<<
>>

Феликс Кизинг

Тем не менее, прикладная антропология — относительно новое понятие. Журнал «Прикладная антропология» начал выходить только с 1941 года. Не считая достижений физической антропологии в идентификации преступников и подборе призывников в армию, первым свидетельством о возможности непосредственно практического использования антропологии был случай с Золотым Троном.
В 1896 году и еще раз в нашем столетии Англия вела войну с ашанти, народом, проживающим на западном побережье Африки. Для колониальных властей причины проблем оставались тайной. В 1921 году подобная вспышка была предотвращена, когда антрополог указал на огромное символическое значение для ашанти Золотого Трона, казавшегося англичанам просто креслом для короля. Вскоре после этого курс антропологии стал обязательным для отправляющихся на работу в колонии. В 1933 году 202 Джон Коллиер из американской государственной Комиссии по делам индейцев стал приглашать на работу антропологов. Мексика и другие латиноамериканские страны также быстро осознали вклад, который способна сделать антропология в создании письменности у коренного индейского населения, и помощь, которую она способна предложить в адаптации туземных культур к условиям современного мира. Антропологи стали работать в Службе сохранения почвы и в Бюро сельскохозяйственной экономики при Министерстве сельского хозяйства. В этих первых начинаниях задача антрополога преимущественно сводилась к устранению неприятностей. К его помощи прибегали, когда убийства или рост агрессии создавали непосредственные проблемы. Бедствующее индейское племя бессмысленно разрушало каждый дом, в котором произошла смерть. Антрополог предположил, что их религиозная культура предусматривает апотропеические действия, аналогичные окуриванию, для устранения угроз от сверхъестественных сил. Когда власти произвели окуривание, случаи разрушения домов и уничтожения имущества мертвецов прекратились.
В Папуа антропологи применили принцип культурной подмены, предоставив для ритуала плодородия свиное тело вместо человеческого, а также футбольный мяч вместо дротика для прекращения внутриплеменной вражды. Однако, помимо советов властям прикладная антропология также обращается и к обычным людям. Незнание особенностей жизни в других странах порождает равнодушие и бессердечность в отношениях между нациями, непонимание друг друга, что становится особенно угрожающим в современном сжимающемся мире. Сделанные со вкусом выставки в антропологических музеях могут оказать большую помощь при устранении глубоко укорененных предрассудков в отношении других культур. Используя различные методы образования, в том числе фильмы, лекции, популярные издания, антропологи мало-помалу демонстрируют общественному мнению, что обычаи других так же необхо- 203 димы им, как нам наши собственные, и что у каждой культуры существуют свои потребности. В течение недавней войны прикладная антропология пережила расцвет. Английские антропологи занимали важные посты в Министерстве иностранных дел, Адмиралтействе, Службе информации, Социальной Инспекции военного времени; участвовали они и в деятельности на местах. Кто-то был политическим советником по всему Ближнему Востоку, кто-то взял на себя большую часть бремени административных распоряжений по англо-египетскому Судану, а кто-то занимался проблемами в отношениях с коренным населением Кении и Абиссинии. Женщина-антрополог Урсула Грэхэм Бауэр стала широко известна как «Т. Е. Лоуренс второй мировой войны». Благодаря тому, что она завоевала доверие земи, племени, живущего на стратегически важной ассамо-бирманской границе, японское вторжение в Индию имело иную историю, чем это могло бы обернуться в другом случае. В Соединенных Штатах антропологи использовали свои профессиональные качества в военной разведке, Государственном Департаменте, Стратегическом Министерстве, Комитете военной экономики, Службе стратегической бомбардировки, в Штабе армии, Организации специальных заданий, Военно-морской разведке, Комитете по информации, Интендантском корпусе, ФБР, Военном управлении по эвакуации, Дорожном проекте, Гидрографическом ведомстве Главнокомандующего флотом, Комитете по зарубежной экономике, Комитете федеральной безопасности, Медицинском отделении Военно-Воздушных сил, Отделении военной химии.
В частности, они работали над «местными» проблемами. Требовался справочник для солдат по Эритрее. Военный разговорник на пиджин-инглиш нуждался в доработке. Человек, способный правильно обращаться с индейцами Эквадора, был главой экспедиции, снаряженной для поисков новых источников хинина. Каковы отличительные черты татуировок в 204 районе Касабланки? Кто бывал на островах Бора-Бора? Учебник «Критические ситуации в пустынях и джунглях» был подготовлен в помощь потерпевшим аварию пилотам, чтобы они могли найти и приготовить пищу. Были даны консультации по одежде в арктических и тропических условиях. Круг рекомендаций охватывал даже проведение набора призывников индейского происхождения, не знающих английского языка, и подготовку записки «Как отличить тухлую рыбу от свежей» (сразу определенной военными как секретная). Были подготовлены наглядные пособия для выполняющих секретные работы за рубежом, антропологи читали многочисленные ориентировочные курсы. Однако, с развитием военных действий от антропологов стали требовать большего, чем просто экспертные консультации по обычаям и языкам других регионов. Их навыки стали применяться для определения и разрешения моральных проблем в вооруженных силах и в тылу, особенно при возникновении расовых проблем на производстве. Они также помогли уменьшить зазор между знаниями о питании и практикой употребления пищи. Власти стали все больше понимать, что для эффективного ведения войны люди требуются не меньше, чем техника и ресурсы. С тех пор антропологи и специалисты многих других социальных наук получили шанс быть задействованными. Далее речь пойдет именно о достижениях антропологов, но надо отметить, что многие из этих проектов были совместными. Анализируя вражескую пропаганду и давая советы относительно наших собственных психологических установок в войне, предсказывая, как поведет себя враг в данных обстоятельствах, работая над укреплением духа нашей нации, антропологи получали возможность широчайшего теоретического и информационного использования своей науки.
Например, руководящие политики задавали им вопросы такого типа: следует ли преуменьшать число бедствий, сообщая о первых событиях с фронта? Даст ли это большую уверенность людям? Обеспечит ли большая уверенность большую эффектив- 205 ность? Говоря антропологическим языком, политики интересовались тем, какие типы мотивации преобладают в американской культуре. Величайшую услугу оказал антрополог, предостерегший своих коллег от одинакового описания врагов и союзников для американцев и постоянно напоминавший интеллектуалам о значении иррационального. Некоторые профессора и литераторы хотели использовать радио для того, чтобы на высоком интеллектуальном уровне обсуждать демократию с японцами. Но людей нельзя убеждать только при помощи разума. В школе подготовки офицеров для военного командования в Италии некоторые либерально настроенные преподаватели критиковали антропологов за установление контактов между офицерами и местными итало-американцами. Недовольство было вызвано тем, что некоторые из последних выказывали симпатии к фашистам и не все хорошо говорили на стандартном итальянском. Утверждалось, что такие известные итальянцы, как Сальвемини, могли бы учить офицеров всему, что им нужно знать об Италии. Возражение антропологов состояло в том, что, в конце концов, офицерам предстояло общаться с итальянцами, в прошлом симпатизировавшими фашизму и не имеющими хорошего образования, а не с такими, как Сальвемини. По отношению к таким контактам требовалось не полное одобрение с моральной точки зрения, а возможность достичь понимания и сведений, предоставляемых, как правило, не докторами наук. Две иллюстрации продемонстрируют разницу во взглядах на отношение к врагу между антропологической и внутрикультурной точками зрения. В Вашингтоне бушевал спор об отношении нашей пропаганды к институту империи в Японии. Либерально настроенные интеллектуалы в целом настаивали на критике этого института как опоры для фашистского государства. Они утверждали, что было бы нечестно и предательски по отношению к американским идеалам позволить японцам заключить из нашего молчания, будто мы допускаем сохранение их монархии после нашей побе- 206 ды.
Антропологи были против. Их общее возражение состояло в том, что разрешение конфликтов между Соединенными Штатами и другими народами не должно опираться на культурный империализм, настаивающий на замене их институтов нашими. Но у них были и собственно практические возражения. Они указывали, что, во-первых, если рассмотреть место института империи в Японии с исторической точки зрения, станет очевидно, что он не имеет необходимой связи с тем современным политическим устройством, которое мы должны были разрушить. Во-вторых, институт империи является ядром национального чувства японцев, и открыто выступать с его критикой значит усиливать и продлевать японское сопротивление, давать японским военным лишний повод взывать к национальному чувству солдат. В-третьих, можно надеяться на капитуляцию всех японских сил, разбросанных по островам Тихого океана и в Азии, только демонстрируя знаки всеобщего уважения к этому символу. Антропологи показали, что почти всегда более эффективно, когда речь идет о длительной работе, сохранять некоторую преемственность по отношению к существующему социальному устройству и заниматься реорганизацией, опираясь на твердую почву. Это было продемонстрировано английскими антропологами, когда они занимались разработкой принципа «косвенного управления». Если бы Соединенные Штаты и их союзники хотели разрушить монархию, это постепенно могли бы сделать сами японцы, проводи мы ловкую политику и выбирай хитрые образовательные программы. Если некое государственное устройство разрушается внешними силами, за этим, как правило, следует компенсирующая и обычно разрушительная реакция изнутри. Если же некоторая культурная парадигма разрушается в результате внутреннего развития, такое изменение, вероятно, будет иметь постоянный характер. Вторая иллюстрация касается психологической войны против японской армии. Большинство членов высшего во- 207 енного командования рассуждали таким образом: «Мы знаем, что нацисты фанатичны, но японцы зарекомендовали себя как еще большие фанатики.
Как могут наши листовки и радиообращения убедить сдаться камикадзе или солдата, который все равно будет до последнего сражаться в безнадежных условиях в какой-нибудь пещере, а затем разнесет себя на кусочки ручной гранатой? Почему наши солдаты должны рисковать своими жизнями, пытаясь по возможности брать пленников, хотя очевидно, что пленные японцы не предоставляют никакой ценной для разведчиков информации?» Рассуждавшие так генералы и адмиралы были вполне разумными людьми. С точки зрения здравого смысла все это было очень убедительно. Здравый смысл исходит из того, что все люди одинаково воспринимают одну и ту же ситуацию, но в данном случае эта точка зрения оказалась недостаточной. Американец, попавший в плен, все еще чувствовал себя американцем, ожидая, что после войны вновь займет нормальное место в своем обществе. Пленный же японец, напротив, считал себя социально мертвым. Он смотрел на свои отношения с семьей, друзьями, страной, как на законченные. Но, будучи физически живым, он хотел стать членом нового общества. К изумлению захвативших их в плен американцев, многие японцы желали вступить в американскую армию и были, в свою очередь, крайне удивлены, когда им было сказано, что это невозможно. Они с готовностью писали для нас пропагандистские тексты, через громкоговорители убеждали сдаться собственные войска, давали подробную информацию о расположении артиллерийских подразделений и о фронтовой ситуации в целом. В последние шесть месяцев войны некоторые пленные японцы не более, чем через сорок восемь часов с момента их захвата, летали на американских самолетах, ведя наблюдение за японскими позициями. Некоторым даже было разрешено возвращаться на японскую территорию, откуда они приносили нужную информацию. 208 С точки зрения американцев все это было фантастикой. Поведение японцев до и после пленения казалось совершенно несовместимым. Однако эта несовместимость имеет под собой культурную основу. Иудео-христианская традиция склонна к абсолютизированию морали: ее законы должны соблюдаться при любых условиях, по крайней мере теоретически. Для антропологов же, погрузившихся в японскую литературу, было очевидно, что японская мораль зависит от обстоятельств. Пока некто находится в ситуации А, он придерживается правил игры с усердием, которое американцы называют фанатизмом. Но как только этот некто попадает в ситуацию В, правила для ситуации А становятся недействительными. Большинство американских политиков были введены в заблуждение культурным стереотипом японцев, так как интерпретировали последний, используя образы и мотивацию, присущие им самим. Антрополог понадобился для того, чтобы сделать перевод с языка другой культуры. Более того, у него были достаточные основания, исходящие из принципов социальной науки, для того, чтобы сделать предположение о совершенной непоколебимости моральных критериев любого народа. Уровень морали может быть относительно высоким в определенных условиях, но он совсем не обязательно должен быть постоянным при любых обстоятельствах. Проблема состояла в поиске правильных средств для расширения разрывов и трещин, которые неизбежно открылись бы после локальных и крупных поражений под воздействием голода и изоляции. Позиция официальной Японии состояла в том, что ни один солдат не должен быть взят в плен, если он не потерял сознание и не получил ранения, лишившего его возможности двигаться. Долгое время это принимали на веру. Если по прошествии нескольких дней или недель у пленника спрашивали, как он был схвачен, следовал стандартный ответ: «Я был без сознания», что и фиксировалось в протоколе. Однако впоследствии скептики стали сверять эти данные с докла- 209 дами с места событий. Выяснилось, что кто-то был схвачен, когда плыл, хотя в бумагах говорилось, что он был без сознания. Разница между поведением и культурным стереотипом весьма существенна. Если знание нашей природы и природы наших врагов было действенным оружием в психологической войне, политической игре и даже выборе времени и характера военной операции, то знание культуры наших союзников помогло преодолеть сложности в обеспечении эффективности совместных действий во время войны. Например, трудность состояла в том, чтобы убедить англичан и американцев, что оба народа добиваются одной и той же цели, используя разные методы. Было необходимо показать, что слова, зачастую употребляемые в газетах одного государства, могут иметь другое значение для аудитории страны-союзника. Полезно было обратить внимание англичан на то, что сексуальное поведение американских солдат в Англии отчасти основывалось на их собственной интерпретации поведения английских женщин — как если бы перед ними были американки. И наоборот, обиды американцев на англичан смягчались, когда им объясняли, что означало их поведение для англичан. Крайне мудрой и полезной оказалась книга Лео Ростена «112 разочарований во французах», представлявшая собой перевод французской культуры на язык американской. Нельзя утверждать, что все эти разнородные антропологические усилия были одинаково успешны. Напротив, война ясно показала недоработки научной антропологии и особенно — в ее прикладной части. Тем не менее некоторые достоинства антропологического подхода остались непоколебимыми. Использование подробной информации об определенных регионах было чем-то вроде побочного продукта антропологического исследования. В качестве эксперта по какому-либо региону антрополог предоставляет менее специализированную информацию, чем географ, экономист, биолог или врач. Уникальный вклад антрополога в региональные исследования состоит в том, что он один изучает все 210 аспекты той или иной территории: биологические особенности человека, язык, технику, социальное устройство, приспособляемость к окружающей среде. Его образование позволяет ему быстро узнавать основные особенности региона и организовывать их в стройную модель. Поскольку антрополог обладает знанием и о соотношении человека с человеком, и о взаимных связях человека с природой, он в состоянии помочь другим специалистам понять отношение их профессий к жизни общества в целом. Дело здесь не в том, что антропологи умнее других; просто условия, в которых им приходилось выполнять свою работу, позволили выработать такие способы исследования человеческих групп, которые обнаружили некоторые преимущества по сравнению с методами, применяемыми в других областях знаний. Антрополог приучен видеть закономерности. Он рассматривает общество и культуру как единое целое. Такой взгляд вступает в противоречие с более специализированным, но неизбежно односторонним изучением изолированного предмета. Антрополог утверждает, что при обособлении системы школьного образования, способов налогообложения или видов развлечений от культурного контекста, и их трактовке в качестве отдельных явлений, мы искажаем действительность. Чем бы конкретно ни занимался антрополог, он привык приходить к общему социальному устройству, целостной экономической модели и т. д. Он может работать только над мифами какого-нибудь народа и, даже не изучая в подробностях выращивание маиса, все равно никогда не упустит из виду, что у этого народа маис служит основой экономической системы. Такая перспектива является одним из ключей к антропологическому подходу. Видеть части в их отношении к целому важнее, чем знать все детали. Факты дискретны, а перспектива представляет собой структуру как таковую. Эта структура может сохранятся, даже когда большинство фактов забыто, и может послужить каркасом, который подойдет и длят новых фактов, если это потребуется. 211 Вторым отличительным знаком антропологического метода, конечно, является взгляд с точки зрения культуры. С одной стороны, антрополог приспосабливается к культурным традициям и ценностям тех политиков и администраторов, чьим советчиком он выступает. С другой стороны, он говорит им: «Если вы привыкли иметь дело только с паровым двигателем и вдруг сталкиваетесь с очевидно другим механизмом, что вы будете делать? Не постараетесь ли вы побольше узнать о нем, прежде чем приступите к работе? Вместо того, чтобы проклинать двигатель за то, что он не работает, вы попытаетесь выяснить, как он действует. И даже если вы думаете, что паровой двигатель более эффективен, вы не будете обращаться с двигателем внутреннего сгорания как с паровым, если вам доступен только двигатель внутреннего сгорания». Прикладная антропология постоянно обращает внимание на следующий факт: то, что может показаться иностранцу пустяковыми обычаями, зачастую связано с глубочайшими переживаниями и в случае насмешки над ними может породить серьезный конфликт. Антрополог всегда спрашивает людей: как это выглядит с их точки зрения? В противном случае представитель власти может неосознанно говорить на языке, подходящем для его собственной культуры, но никоим образом не разделяемом окружающими его людьми. Некоторые народы, не подвергшиеся влиянию западной культуры, с трудом представляют, что земля может быть предметом купли и продажи. Следует всегда остерегаться задеть те чувства, которые так глубоко укоренены в культуре, что остаются неопознанными «фоновыми явлениями». Так, для представителя англосаксонской традиции само собой разумеется, что «честный суд» — это суд присяжных. Однако, даже для ряда европейских обществ более привычно римское право, которое имеет не меньшие притязания быть великой традицией справедливости, чем обычное право. Судья в Америке обязан выносить свои решения по каждому 212 конкретному случаю в соответствии с некоторым установленным общим принципом, судья в Китае ни в коем случае не должен этого делать. Один американец, машина которого сбила турка в Стамбуле, ожидал судебного процесса. Когда он навестил пострадавшего в больнице, тот разрешил инцидент следующей фразой: «Что написано, то написано». Специфические цели, к которым принято стремиться в одном обществе (например, жажда денег), не могут считаться само собой разумеющимися и психологически естественными. Одна и та же мотивация может не работать в разных группах, чем и объясняются неудачи некоторых образовательных программ, проводимых миссионерами и колониальными правительствами. Социальные институты не могут быть поняты отдельно от участвующих в них людей. Точно так же и поведение отдельной личности не может быть понято вне способа восприятия социальной группы, к которой она принадлежит. В-третьих, антропологический метод состоит в том, что при анализе конкретной ситуации используется все, что известно о культуре и обществе в целом. Антропологический вклад в изучение сельских проблем в Соединенных Штатах состоит не в изучении конкретной аграрной области, а в попытке выяснить модели обычаев и восприятия, а также в их системном анализе. В идеале прикладной антрополог — это социальный врач; в этом качестве он ставит правильный диагноз, применяя общие знания к конкретному случаю. Проблемы, связанные с промышленностью, сохранением плодородного слоя почвы, расширением сельскохозяйственных угодий, убеждением людей изменить свои пищевые предпочтения, на первый взгляд, принадлежат области технологий. Сохранение почвы, к примеру, кажется делом инженеров и экспертов в области сельского хозяйства. Однако в такой ситуации они могут найти только рациональный, научный ответ. Богатый опыт показывает, что люди, живущие на конкретной земле, вовсе не обязательно последуют совету 213 специалистов, если он будет представлен в форме научного заключения. Если они не подвергнутся «внушению» со стороны тех, кто понимает их обычаи, способ рассуждения, их глубоко укорененные чувства, даже весьма ценный и важный проект по сохранению почвы рискует провалиться из-за сопротивления и скрытого саботажа. Другими словами, человеческий фактор чрезвычайно важен при реализации любых технических проектов. Социальные антропологи, исследовавшие разные общества с дистанцированных позиций, научились смотреть и слушать таким образом, что могут достаточно точно определить, куда следует направлять усилия, а где лучше от них воздержаться. Даже прекрасно подготовленные промышленники, инженеры, диетологи не имеют должной компетенции в таких вопросах. Они могут указать на причину неисправности механизма или вычислить, сколько акров плодородного слоя почвы было смыто в течение года, или какая пища более полезна для человеческого организма, но едва ли они смогут объяснить, почему один коллектив работает лучше другого, или найти самый быстрый и эффективный способ убедить целое сообщество употреблять незнакомую пищу. Пищевые привычки могут быть не менее важны, чем обеспечение продовольствием, когда нужно определить, питается ли некоторое общество должным образом. Люди не относятся к пище только как к средству для поддержания жизнедеятельности, они наделяют ее символическим значением и располагают различные продукты в соответствии с ценностной иерархией. Ценность пищи как средства к существованию не может быть изменена, ее престижностью или ритуальной ценностью можно манипулировать различными способами. Традиционные модели поведения, связанные с пищевыми предпочтениями, обычно являются реакцией на стимулы, коренящиеся в детских впечатлениях. Такие нормы обычно состоят из фиксированных оценок привлекательности той или иной пищи, ее пригодности для совместного употребления, соответствия каждому виду пищи подходящей посуды. Вслед- 214 ствие своей автоматичности, они сложнее всего поддаются изменениям. Условные эмоциональные реакции на питание играют важную роль в пищевых традициях. В ряду таких эмоциональных реакций функционируют: народные и семейные обычаи, религиозные запреты, эстетические ценности, моторные реакции, концепты личных предпочтений, пожелания здоровья. Как правило, они очень укоренены в личности, и любые рациональные и логические аргументы, призывающие к их изменению, неизбежно вызывают сопротивление. Поэтому адекватное питание и правильное распределение продовольствия во время войны являются не только физиологическими и финансовыми проблемами, но также и проблемами человеческих отношений. За одну и ту же сумму можно в одном случае купить неподходящие продукты, а в другом — при разумном выборе — подходящие. По тем же причинам и агенты по распределению не могут определить, является ли низкий спрос на определенный продукт следствием его излишних поставок, или местная культура считает такую пищу мало престижной или нездоровой (по иррациональным причинам). После второй мировой войны голодавшие бельгийцы отказывались есть кукурузу: они привыкли кормить ею скот. Существует неизбежный зазор между достижением полезных с социальной точки зрения новых технических знаний и их использованием гражданским населением. Успешность использования любого такого инструментария зависит не только от него самого и природной среды его использования, но и от способа восприятия, традиций и идеалов людей, на которых он будет направлен. Антропологические методы хорошо применимы для устранения этого зазора, для достижения ситуации, при которой люди будут стремиться к тому, в чем они нуждаются по свидетельству естественных наук (или хотя бы примут это новшество). Техническая задача антропологии состоит в том, чтобы выявить в культуре или субкультуре факторы, которые обус- 215 ловливают приятие или неприятие, и указать тип духовного климата, который требуется создать при необходимости изменения каких-либо обычаев. С этой точки зрения антропологическое исследование культурных перемен можно сравнить с работой врача в службе здравоохранения. Какой общий тип окружения способствует распространению заболевания? Кто служит разносчиком инфекции? Опыт антрополога в работе с экзотическими культурами заставляет его быть осторожным в интерпретациях на языке его собственном, он готов к возможности незнакомых и неочевидных объяснений. Поскольку многое в поведении «примитивных» народов кажется бессмысленным или иррациональным с точки зрения западной культуры, антропологи готовы всерьез принимать все, что видят и слышат. Это не значит, что они считают все это «истиной». Это только значит, что они осознают возможное значение всего «неправильного» и «иррационального» для понимания и предсказания реакций отдельных людей и групп. Технические аспекты антропологических методов также интересны. Они включают различные способы интервьюирования и оценки сказанного, сбор «личных документов», использование различных тестов. На своем горьком опыте антропологи выяснили важность того, кто именно представляет нового человека коллективу: торговец, миссионер, или чиновник; вызывает он симпатию или нет. Также оказалось, что большое значение имеет положение ближайших друзей антрополога в изучаемом обществе, куда они больше тяготеют — к верхам или к низам последнего. Внимательное отношение к этому и другим вопросам дает хорошие дивиденды в сложных современных обществах, которые состоят из большого количества более или менее независимых групп, объединенных по территориальным, профессиональным и ценностным признакам. Антропологов все чаще и чаще привлекают к планированию и руководству программами разных типов. Иногда они выступали в качестве советников или занимались под- 216 готовительными исследованиями, но растет число тех, кто стал самостоятельно заниматься управлением. Независимо от конкретной сферы деятельности, прикладную антропологию отличают некоторые общие черты. Она всегда подчеркивает равное значение символических и утилитарных составляющих человеческих отношений. Взаимоотношения администратора с его начальством, подчиненными и управляющей группой, должны учитывать как рациональные, как и нерациональные аспекты отношений. Прикладная антропология уже прошла стадию, на которой главной задачей было внедрение понимания и уважения национальных обычаев. Сегодня эта проблема имеет две стороны. По-прежнему необходимо анализировать содержание и построение культуры управляемого общества. В то же время антрополог-практик должен обладать систематическим представлением о специфических субкультурах политиков, контролирующих органов и исполнителей государственных программ. Итак, антрополог зачастую стремится быть посредником, чья неотъемлемая функция состоит в том, чтобы дать одной группе возможность понять точку зрения другой. Антропологи, подвизавшиеся в лагерях для перемещенных лиц и в индустриальной сфере, показали, что эта позиция имеет свои сложности. Японцу, находившемуся в таком лагере, антрополог казался странным, так как состоял в штате, но не отдавал никаких приказов. Для персонала антрополог был не менее странен, так как хотя бы частично старался идентифицировать себя с эвакуированными японцами; таким образом, он был и в штате, и не в штате. Японцы подозревали антрополога в шпионаже для администрации, та в свою очередь боялась, что антрополог — соглядатай из Вашингтона. Только сохраняя строгую конфиденциальность в общении с обеими сторонами, антрополог вызвал к себе доверие в качестве посредника. Высшие чиновники были убеждены в том, что стране нужны юристы и врачи, и лишь постепенно они осознавали нужду в специалистах по человеческим отношениям для поддержания социального здоровья. В боль- 217 шинстве случаев антрополог завоевывал доверие начальства, доказывая свою способность к социальному прогнозированию, то есть заранее указывал на проблему для того, чтобы власти могли принять превентивные меры или, по крайней мере, были готовыми к появлению трудностей. Такой же подход применялся при поселении коллектива на новом месте, восстановлении в правах какого-либо региона и во время подготовки оккупированных территорий к будущему мирному устройству. В этих случаях работа антрополога состояла в определении не очевидных для властей и технических специалистов источников недовольства и конфликтов среди групп, которым оказывалась помощь. В таких ситуациях нередко существовала тенденция рассматривать человека только в качестве физиологического феномена, а землю — как природный ресурс. Антропологи обратили внимание на то, что весь комплекс ценностей и моделей социальной жизни стоит между людьми и природными ресурсами, что все эти связи должны быть изучены. Как пишут Редфилд и Уорнер, «Проблемы американского фермера в основном рассматривались в связи с сельскохозяйственной технологией, кредитами, маркетингом и, до некоторой степени, применительно к различным специальным усилиям по улучшению жизни села, иногда называемом социальным благосостоянием. С точки зрения социальной антропологии, сельскохозяйственные технологии, фермерские кредиты, сроки владения землей, социальная организация и мораль фермерского сообщества являются более или менее взаимозависимыми частями некоего целого. И это целое может быть объективно изучено — именно как целое». Те же самые принципы применяются и в таких областях, как военное командование и колониальное управление. Мораль каждого общества зависит от чувства безопасности, присущего его членам, от их уверенности в том, что, действуя совместно с другими людьми, они смогут удовлетворить свои потребности. Администратор никогда не должен 218 забывать, что это чувство может основываться на предпосылках и эмоциональных реакциях, значительно отличающихся от привычных ему. Американцы — весьма практичные люди. Как правило, они полагают, не прибегая к рефлексии и анализу, что основным критерием оценки любого действия является его польза, понимаемая материально. Та или иная направленность действий может быть понятна американцу и, тем не менее, покажется людям, принадлежащим другой культурной традиции, произвольной, неразумной или угнетающей. На первый взгляд невинное и технологически полезное улучшение может внести путаницу в социальные отношения. Когда на Самоа были построены дома в западном стиле, отсутствие столбов в последних сделало невозможным расположение сидящих в зависимости от их общественного положения. Такой порядок символизировал всю структуру самоанского общества. Его внезапное исчезновение нарушило привычный порядок жизни. Деятельность военного командования и колониальных властей неизбежно приводит к целенаправленным изменениям в культуре. Перемены происходят во всех обществах — хотя и в разной степени. В настоящее время Йемен внезапно переходит из тринадцатого века в двадцатый. Целенаправленные изменения часто необходимы и могут принести больше пользы, чем вреда, в доиндустриальных обществах. Однако, если они проводятся слишком быстро, или же не обеспечивается новая мотивация для общественных изменений, перемены могут оказаться до такой степени деструктивными, что целые группы превратятся в неиссякаемый источник правонарушений и преступности. Или, как это случилось с некоторыми нациями, проживающими на островах Тихого океана, они совершенно потеряют вкус к жизни и совершат племенное самоубийство. Меры, принимавшиеся миссионерами, властями и работниками образования, зачастую приводили не к появлению приемлемой имитации христианско-европейской личности, но к сложению хаотичной индивидуальности, чуждой любому стабильному образу 219 жизни. И культурные реформы, проводимые с разрушительной быстротой, и их намеренное сдерживание приводят к дезадаптации и враждебности коренного населения. Если мы поймем, что даже самые незначительные особенности культуры могут быть тесно связаны с «пульсом» нации, мы осознаем необходимость медленного проведения даже самых нужных и конструктивных реформ. Блокирование привычных способов поведения и выражения эмоций может мешать так же сильно, как и проблемы, вызванные инновациями. К тому же нововведения совершенно не обязательно будут создавать ту же мотивацию, что и в западной культуре. Более того, по выражению Фредерика Халса, они могут «подавлять ранее существовавшие стимулы». Халс приводит прекрасный пример из японского опыта: «Стимулы производственной активности, которые кажутся само собой разумеющимися для западных экономистов, не находят понимания у рабочего класса в Японии, а такие, вполне приемлемые и нормативные в феодальном обществе социальные побуждения, как надежда на общее восхищение талантом и мастерством, не могли быть эффективны для большинства людей, никогда не достигавших необходимого ремесленного уровня. Все, что оставалось, — это потребность в пище, одежде и крыше над головой. В результате этого раннего распада рациональных систем, расцвета черного рынка, переполнения поездов людьми, едущими к своим родственникам в деревню, неизбежно произошло ослабление военного потенциала Японии». Когда культурные контакты недальновидны и имеют случайный характер, результаты их могут ударить по самим эксплуататорам. Если бы европейские страны, которые так дерзко взломали двери в Японию и Китай, понимали принцип культурной относительности, возможно, сегодня не было бы воспоминаний о Перл Харбор и угрозы, вызванной беспорядками в Китае. Очевидно и то, что именно непонимание японцами внутренних аспектов американской жизни заставило их так жестоко ошибиться, атаковав Перл Харбор. 220 На протяжении последнего столетия многие народы были задеты и оскорблены доминированием европейских и американской наций. Чем чаще это происходит, тем скорее такие народы попытаются объединиться в паназиатские, панисламские и тому подобные военные союзы. Это может случиться, даже если, на наш взгляд, мы будем обходиться с ними справедливо, так как в таких случаях всегда надо задавать себе вопрос: кажется ли им, что с ними поступают правильно? Бернард Шоу как-то остроумно заметил: «Не поступай по отношению к другим, как бы тебе хотелось, чтобы они поступали по отношению к тебе: их вкусы могут отличаться». Так же бесполезно призывать к тому, чтобы оставить другие культуры в покое. Контакты между народами неизбежно возрастают, а контакт сам по себе — уже форма действия. Людей меняет само знание того, что другие чем-то на них не похожи. Важно помнить, что любой поступок должен быть уместным и должен быть осмысленным по отношению к ценностям и ожиданиям обеих сторон. Если ценности меньшинства разрушены, правящее большинство не только уничтожило возможность развития человеческих ценностей, но и создало себе проблемы. На Фиджи, например, престиж человека зависел от того, какой большой пир он может устроить, и как много продуктов он может отдать своему клану. Человеку не отказывали в том, что он просил, а даритель получал общественное одобрение. Так обеспечивался действенный соревновательный стимул и для производства, и для справедливого распределения пищи. Пытаясь вытеснить этот обычай призывами к бережливости и другими благонамеренными жестами, английские власти и миссионеры лишь подорвали местную экономическую систему. Население Фиджи теряло огромное число людей в эпидемиях, завезенных из Европы, на островах резко упал уровень рождаемости, доведенные до нищеты люди жили на пригоршню риса; и временами казалось, что фиджийцы обречены на вымирание. Темп реформ всегда представляет собой сложную проблему с дополнительными осложнениями в каждом отдель- 221 ном случае. Принимаемые в таких случаях решения всегда оказываются компромиссами между практическими требованиями и теоретически необходимыми временными рамками. В идеале подвластный народ должен сам постепенно принимать изменения. Цель антрополога, занимающегося управлением, еще не достигнута, когда со стороны властей наблюдается некоторое понимание другой культуры. Антрополог также должен помочь властям посмотреть на себя со стороны, рассмотреть альтернативы и затем выбрать направление дальнейших действий: «Социальные инженеры в этом случае могли бы прийти на помощь слабым и пострадавшим — но не так, как дорожный инженер, который прибывает на место со своими планами дорог, выбранными им самим; они более похожи на тех, кто спрашивает: "В каком направлении, друзья, вы обычно путешествовали? Давайте изучим дорогу и посмотрим, в состоянии ли мы ее починить, чтобы вы могли безопасно туда добраться"».
<< | >>
Источник: Клакхон Клайд Кен Мейбен. Зеркало для человека. Введение в антропологию. 1998

Еще по теме Феликс Кизинг:

  1. Феликс Кизинг