<<
>>

2. ГЕРОИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ КАК ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ГЕРОИЧЕСКОГО (ЭПИЧЕСКОГО) ТЕКСТА

В прекрасной во всех отношениях работе «"Эдда" и сага» А.Я. Гуревич пишет, рассуждая о героической смерти: «Только в

1 Цикл Красной ветви и цикл Финна в ирландской традиции организова­ны вокруг соответствующих эпох Если изначальная героическая эпоха на всех стадиях развития сменяющих друг друга античных цивилизаций осваивается в первую очередь в пределах заданной еще в VIH веке до н э формы гомеров­ского эноса (с соблюдением — даже при ироническом переосмыслении — мельчайших формальных особенностей), то Греко-персидские войны вызыва­ют к жизни жанр историографической прозы, находящийся с эпосом в слож­ных и весьма неоднозначных отношениях, Цезарь, не доверяя потомкам дела причисления собственной фигуры к лику героев, сам «задает нужный тон» (кто бы ни был реальным автором некоторых приписываемых ему текстов) Экзо­тика средневекового рыцарского романа достаточно далеко уходит от исход­ных нарративных образцов как в тематическом, так и в жанровом отношении В американской литературе, а затем и в кинематографе создаются особые, до­статочно стро1ие жанры, в чьих пределах происходит освоение соответствую­щих люх вестерн, 1ангстерскии боевик Достаточно полистать любой учебник по истории советской литературы, чтобы убедиться в серьезности жанровых претензий отечественной литературной (кинематографической, живописной) традиции люс революционной эпохи, военная проза и т д

Архаика и современность

399

смерти, в ее приятии, в поведении героя перед лицом ее заверша­ется его становление.

Чем беспримернее его гибель, чем ужаснее и неслыханней ее обстоятельства, чем более выходят они за пределы обычного, тем величественнее герой и тем более впечатляет воспе­вающая его песнь» [Гуревич 1979. 41]. Единственное, с чем я по­зволю себе не согласиться в приведенной цитате, так это с тем, что содержание героической песни каким-то образом связано с поня­тием «становления» героя Героическая биография состоит из эпи­зодов, подтверждающих исключительность героя, но не дает и не может давать его внутреннего развития.
Он уже стал — заранее, по определению.

На мой взгляд, необходимо перенести акцент и в отношении роли и места героической смерти в эпическом тексте. Она не есть финальный эпизод — один, пусть даже наиболее важный из ряда других эпизодов1. Она составляет основное содержание героичес­кой песни, и все прочие эпизоды являются не ее предпосылками (то есть связаны с ней не временными отношениями), но ее состав­ными частями (то есть связаны с ней отношениями сугубо про­странственными, как части одного тела или одной территории) — ибо герой изначально мыслится как мертвый. Только будучи маги­чески мертвым, он в состоянии совершать воистину героические подвиги; только будучи магически мертвым, он может принять воистину героическую смерть как финальное воплощение героичес­кого статуса2.

С точки зрения «нормального человеческого» пространства любой человек, вышедший за пределы окраинной хозяйственной зоны (охотничье-скотоводческой, мужской по принадлежности,

1 А.Я Гуревич опирается в этом отношении на устойчивую европейскую традицию См [Боура2002 102-105]

2 Здесь имеет смысл оговорить особую дихотомию исключительности и нормативности в герое, в персонаже героической песни Он неизбежно нор­ мативен ведь героическая песня, во-первых, сама по себе есть форма нор­ мативной организации коллективной памяти, и нормативность является ее ведущей характеристикой на каждом смысловом и формальном уровне, во-вто­ рых, она ориентирована на определенного потребителя и имеет четко выражен­ ное дидактическое если не содержание, то значение Потребителем в данном случае выступает воинская дружина, по определению исключенная из обыден­ ного «человеческого» пространства либо ситуацией похода (то есть физичес­ кого выхода за пределы «человеческой» территории в маргинальную, «волчью» зону), либо ситуацией праздника Она включена в пространственно-магиче­ скую территорию иного по отношению к бытовому, «волчьего» поведения Но столь же неизбежно протагонист героической песни избыточен, исключите­ лен — как «норма исключительности», ее предел, своего рода «полюс марги­ нальное™», то есть опять-таки желанная норма для выходящих в Дикое поле «щенков» либо взрослых участников воинского мужского коллектива, вернув­ ших себе (на время или навсегда) «волчий» статус

400 В Михаилин Тропа звериных слов

зоны «дикой, но поименованной» природы) и обретающий тем самым звериный, волчий статус, является магически мертвым Его возвращение равносильно воскрешению из мертвых Всякое даль­нее путешествие — это путешествие в страну смерти, в зону хтони-ческои магии Уходящая в набег дружина есть с этой точки зрения не что иное, как «мертвая охота», предмет заботы и попечительства специфических божеств — вроде древнегерманского Одина/Во-тана, также мертвого, по крайней мере, наполовину (эпизод с Мимиром, одноглазость), имеющего доступ в оба мира (мир жи­вых/людей и мир мертвых/волков) и снабженного специфически­ми функциями и атрибутикой (копье как оружие «дальнего» боя в противоположность «белому», «ближнему» оружию, боевое бешен­ство как ведущая характеристика и ключ к провидческим способ­ностям1, волк и ворон в качестве атрибутивных животных).

Если ушедший в поход погибает, его хоронят именно так, как подобает хоронить «заранее мертвого», со всеми признаками соот­ветствующего территориально-магического, героического статуса.

Непременным атрибутом является оружие, желательными — для большинства индоевропейских и ряда других (тюркских и т.д ) культур — золото, как магический субстрат воинского счастья, уда­чи, «фарта», и конь (ладья), как специфический атрибут волчьей «подвижности»2.

Поскольку «убитого убить нельзя», смерть героя не мыслится как явление окончательное, необратимое. Даже с чисто бытовой точки зрения возвращение ушедших в поход, то есть «умерших»,

1 С этой точки зрения, на мой взгляд, имеет смысл рассматривать и спе­ цифический провидческий дар, которым в древнегерманской традиции (и не только в ней) наделяется смертельно раненный (или мертвый, или слепой) персонаж — от Сигурда/Фафнира и Одина/Мимира до Одиссея/Тиресия Уми­ рающий или мертвый воин ближе всего стоит к своему окончательному герои­ ческому воплощению, он являет финальное единство всех эпизодов своей судь­ бы А поскольку индивидуальная судьба в эпическом мировосприятии есть лишь инвариант судьбы всеобщей и поскольку герой «причисляется к лику», становится частью общего героического пространства, ему открыт «весь текст» — от судеб мира до индивидуальных, включенных в этот более высокий порядок судеб «Одержимость», боевое бешенство, по существу, является ин- вариантой смерти, а потому и с функциональной точки зрения несет с собой ряд сходных характеристик — в том числе и провидческие способности

2 Не случайно одним из участников «изначальной» триады скандинавских асов наряду с Одином и Локи является Хенир, основными характеристиками которого как раз и являются особая «хтоническая» подвижность и оживляю­ щая/убивающая способность, которая может быть сопоставлена с традицион­ ным мотивом живой/мертвой воды (эпизоды с Имиром, с оживлением первых людей), а также то обстоятельство, что Хенир переживет Рагнарек и примет участие в становлении следующего мира

Архаика и современность 40 1

соплеменников и их магическое «воскрешение» после соответству­ющих обрядов очищения должно было быть практикой если и не рутинной, то, по крайней мере, достаточно привычной.

Эти особые, интимные отношения со смертью играли, несомненно, могучую психотерапевтическую роль — как на групповом, так и на инди­видуальном уровне — в ранних сообществах (гораздо более «стрес-согенных» и подверженных психическим срывам, чем обычно принято считать). В данном случае меня, однако, интересует транс­формация такого рода представлений в один из наиболее устой­чивых «финальных» мотивов героического текста — в мотив о воз­можности или обязательности воскрешения протагониста и о тех «героических» явлениях, которые за этим последуют. Герой может воскреснуть для того, чтобы прийти на помощь своему народу в слу­чае крайней надобности, или же по прошествии определенного сро­ка, сопоставимого с пресловутой «эпической дистанцией», он вос­креснет для воссоздания на земле «правильного» порядка, замкнув тем самым цепь времен. Подобный «рецидив» циклических пред­ставлений о времени нисколько не противоречит новой линейной, исторической организации времени. Нормативная эпоха не меняет своей сути и принципиального влияния, оказываемого ею на совре­менное «течение истории» от того, что перемещается из недосягае­мого прошлого в столь же недосягаемое будущее. Предсказание нового «Сатурнова века» вполне естественно опирается на пред­ставление о «старом» Сатурновом веке. Обещанное Царствие Божие есть возвращение в Эдем до грехопадения. Марксистский термин «первобытный коммунизм» как нельзя лучше раскрывает руссоис­тские основы коммунистической мифологии.

<< | >>
Источник: Вадим Михайлин. ТРОПА ЗВЕРИНЫХ СЛОВ Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. 2005

Еще по теме 2. ГЕРОИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ КАК ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ГЕРОИЧЕСКОГО (ЭПИЧЕСКОГО) ТЕКСТА:

  1. ПРИМЕЧАНИЯ (к книге С.Максуди «Тюркская история и право») 1.
  2. 2. ШУМЕРСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
  3. 5. ВАВИЛОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА 41
  4. Вавилонсая литература.
  5. «жизнь»
  6. 5. СМЕРТЬ И СМЕХ
  7. I. Проблема языка в свете типологии культуры. Бобров и Макаров как участники языковой полемики
  8. Истории о героических походах по магазинам и конструирование женского «я»
  9. СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ В ПЕРВОЙ «ПОЛОВИНЕ V в.
  10. 2.1. РОЛЬ И МЕСТО УСТНОГО НАРОДНОГО ТВОРЧЕСТВА В КУЛЬТУРНО-ЭТНИЧЕСКОМ СТАНОВЛЕНИИ ЛИЧНОСТИ
  11. Глава 1 СТАНОВЛЕНИЕ ЭСТЕТИЧЕСКОГО ЧУВСТВА. СПЕЦИФИКА ЭСТЕТИЧЕСКОГО ВОСПРИЯТИЯ В КУЛЬТУРАХ ВОСТОКА
  12. Комуч, «Учредилка» и А.В. Колчак
  13. «Черный барон» П.Н. Врангель
  14. Перевод в XX в.
  15. 2. ГЕРОИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ КАК ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ГЕРОИЧЕСКОГО (ЭПИЧЕСКОГО) ТЕКСТА
  16. 3.5. РОЛЬ И ФУНКЦИИ ЖЕНСКОГО ПЕРСОНАЖА В ПРОТИВОСТОЯНИИ МЕЖДУ «ВОЛКАМИ» И «СОБАКАМИ». ИТОГОВАЯ ИНТЕРПРЕТАЦИЯ «ОСНОВНОГО» СЮЖЕТА И РИТУАЛА
  17. 5. СОВЕТСКИЙ ГЕРОИЧЕСКИЙ ДИСКУРС