В 1945 г. собственность немцев была конфискована, и около 70 тыс. немцев из разных мест были депортированы в Советский Союз для работ в возмещение ущерба, нанесенного войной. По их возвращении целые семьи и общины немцев в Румынии оказались подвергнуты внутренней депортации в районы равнин Baragan. Те же, кто остался в родных общинах, нередко подвергались жестким гонениям со стороны местных властей, в частности, сгонялись с земли, на которую привозились колонизированные румыны из бедных регионов. В трех из поселений в нашей исследовательской выборке (Vlaicu, Santana, и Tomnatic) имелось немецкое население, причем все эти люди прошли через депортацию в Советский Союз или в другие районы Румынии. Все они пострадали от экспроприации немецкой земли в 1945 г., отданной под новые государственные хозяйства или распределенной между румынскими крестьянами (как теми, что жили в соответствующих деревнях, так и теми, что были привезены из других районов как колонисты).

Немцы поселения Santana, которое исследовал Гойна, были подвергнуты депортации в Советский Союз, но не внутренней депортации в Румынии. Румыны этого поселения переняли управление деревенскими делами от немцев, доминировавших в нем до того, и в 1949 г. они образовали первое коллективное хозяйство - в основном за счет новых колонистов, имевших плохие навыки работы на земле. Поначалу между немцами и более молодыми румынскими колонистами возникло трение - эти колонисты приехали из горных деревень и владели довольно отсталыми сельскохозяйственными методами, к которым немцы сразу отнеслись с пренебрежением. Немцев не устраивала идея ютиться в небольших комнатках их бывших просторных домов, в то время как колонисты, которых они считали нецивилизованными, занимали б льшую часть жилплощади. Однако руководители коллективного хозяйства проницательно обошли партийное правило, запрещавшее немцам вступать в колхозы, и сумели организовать отдельное хозяйство с большим числом работающих немцев, которые за неимением другого выбора трудились не покладая рук и в итоге внесли существенный вклад в развитие данного хозяйства. Это произвело впечатление на румын поселения, которые стали привлекать больше немцев на работу. К середине 1950-х гг. межгруп- повые конфликты пошли на убыль, поскольку многие колонисты либо перебрались в свои собственные дома, либо уехали из поселения. Один из немецких информаторов, отвечая на вопрос о том, значима ли была этническая принадлежность в коллективном хозяйстве, говорил: «Нет. Во время обеденного перерыва немцы сидели вон там, а румыны рядом с ними, и все спокойно ели то, что принесли с собой в котомках»215. Подобным же образом один колонист говорил, что две группы были взаимодополняющими с того времени, как вернулись немцы: «С тех пор коллектив стал даже лучше! Нам приходилось работать в праздники. Выходные не разрешались. Когда был немецкий праздник, шли работать румыны; когда румынский - шли немцы»216.

Ситуация в поселении 'Vlaicu была несколько иной, поскольку немецкие земли перешли не к колонистам, а к румынам, которые жили в том же поселении вместе с немцами с 1890-х гг. Мои румынские информатора (в полевых исследованиях как 1970-х, так и 2000-х гг.) приписывали относительное благополучие своей деревни присутствию немцев. Например:

«Люди в Vlaicu почитались людьми из соседних деревень как более умные, продвинутые. Мой отец обычно говорил мне: “Это немцы нас цивилизовали”. Я спрашивал: “Каким образом?” Он отвечал: “Они очень корректны, честны и чисты. Это от них мы научились сажать цветы в наших палисадниках и многому другому”»217.

Согласно их сообщениям, после войны некоторые румыны пренебрежительно относились к немцам, так как те утратили статус, но другие помогали им, причем в некоторых случаях даже возвращали им небольшие участки земли, чтобы бывшие владельцы могли иметь хотя бы свой садик. Немецкий информатор вспоминал: «В 1945-м у меня уже все экспроприировали. Но касательно пшеницы, которую мы сеяли... дядя Ион [тот, к кому перешла земля информанта. - К.В.] сказал: “Возьми пшеницу, потому что она твоя; ты сеял ее, ты над ней трудился”. Другие не делали этого. Но опять же он тоже подвергся экспроприации, у него тоже не оставили его земли»218.

Ситуация в поселении Tomnatic была такой же, как и в Santana: у немцев все экспроприировали, некоторых депортировали в Советский Союз, и румынские колонисты, прибывшие из самых разных мест, заняли их дома, что далее привело к серьезным конфликтам. Они разгорались не только между румынами и немцами, но и между самими румынскими колонистами. Отчет 1946 г. показывает, что «в деревнях колонистов схлестнулись македонцы, трансильванцы и буковинцы, причем каждая из групп стремилась получить контроль над общиной, чтобы распределить лучшие угодья среди представителей своей группы»219. В отличие от немцев в Santana, некоторые из немцев в Tomnatic все-таки подвергались внутренней депортации в румынские районы равнин Baragan, но ей же подвергались и неко торые из румынских колонистов; а это означает, что значительным фактором была не столько этническая идентичность, сколько что-то другое (классовый статус, оппозиция режиму и т. д.).

В действительности, депортации была подвергнута большая пропорция румын, по сравнению с пропорцией немцев220. Чтобы объяснить это несоответствие, Вультур напоминает о сложной этнической истории региона, где габсбургскими властями в начале XVIII в. были расселены франко- и немецкоговорящие мигранты из Эльзаса и Лотарингии. Хотя к концу XIX в. они в значительной степени «огерманились», они все же сохранили память о «французском» происхождении и, по-видимому, извлекали пользу из сложившейся ситуации в последующие десятилетия начала XX в., однако политика румынского правительства склонялась сначала во французскую сторону, потом в немецкую. Статистика по численности населения на 1928 г. указывает на равные доли франкоговорящих и немецкого- ворящих. Франкоговорящие отсутствуют в статистических цифрах 1930 и 1941 гг. (когда Германия возвышалась), а немецкоговорящие отсутствуют в статистике 1947 г. (когда депортация немцев шла уже полным ходом). Возможно, что немцы в Tomnatic пытались утвердить французскую часть своей идентичности и таким образом избежать участи, уготованной им как немцам. В самом деле, Вультур показывает, что из Tomnatic было депортировано меньше немцев, чем из других мест [Vultur: 144]. Для упрощения доказательства французской идентичности местные священники делали для людей генеалогические выписки из приходских архивов, где было видно, что их прародители имели французские имена. Некоторые даже осмеливались заявлять, что должны быть освобождены от экспроприации: «Граждане данной общины - французской национальности, что установлено административным судом Timi§oara и Верховным административным судом» [Ibid], Здесь мы видим удивительный способ использования национальной идентичности, который был доступен лишь отдельным «немцам» в Румынии и который ослабил солидарность группы немцев в этом конкретном поселении.

Изложенные факты по поводу этнонациональных различий наводят на ряд выводов, касающихся темы «различий» и «коллективизации». Во-первых, хотя долгая история конфликтов между румынами и венграми по поводу Трансильвании все-таки совершенно не позволила им «забыть о нации» (как выразился бы проф. Тишков), тем не менее коллективизация по большей части не сделала ничего, что могло бы помочь им лучше «вспомнить» о ней. Та угроза, которую коммунисты представляли хозяйственной жизни и благополучию крестьян, независимо от их национальной принадлежности, была гораздо более реальной по масштабу, чем любая польза, которую можно было бы извлечь из «припоминания» нации. Солидарность против коллективиза- торов была более разумным шагом, чем продвижение националистской политики. Когда в 1956 г. венгерские крестьяне восстали вместе с многими венграми, румынские крестьяне поддержали их, а когда венгры в Румынии выходили из коллективных хозяйств, как в случаejeledinti, румынские крестьяне присоединялись к ним. Кого главным образом волновал вопрос о нации, были румынские политические лидеры, подгоняемые Сталиным в кампании по массовой депортации и экспроприации имущества немцев за то, что те были «буржуазной» нацией.

Во-вторых, наиболее важным во всех этих формах различий было то, как в них оказывались организованными социальные отношения на локальном уровне. И в этом смысле никакой «нации» не было, а были только локальные контексты и локальные примеры адаптации. Специфические аспекты баптистско-православных отношений в Darabani, униатско-православных отношений в Ieud, немецко-ру- мынских отношений в Santana, Vlaicu или Tomnatic, отношений между колонистами и местными в Журиловке или Santana, отношений между пастухами и партийными кадрами в Poiana, - как раз эти специфические аспекты и определяли ту меру, в которой различия облегчали или затрудняли коллективизационный процесс. Это и было причиной, почему процесс оказался таким затяжным и почему он потребовал столько насилия, приведшего в итоге к отчуждению поселенцев от коллективизационного проекта. Несмотря на то что формы различий, описанные выше, представлялись потенциально важными для выполнения коллективизационной миссии, на практике оказалось, что партийные кадры не могли системно и систематически задействовать их каким-либо надежным образом.

В-третьих, судьба той формы различий, которую компартия наиболее энергично стремилась поставить на службу коллективизации, - а именно классовых различий, - лишь подтверждает данный вывод. Как показывают исследования Клигман и Вердери (2006, 2011), кадрам с большим трудом удавалось настроить классы друг против друга в сельской местности, ибо в отличие от других форм различий классовая форма не была актуальной для крестьян в сельских регионах Румынии - более значимым для них был социальный статус. Прежде чем кадры могли говорить о «борьбе» классов, им нужно было создать сами эти классы. Процесс их создания постоянно вращался вокруг других форм различия. Поэтому в том же смысле, в каком профессор Тишков советует нам «забыть о нации», коммунистическим кадрам можно было бы посоветовать «забыть о классе». Им следовало сконцентрировать внимание на тех аспектах различий, которые были значимыми для деревенских поселенцев в повседневной жизни, и пытаться организовать социальные отношения соответственно.

<< | >>
Источник: Э. Гучинова, Г. Комарова. Антропология социальных перемен. Исследования по социальнокультурной антропологии : сборник ст. - М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 2011

Еще по теме Этнонациональная идентичность:

  1. Раздел III ДИНАМИКА ИДЕНТИЧНОСТИ
  2. 8.4. УНИКАЛЬНОСТЬ СОЦИОКУЛЬТУРНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ
  3. Науменко Людмила Игоревна Меняющаяся этническая идентичность в контексте мо- дернизационных процессов
  4. Репрезентация идентичности
  5. 8.7. ИДЕНТИЧНОСТЬ И ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПОЗИЦИЯ
  6. Трансформации идентичности в русскоговорящих диаспорах
  7. 2.2. Феномен национально-культурной идентичности В ГЛОБАЛИЗИРУЮЩЕМСЯ СОЦИУМЕ
  8. 9.2. ВИРТУАЛЬНЫЙ МИР И РАСПАД ИДЕНТИЧНОСТИ
  9. 8.6. ИДЕНТИЧНОСТЬ КАК ИНСТРУМЕНТ ПОЛИТИКИ
  10. Локальные, региональные и гражданские идентичности
  11. 4.3. Цивилизационная идентичность и будущее России
  12. 4.3. Цивилизационная идентичность и будущее России
  13. КУЛЬТУРНЫЕ ОСНОВАНИЯ ПРОБЛЕМАТИЗАЦИИ ИДЕНТИЧНОСТИ Зеленская Е.С.
  14. 8.5. ИДЕНТИЧНОСТЬ КАК ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ ФЕНОМЕН
  15. Леонтьева Анна Алексеевна Психологическое консультирование людей с полиэтничной идентичностью
  16. 4.7. Осознание невидимого (ценностей, убеждений, идентичности)
  17. ПРОБЛЕМА КУЛЬТУРНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ В УСЛОВИЯХ ГЛОБАЛИЗАЦИИ И.В. Лысак
  18. Русская идентичность, страдание и эскапизм
  19. ПРОБЛЕМЫ НАЦИОНАЛЬНО-КУЛЬТУРНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ В.А. Зеленевский