<<
>>

ФУНКЦИЯ МИФА

Амаликиты сын и вся ее защита, — Дракона древнего я сею зубы вновь!

Ж.деНерваль49

T-J

JL Аепохоже, чтобы способность объяснять миф заменила собой способность его творить и переживать. Во всяком случае, приходится признать, что попытки его толкования почти всегда приносили разочарование: все они слой за слоем легли обломками в толщу времени, подобно остаткам многих Трой.

Впрочем, сами эти отложения по-своему поучительны, и на их глубинном срезе, быть может, проступят черты некоей диалектики.

В этой области немало удивляет открывающаяся нам глубокая разнородность подлежащего анализу материала. Впечатление такое, что один и тот же принцип объяснения почти никогда не срабатывает дважды, если применять его под тем же углом и в той же пропорции. В конце концов начинаешь даже подозревать, что каждому мифу требуется и свой объяснительный принцип, что каждый миф абсолютно индивидуален по своей организации и единосущен этому принципу, что их нельзя отделить друг от друга, не потеряв существенно в насыщенности и глубине толкования. Во всяком случае, ясно, что тенденция рассматривать мифы как однородный мир, к которому соответственно и ключ один-единствен- ный, характерна для ума, вечно стремящегося в Ином уловить То же самое, в множественном — единое; только здесь он слишком уж спешит и спрямляет себе дорогу, а между тем здесь, как и в прочих случаях, не столь важен результат, предвидимый путем дедукции или же предзаданный произвольным решением, сколь конкретный путь к его определению.

Как бы то ни было, несомненно, что миф, помещаясь в ключевой точке социальной надстройки и духовной деятельности, по природе своей отзывается на самые различные стимулы — и притом на все сразу, так что они уже априори образуют в нем чрезвы- чайно сложное сплетение; а потому анализ мифа исходя из некоторой, сколь угодно обоснованной объяснительной системы не может не оставлять и в самом деле оставляет впечатление непреодолимой ущербности; образуется какой-то неразложимый остаток, и как реакция сразу же возникает желание именно ему и приписать решающее значение.

Таким образом, каждая система истинна в том, что она дает, и ложна в том, что исключает, а претензии объяснить все могут быстро ввергнуть ее в бред интерпретации, как это случилось с теориями солярными (Макс Мюллер и его ученики) и астральными (Штукен и панвавилонская школа), а во времена более недавние с плачевными усилиями психоанализа (К.-Г. Юнг и другие). Впрочем, может статься, что в такого рода материях бред интерпретации не лишен оправданности и порой даже оказывается эффективным исследовательским методом. Тем не менее он в высшей степени опасен — именно потому, что провозглашает себя исключительным. Туг уже не до того, чтобы проверять принцип каждым новым фактом и сохранять его достаточно пластичным, чтобы он мог обогащаться, соприкасаясь с противящимися ему фактами, и чтобы в ходе своеобразного обмена он мог и объяснять и одновременно господствовать над объясняемым. Приходится просто силой, в процессе абстракции, отнимающей у фактов вместе с их конкретными чертами и их глубинную реальность, подгонять их многообразие к склеротически жесткому принципу, априори признанному необходимым и достаточным.

Кроме того, ясно, что расширение принципиальной применимости той или иной объяснительной системы фактически ведет к утрате ею всякой способности эффективно определять вещи, а значит и объяснять их, — одним словом, это подрывает ее. И все же, учитывая эти заблуждения мысли, то есть оставляя в стороне случаи, когда объяснение фактов подменяется их насильственным отождествлением с принципами, а равно и случаи, когда некоторый объяснительный принцип неправомерно считается действительным вне сферы его специфической применимости, — все же в предпринимавшихся до сих пор усилиях к толкованию мифа нет ничего такого, что заслуживало бы безапелляционного осуждения.

Все эти усилия охватывали миф все более плотной сетью определений, выявляя предпосылки его генезиса, обусловленные природой, историей, обществом или человеком. Здесь не место описывать смену различных школ или заново подвергать их критике. Можно лишь отослать к работам, которые более или менее удачно трактуют этот предмет50. Сейчас достаточно будет указать на

диалектический характер их эволюции. В общем и целом эта эволюция, по-видимому, шла от внешнего к внутреннему. Первый уровень детерминирующих факторов образуют природные явления: дневное перемещение солнца по небу, фазы луны, затмения и грозы образуют как бы внешнюю оболочку мифа — это основа его общечеловеческой значимости, но зато она мало что определяет в нем непосредственно. Особенно большой ошибкой было бы заключить, что мифология — это своеобразное поэтическое толкование атмосферных явлений51, и вслед за Шлегелем определить ее как «иероглифическое выражение окружающей природы, преображенной воображением и любовью»52. Природные явления образуют лишь рамку и должны рассматриваться лишь как первичная земная обусловленность53 если не души, то мифотворческой функции. С другой стороны, предпосылки генезиса и развития мифов описываются совместными усилиями истории, географии, социологии. Также и психология дает свои элементы объяснения, порой очень детализированные, — от мифологии кошмара54 до мифов о зевании и чихании55. Можно даже определить законы мифического мышления и тем самым наметить психологические закономерности его структуры56. Было бы нелепо отрицать важный вклад этих различных дисциплин. Для толкования мифов особенно много могут дать основополагающие сведения, доставляемые историей и социологией. Это, безусловно, верный путь. Исторические и социальные факты образуют важнейшие слои оболочки мифа. Как известно, именно в этом направлении ведутся все более интенсивные и все более успешные исследования. На этом моменте нет нужды останавливаться подробнее: его значение сразу будет понятно всем, кто мало-мальски знаком с трудами и методами современной ми- фографии. И все же нельзя отрицать, что от всех этих усилий и замечательных достижений остается впечатление какого-то зазора. Хорошо видно, как действуют все перечисленные выше определяющие факторы — природные, исторические, социальные, — но никак не удается разглядеть их достаточной предпосылки. Иначе говоря, все эти факторы могут работать лишь извне, это, так сказать, внешние составляющие мифологии; а между тем каждому, кто сколько-нибудь привык иметь дело с мифами, ясно, что ими одновременно движет и изнутри специфическая диалектика самораз- растания и самокристаллизации, которая сама себе дает движущую силу и правила синтаксиса. Миф есть результат схождения этих двух групп определяющих факторов, геометрическое место, где они ставят друг другу предел и меряются силами. Он образуется тогда, когда внешние принципы и материалы переоформляются по внутренней закономерности — что-то предлагают, что-то предрешают, что-то предписывают, и при отсутствии видимого противовеса себе как будто бы достаточным образом объясняют миф — впредь до нового рассмотрения и невзирая на оставляемую ими всегда неудовлетворенность.

Вместе с тем ими очевидным образом не затрагивается самая суть вопроса: чем обусловлено мощное воздействие мифа на наши чувства? Каким аффективным потребностям он призван отвечать? Какое удовлетворение он должен приносить? Ведь было же время, когда целые общества верили в него, актуализировали его в ритуалах, да и ныне, уже умерший, он по-преяріему бросает свою тень на воображение человека и вызывает в нем какое-то возбуждение. Следует признать, что, несмотря на все свои серьезные заблуждения, к этой проблеме подступился психоанализ. Как известно, по большей части его усилия оказались неудачными. Более или менее насильственный перенос на анализ мифов такого объяснительного принципа, который и на всю психологию-то распространять ошибочно, слепо-механическое применение глупейшей символики, полное игнорирование специфических трудностей мифологии, неполнота материала, предрасполагающая к бесшабашному дилетантству, — все это привело психоанализ мифа к таким результатам, о которых лучше и не вспоминать. И все же слабость приверженцев учения — еще не аргумент против него. Психоанализ все-таки поставил проблему мифа во всей ее остроте; описывая процессы переноса, сгущения и сверхдетерминации, он заложил основы реальной логики аффективного воображения; а главное, благодаря своему понятию «комплекса» выявил глубинный психологический факт, который должен был бы сыграть основополагающую роль в специфическом анализе мифа.

В любом случае, чтобы окончательно понять функцию мифов, нам, видимо, следует двигаться именно в этом направлении, следует зайти дальше психоанализа как такового и обратиться к биологии, при необходимости истолковывая добытые ею факты с точки зрения их отражения в психике, как оно изучается в психологии. Сравнивая между собой высшие формы двух расходящихся ветвей эволюции животного мира — человека и насекомых, — представляется оправданным искать между ними соответствия, особенно соответствия между поведением насекомых и мифологией человека, коль скоро прав г. Бергсон, утверждая, что мифическое представление («почти галлюцинаторный образ») призвано в отсутствие инстинкта вызывать то поведение, которое обусловливалось бы им57. Только речь тут должна идти не о «жизненном порыве» или чем-либо таком. Инстинкт далеко не во всех случаях представляет собой спасительно-предохранительную силу, он отнюдь не всегда обладает прагматической защитно-оборонительной ценностью. Мифология сложнее (или, если угодно, проще), чем сила, побуждающая живое существо упорствовать в своем бытии, чем инстинкт самосохранения. Утилитаристский подход, предполагающий в явлениях жизни какую-то утилитарную целесообразность, принадлежит рационализму. Между тем рационализм, насколько известно, до сих пор так и не смог разъяснить мифологию и сможет это сделать лишь ценой уступки — либо преобразившись, либо приняв более широкую форму благодаря уже отмеченному мною осмотическому равновесию между объясняющим и объясняемым58. Мифы — это отнюдь не предохрани тельные барьеры, расставленные на опасных поворотах жизни с целью продления индивидуального или родового существования59. Ссылаясь на автора, чье профессионально-филологическое знание мифологии никто не станет отрицать, можно напомнить, как Ницше включал в свое понятие orgiastische Selbstvernichtung60 целую гамму устремлений, направленных в прямо противоположную сторону. Во всяком случае, пресловутый инстинкт самосохранения здесь уже далеко не действителен.

Теперь, установив общие соотношения основных определяющих факторов мифологии, следует обратиться к ее структуре. Можно констатировать две системы построения баснословных рассказов — как бы вертикальную и горизонтальную концентрацию (если позволительно описать это положение вещей с помощью метафоры, взятой из словаря экономики). Это две дополняющие друг друга системы, взаимоналожение которых носит относительно свободный, случайный характер и зависит, по-видимому, лишь от внешне-исторических, а не внутренне-психологических факторов мифологии. Этим объясняется, что мифологический мотив никогда не составляет исключительного достояния какого-то одного героя — напротив, соотношения между мотивами и героями мифов в высшей степени взаимозаменимы.

Таким образом, можно различать мифологию ситуаций ими- фологию героев. При этом мифические ситуации могут толковаться как проекция психологических конфликтов (по большей части соответствующих психоаналитическим комплексам), а герой — как проекция самого индивида, как идеально-компенсаторный образ, возвеличивающий его подвергаемую унижениям душу. В самом деле, индивид предстает переживающим разнообразные психологические конфликты, которые естественно (более или менее в соответствии с природой каждого из них) варьируются в зависимости от цивилизации и типа общества. По большей части он не осознает этих конфликтов, поскольку они, вообще говоря, связаны со структурой самого общества и вытекают из утеснений, которым она подвергает его первичные желания. Хуже того, по той же самой причине индивид не имеет возможности избавиться от этих конфликтов, ибо он мог бы это сделать лишь таким поступком, который будет осуждаться обществом и, следовательно, им самим тоже: ведь его сознание глубоко отмечено печатью социальных запретов и в некотором смысле само же их и гарантирует. В результате он оказывается парализован, неспособен совершить табуированный поступок и передоверяет его герою.

Прежде чем обратиться к этому аспекту проблемы, необходимо показать на примерах, что как фольклорно-сказочные, так и собственно мифические мотивы вполне можно возводить к драматическим ситуациям, главная суть которых — конкретизировать в некотором особом мире различные кристаллизации психологических возможностей: ситуацию Эдипа — убийцы своего отца и мужа своей матери; ситуацию Геракла у ног Омфалы; ситуацию Поликрата, бросающего в море перстень, чтобы уберечься от опасности, которая таится в чрезмерном благополучии; ситуацию Авраама, Иеффая и Агамемнона — царей, приносящих в жертву собственных детей; ситуацию Пандоры — искусственно сотворенной женщины и Giftmadchen61. Непосредственной моделью их являются и понятия Oppig и v^jiemg62, играющие значительную роль в мифологии63.

Теперь пора в полной мере осмыслить и понятие героя: глубинным образом оно вытекает из самого существования мифических ситуаций. Герой по определению есть тот, кто находит какое- то разрешение этих ситуаций, какой-то удачный или неудачный выход из них. Дело в том, что индивид страдает прежде всего от невозможности вырваться из раздирающего его конфликта. Любое, пусть даже насильственное и опасное решение кажется ему желанным; однако социальный запрет делает для него это решение невозможным психологически еще более, чем материально. Поэтому он ставит на свое место героя — то есть герой по природе своей есть нарушитель запретов. Будь он просто человеком, он был бы преступником, и в мифе он тоже таков — он осквернен своим поступком, ему необходимо очищение, но и оно никогда не бывает полным. Однако в специфическом свете мифа — в свете величия:64 — он предстает безусловно оправданным. Итак, герой есть тот, кто разрешает конфликт, которым мучается индивид; отсюда его высшее право не столько на преступление, сколько на вину, и функция такой идеальной вины в том, чтобы тешить65 индивида, который желает ее, но не в силах реально взять на себя>

Однако индивиду не всегда достаточно, чтобы его тешили, ему нужен также и поступок; иначе говоря, он не в состоянии вечно довольствоваться мысленным самоотождествлением с героем, идеальным удовлетворением. Ему требуется также реальная идентификация, фактическое удовлетворение. Поэтому обычно миф сопровождается обрядом, ибо нарушать запрет необходимо, но это возможно лишь в мифической атмосфере, куда индивида и вводит обряд. В этом — сама суть праздника: это дозволенный эксцесс1, посредством которого индивид драматизируется и тем самым становится героем, обряд реализует миф и позволяет переживать его. Оттого они так часто оказываются взаимосвязаны; по сути, их союз нерушим, а разрыв между ними как раз всегда и служил причиной их упадка. Отделенный от обряда, миф утрачивает если не смысл своего существования, то во всяком случае главную силу воздействия — способность непосредственно переживаться. Отныне он не более чем литература, каковой стала большая часть греческой мифологии в классическую эпоху, в том непоправимо фальсифицированном и нормализованном виде, в каком передали ее нам поэты.

Однако же отношения между литературой и мифологией предстают в истинном свете лишь при условии, что предварительно будет точно выяснена функция последней. Ведь если мифология является столь волнующей для человека лишь постольку, поскольку выражает индивидуальные или социальные по своей структуре психологические конфликты и дает им идеальное разрешение, то неясно, почему бы этим конфликтам сразу же не обрести собственно психологический язык, вместо того чтобы заимствовать — лицемерно? — декорации баснословной истории. Введение такого понятия, как дологическое мышление, ничего не даст, так как именно предполагаемое им предварение здесь и требуется обосновать. Т]рудно также удовлетвориться и так называемой потребностью в фантазии и грезе, которой благосклонно наделяют человека, тогда как одни люди прекрасно обходятся и без нее, а у других она служит либо проявлением слабости, либо расплатой за силу. Наконец, столь же трудно считать, будто необходимость баснословия вытекает из «цензуры», так как немного найдется примеров идеи, которая была бы опаснее, чем образ. Причину баснословия следует искать скорее в другом — в его же собственных свойствах, а именно в том, что многоголосие мифической проекции конфликта позволяет получать и множественные отзвуки, делая этот конфликт волнующим одновременно в разных моментах и превращая его в то, чем он изначально и предстает: в возможность инвестиции чувствК

В этом-то смысле и представляется возможным говорить о внутренней мифологии. По-видимому, эту концепцию имел в виду уже Плутарх, писавший: «И подобно тому как математики говорят, что радуга есть образ солнца, по-разному окрашенный при отражении его лучей от облаков, так же и миф, который я тебе поведал, есть образ некоей истины, где одна и та же мысль отражается в различной среде, как указывают на то обряды, отмеченные скорбью и внешней радостью, или архитектурное устройство храмов, различные части которых то развертываются в виде крыльев, ступенчато раскинувшихся под открытым небом, то прячутся под землю, простираясь во мраке чередой залов для облачения богов, напоминая одновременно хижины и могилы»66. Некая истина, где одна и та же мысль отражается в различной среде, — пожалуй, действительно в синтаксисе мифологии есть некая перспективная организация по разным уровням аффективного переживания. В пользу этого особенно свидетельствует анализ полуденного комплекса, в котором очень четко прослеживается такая стратификация: бездействие и безвольность в полуденную жару, оцепенение чувств и сознания, эротическая агрессия суккубов, общая пассивность и усталость от жизни (acedia), тогда как призраки жаждут крови живых в момент, когда сокращение теней отдает людей им во власть, в час привидений, когда стоящее в зените светило заливает всю природу приливной волной смерти67.

Такова первая диалектика отзвуков мифологической ситуации — диалектика аффективного усугубления исходного материала. Вторая диалектика — это диалектика наложения: в самом деле, мифологическая ситуация почти всегда частично накладывается на одну или несколько других. Так, в только что приведенном примере комплекс полудня ведет к мотиву вампиризма, но также и демонов произрастания68, подобно тому как мотив Giftmadchen связывается с напитком бессмертия69 и с комплексами Поликрата и Эдипа70. Поэтому дело компаративистов — разграничить те случаи, где это соотношение мотивов носит внешне-случайный характер (то есть определено внешними обстоятельствами), и те, где оно принадлежит внутренней мифологии, поскольку можно помыслить себе лишь одну связь, постоянно проходящую сквозь разные цивилизации: это результат воздействия их структуры на воображение индивида.

Таким образом, изучение мифологии может стать приемом психологической проспекции. В самом деле, достаточной предпосылкой мифа является его сверхдетерминация, то есть то, что он представляет собой узел психологических процессов, совпадение которых не может быть ни случайным, ни эпизодическим или личным (в этом случае миф был бы неудачным мифом, не более чем Marchen)71, ни искусственным (в этом случае оказались бы совершенно иными определяющие факторы, а следовательно, и черты мифа, а потому и его функция)72. Если так, то можно распутать их переплетение, а тем самым — надежнее, чем в психоанализе, — и бессознательные определяющие факторы человеческой аффективнос- ти, причем ценнейший сопоставительный материал может дать сравнительная биология, так как в некоторых случаях инстинкт заменяется воображаемым представлением и реальное поведение животных некоторого вида способно пролить свет на психологические возможности человека.

Если не ждать от исследования мифов раскрытия этих инстинктивных или психологических возможностей, то ни к чему и предпринимать его: ясно ведь, что есть дисциплины, представляющие более насущный интерес, и, конечно, нет ничего более обременительного и даже пагубного, чем бесполезная истина. Она всего лишь некоторое знание — в конечном счете серьезнейшая помеха общему знанию, которое или тоталитарно, или вообще не существует.

Более того, эти инстинктивные возможности не погибли. Преследуемые, лишенные своих владений, они все еще наполняют «робкими, неполными и упрямыми» последствиями воображение мечтателей, а порой и залы судов или палаты психиатрических больниц. Будем помнить: они еще могут выставить свою кандидатуру на верховную власть. Они даже могут — время для этого подходящее — ее получить. От мифов униженных к мифам торжествующим дорога, быть может, короче, чем нам кажется. Достаточно лишь придать им социальное звучание. В пору, когда политика так легко говорит о живом опыте людей и о концепции мира, эксплуатирует и чтит основополагающие аффективные порывы, наконец, прибегает к символам и ритуалам, — кто назовет ее невозможной?

<< | >>
Источник: С.Н. Зенкина. Миф и человек. Человек и сакральное / Пер. с фр. и вступ — М.: ОГИ — 296 с.. 2003

Еще по теме ФУНКЦИЯ МИФА:

  1. Философия имени, числа и мифа
  2. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ЖИЗНЕННЫЙ ЦИКЛ МИФА
  3. Модуль 6.1. ПРОИСХОЖДЕНИЕ БЕЙСБОЛА: СОЗДАНИЕ НАЦИОНАЛЬНОГО МИФА
  4. Н. А. Ганина ВАЛЬКИРИЯ: К ГЕНЕЗИСУ МИФА И СПЕЦИФИКЕ ДРЕВНЕГЕРМАНСКИХ АРЕАЛЬНЫХ ТРАДИЦИЙ
  5. § 1. Основные функции педагогической деятельности Функции и действия (умения)
  6. ФИЛОСОФИЯ ПОЛИТИКИ И ПОЛИТИКА МИФА Захара И.С.
  7. Понятие функции применительно к журналистике. Общая характеристика функций журналистики
  8. СОЦИАЛЬНЫЕ ФУНКЦИИ 3.3.1. Сущностные социальные функции
  9. § 6 функции права
  10. ФУНКЦИИ БИБЛИОТЕК
  11. Функция разгула
  12. 3.9. Программирование функций в Excel
  13. 1.5. Функции государства
  14. 3.4. ТЕХНОЛОГИЧЕСКИЕ ФУНКЦИИ
  15. § 4. Функции государства
  16. -ФУНКЦИЯ РАЗВИТИЯ
  17. ФУНКЦИИ КУЛЬТУРЫ