<<
>>

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОД КАК КУЛЬТУРНОЕ СИТО

Ситуация осложняется еще и тем, что существует достаточно жестко структурированная система избирательности в освоении чужой культуры (причем идеологическая осознанность подобной избирательности может осуществляться как на явном, так и на су­губо латентном уровне): преимущественное внимание к тем чуже-культурным феноменам, которые «лучше всего» поддаются мифо­логизирующей интерпретации в собственную культурную среду —

Архаика и современность

495

вследствие ли наличия сходных (действительно или за счет тоталь­ной мифологизации) культурных пластов или вследствие имею­щейся традиции подобной интерпретации.

В качестве примера сошлюсь на «феномен Гофмана». Автор, воспринимаемый в родном немецком культурном контексте как «один из», с достаточно неприятным оттенком вторичности, ста­новится необычайно популярен на другом языке и даже восприни­мается как квинтэссенция определенной культурной традиции. Немецкий романтизм в России (на более или менее массовом уров­не) в первую очередь ассоциируется именно с Гофманом и «гоф-манианой». Существенную и неоспоримую роль стилистика и в целом творческая манера Гофмана сыграли и в становлении таких классиков отечественной словесности, как Гоголь и ранний Дос­тоевский1, не говоря уже о популярных литераторах второго пла­на. При этом авторы не менее, а порой и куда более значимые в немецкой традиции — вроде Ахима фон Арнима или Людвига Тика — не только не оказали на российскую словесность сколь-нибудь значимого влияния, но и вообще остались и поныне прак­тически не переведены и не освоены в общекультурном плане. На мой взгляд, данный феномен во многом объясняется наличием в отечественной стилистической (в широком смысле слова) тради­ции пластов, сходных с теми, что составляли «норму избыточно­сти» творческой манеры Гофмана, то есть эпистолярно-канцеляр-ски-разговорных пластов, представлявших в эпоху Гофмана в Германии и Гоголя/Достоевского в России пограничную и актив­но осваиваемую зону литературного языка, а потому несомненно продуктивных в плане создания значимой индивидуально-стили­стической нормы избыточности.

Сыграло свою роль и отсутствие или недостаточная выраженность тех пластов (барочных и рокайль-ных), на которые была во многом ориентирована «норма избы­точности» того же, скажем, Арнима. Язык Гофмана при всей его необычности казался «своим», легко ложился на существующие ре­чевые узусы и в результате (помимо необычайной популярности са­мого автора) послужил катализатором для развития соответствую­щей отечественной стилистической традиции. Язык же Арнима или Новалиса, использовавший в качестве маркеров избыточности ар­хаичные, но узнаваемые для немцев и непроницаемые для русских стилистические ходы, казался темным и чуждым, почему и остал­ся неосвоенным. Это тем более заметно в случае с Гофманом и Арнимом, что с точки зрения сюжетики и общего колорита два эти

1 Далее — если иметь в виду непрерывность «великой традиции» — со все­ми остановками, через Белого и Булгакова и вплоть до Саши Соколова («Па-лисандрия»).

496

В Михаилин Тропа звериных слов

автора суть родные братья, с той разницей, что Арним — брат стар­ший и более талантливый Так что выбор русской традицией' имен­но Гофмана в качестве отправной точки для собственного «черно­го романтизма» на грани бюргерски-реалистического бидермайера объясним исключительно внутрикультурной избирательностью восприятия

Каждая новая эпоха в «родной» культурной среде приносит с собой — помимо острого и далеко не всегда положительного чув­ства собственной исключительности — еще и идеологию напря­женных поисков эха, созвучия в иных культурных средах, экстра­полированных как во времени, так и в пространстве, положительно маркируя такие поиски и даже отчасти их сакрализуя И сам по себе выбор адресата уже становится одной из базисных характеристик новой культурной эпохи Так, есть своеобразная ирония в том, что поколению советской интеллигенции, возросшему на хрущевской «оттепели», из всех культурных сквознячков, которые начали поне­многу просачиваться сквозь «железный занавес», ближе и роднее всего оказалась литература пресловутого «потерянного поколения» неполовозрелые вне зависимости от биологического возраста пер­сонажи Хемингуэя и Ремарка Московская золотая молодежь уст­раивала гонки на папиных «Победах» по пустынным в те годы под­московным шоссе — с перелезанием на ходу из машины в машину и прочими душераздирающими шалостями, — явно подражая пер­сонажам из «Трех товарищей» Волшебные слова «граппа», «двой­ной бурбон» и «кальвадос» стали спутниками первых робких попы­ток примерить на себя «потерянную» манеру «вечно молодых, вечно пьяных», не срываясь при этом в нормальный отечественный запой Пронзительность, немногословность, тоска по простому, но невыразимому товарищескому чувству, к коему ближе всего акцио­нерный термин «доверие», во многом определили лицо новой советской литературы и советского кинематографа, всплеснули «суровым новым стилем» в живописи и вдарили по струнам бардов­ских гитар

Как и любая мода, порыв этот был массовым и иррациональ­ным — завидный и достойный первоочередной предмет для антро­пологического и культурологического анализа (своевременно он не стал таковым просто за отсутствием в Советском Союзе вышеоз­наченных дисциплин2) Все основные качества «потерянного» пер­сонажа — неприкаянность, неспособность к «производительному

1 Или американской, как показал Эдгар По

2 Не говоря, естественно, о куда более прозаических и куда более знлчи мых на уровне личной безопасности факторах

Архаика и современность

497

и статусному» сексу1, прииерженность к простейшим ритуалам и к «фронтовому братству», постоянная готовность к агрессии, «вы-ключенность» из нормальных социальных (производственных, се­мейных и т.д.) связей, наклонность к пограничным состояниям и к «адреналиновым» способам времяпрепровождения — свидетель­ствуют о его пожизненной приписке в маргинальный, подростко­вый статус.

Выбирая персонажей Ремарка и Хемингуэя в качестве образ­ца, новая генерация отечественной интеллигенции в очередной раз подписывала приговор одновременно и себе самой, и той системе, в пределах которой формировала свои жизненные сценарии.

Рас­пад либерально-гуманистических ценностей в маргинализирован-ной Европе 1920—1930-х годов породил поколение «вечных оби­женных мальчиков», которым Первая мировая обеспечила «волчий билет» фронтовика, но забыла предложить сколь-нибудь внятный вариант последующей инициации и очищения, экзамена на взрос­лость. Закончилось это Второй мировой. Распад большевистских ценностей, а затем надежд на «социализм с человеческим лицом» породил череду отечественных потерянных поколений, именуемых обыкновенно по десятилетиям — шестидесятниками, семидесятни­ками. В массе своей они выбирали вовсе не «чуждых» и малотираж­ных Кафку с Прустом, чья литературная «норма избыточности» была для основной массы пишущих и читающих в те времена по-русски просто запредельной, — выбирали2 «идейно близких» и год­ных на роль зоны ближайшего развития «критиков буржуазного общества» Хемингуэя и Ремарка, а за ними вслед Экзюпери, Ол-дингтона, Фицджеральда и т.д.

Хемингуэй, по меткому замечанию Маркеса, есть гениальный учитель начинающих писателей. Характеристика, убийственная для Хемингуэя как автора, но зато внятная для начинающих заново выстраивать прерванную сталинизмом отечественную культурную

' Включая создание семьи, рождение детей и т.д. У Ремарка порядочными женщинами, способными «понять» героя, являются едва ли не исключитель­но проститутки, то есть такие же, как он сам, «гетеры» (согласно О.М. Фрей-денберг, сблизившей по смыслу и происхождению греч. £тсира / стонрос, и стсрос, [Фрейденберг 1978: !44] — «другие», исключенные из статусного про­странства). Джейк Барнз, герой первого и самого удачного из романов Хемин­гуэя, приходит с войны инвалидом по ранению в пах. Физическая реализация метафоры ритуального обмена мужской производительной силы на бесплод­ное «волчье мужество» говорит сама за себя.

2 То есть не только читали, но переводили, проталкивали через издатель­ства, издавали массовыми тиражами, защищали дипломы и диссертации, да­вали читать знакомым и т.д.

498

В. Михайлин. Тропа звериных слов

традицию литераторов1. Снова та же гофманиана — за точку отсче­та при выстраивании собственной интерпретирующей традиции берутся авторы в лучшем случае второго ряда.

<< | >>
Источник: Вадим Михайлин. ТРОПА ЗВЕРИНЫХ СЛОВ Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. 2005

Еще по теме ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОД КАК КУЛЬТУРНОЕ СИТО:

  1. СКЛОНЕНИЕ ИМЕН ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ
  2. КОСМОС ИСЛАМА
  3. Лекция 16 ГРЕЦИЯ В XI-IX ВВ. ДО н. э. ПО ДАННЫМ ГОМЕРОВСКОГО ЭПОСА
  4. Философия за делом
  5. Проявления Ренессанса в культуре второй половины XV — начала XVII в.
  6. власть, человек и мысль: из политологических наблюдений над библейскими текстами
  7. Состояние дошкольного образования в России
  8. Лексика. Особенности слова в русском языке
  9. СПРАВОЧНЫЙ ИНДЕКС
  10. 1.1. Возрождение этнической культуры как социально-               историческая проблема
  11. §1. Типология нижегородской периодической печати на рубеже XX-XXI вв.
  12. ОТКРЫТАЯ ДИАЛЕКТИКА ФРЕДРИКА ДЖЕЙМИСОНА
  13. СЮРРЕАЛИЗМ БЕЗ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО
  14. 3.2. Особенности содержания этнического самосознания. Его структура и уровни