<<
>>

6. ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЙ АСПЕКТ: ЛИТЕРАТУРА В СИСТЕМЕ ЛЕГИТИМАЦИИ ЭЛИТ

Мир эпоса относительно статичен с точки зрения общей кар­тины мирового устройства он нормативен насквозь и в этой сво­ей нормативности является мощнейшим средством организации и стабилизации коллективной памяти Большинство причин и свя­зей здесь заданы раз и навсегда, не подлежат обсуждению и при­нимаются как от века предопределенная данность, как единствен­ный возможный способ организации миропорядка, общий во всех концах известной исполнителю и слушателям вселенной Эта все­ленная рисуется широкими мазками, и разного рода «внешние» (по отношению к собственно воинско-аристократическому спосо­бу существования) реалии привлекаются по большей части как сырой материал для создания систем знаковых отсылок (иной раз весьма изощренных), которые в конечном счете призваны описы­вать все тот же образ существования (гомеровские эпитеты и раз­вернутые уподобления, скандинавские кеннинги и т д ) Система различений между «своими и чужими» немногим отличается от более частных систем различения между «различными своими» и «различными чужими» и есть не что иное, как система внешних маркеров, позволяющих классифицировать мир по нескольким основным «направлениям», чаще всего имеющим непосредствен­ную привязку к сторонам света и другим географическим катего­риям («по ту сторону» и т д )

Но в чем эпос ориентируется дотошно, напряженно и, я бы сказал, вдохновенно, так это в системах отношений между различ­ными воинскими статусами Здесь перед нами предстает мир, исполненный тончайших нюансов, изысканных и витиеватых на­меков на мельчайшие детали, существенные для той или иной ста­тусной позиции, для той или иной групповой или индивидуальной воинской «биографии» Здесь то и дело происходят колоссальные по своим масштабам нарушения «внутреннего распорядка», хотя даже самому незначительному отступлению от принятых поведен­ческих норм может приписываться — и приписывается — вполне судьбоносное значение

Если воспринимать литературу как один из способов органи­зации коллективной памяти, ответственный за непрямое постули-

Греки

215

рование общезначимых в пределах данной социальной среды ис­тин, то вряд ли стоит сомневаться в том, что для эпоса подобной средой была воинская аристократия и что эпос организовывал со­временную ему коллективную память именно так и именно по тем стандартам, которые были аутентичны этому весьма специфичес­кому социальному слою.

В этой связи неудивительно и то, что расцвет «больших» эпи­ческих традиций всякий раз приходится на период резкой смены способа существования правящей воинской элиты.

Сейчас уже ни у кого не вызывает сомнения то обстоятельство, что созданию го­меровских поэм предшествовала длительная и богатая эпическая традиция на различных диалектах древнегреческого языка. Гоме­ровский текст настолько изощрен и настолько богат скрытыми отсылками к иным, не вошедшим непосредственно в корпус основ­ного текста сюжетам, что становится совершенно ясно: внемлющая ему аудитория должна была обладать весьма солидной культурной базой, которая позволяла «развязывать узлы» и оценивать красоту «плетения» текста1. Однако необходимость в создании колоссаль­ной по масштабу и совокупному объему кодифицированного соци­ального опыта гомеровской (и послегомеровской) эпической тра­диции возникла не раньше VIII века, то есть именно тогда, когда способ существования аутентичной эпосу социальной среды пре­терпел резкие структурные изменения.

VIII век до н.э. — время весьма специфическое для древне­греческой истории. Именно в эту эпоху заканчивается переход от «темных веков» к преддверию классического периода. Бывшие раз­розненные, по преимуществу пастушеские общины, группировав­шиеся вокруг басилеев, военных вождей, сохранивших традицион-

1 Подобная культурная опытность отнюдь не предполагает какой бы то ни было «кабинетной» составляющей: скальдическая поэзия или ирландские вставные «реторики» усложнены (на микроуровне) куда сильнее, чем гомеров­ские тексты, однако нам известно, что адресатами и наиболее благодарными слушателями как в том, так и в другом случае были отнюдь не ученые монахи, но банды откровенных головорезов. Мужские воинские союзы всегда были склонны к созданию специфических поведенческих и разговорных кодов, усложненность которых зачастую является гарантией их действенности — как с точки зрения гарантированное™ отличения своего от чужого (в зависимо­сти от владения/невладения или даже от степени владения кодом), так и с точ­ки зрения специфических практик повышения мужского статуса теми инди­видами, которые не просто владеют кодом, но владеют им мастерски и творчески (см.

главу о русском мате). Скальдическая и параллельные ей ска-зительские традиции, «замороженные» наступающим христианством на отно­сительно ранней стадии развития, дают нам некоторое представление о том, что могло предшествовать формированию системы масштабных и изощренных эпических текстов — в том числе и на древне!реческой почве.

216

В Михайлин Тропа звериных слов

ное влияние со времен «дорийского» нашествия, открывают для себя (или вспоминают) более прагматичные способы самообеспе­чения, связанные с земледелием Земледелие создает прекрасную базу для резкого численного прироста населения, но требует посто­янной, хорошо охраняемой территории, а кроме того — качествен­ного изменения характера собственности. Вместо «движимых» ско­та и металла, которые служили основным предметом накопления в «больших домах» басилеев в контексте престижной экономики «темных веков» (и которые относительно свободно переходили из рук в руки в результате «перемен судьбы»), главным показателем статуса становится владение участками пахотной земли. Соответ­ственно меняются и статусные приоритеты «младший» способ су­ществования, привычный для полукочевых скотоводческих сооб­ществ, где главным способом повышения собственной «цены чести» является удачный рейд к соседям за скотом и металлом, уступает место «старшему», основанному на праве наследования «хорошей» земли. Оборона сельхозугодий требует иных способов ведения войны: место малочисленных разбойничьих дружин зани­мают «правильные» во всех отношениях гражданские ополчения. Наступает эпоха гоплитов. Близлежащие общины объединяются для совместной обороны и экспансии, по всей Греции возникают синойкизмы, и обеспеченный продовольствием и более безопасны­ми условиями существования прирост населения буквально в те­чение полутора веков создает проблему нехватки земли на еще недавно крайне слабо заселенной территории. Количество населен­ных греками городов увеличивается в два раза по сравнению с пред­шествующим IX веком (220 против ПО1)- Начинается также и ак­тивная внешняя колониальная экспансия, ведущую роль в которой играют, по всей вероятности, младшие ветви аристократических родов.

В этой ситуации военная аристократия принимается напря­женно искать способы легитимации совершенно нового и непри­вычного для нее способа существования. Если проводить аналогии с эддической и скальдической традициями, то для откровенно ори­ентированной на «младшую» модель греческой аристократии «тем­ных веков» оптимальными литературными формами должны быть, во-первых, ритуальные по природе и происхождению микроэпосы, закрепляющие ту или иную матрицу обретения нового воинского статуса, а во-вторых — «воспевания» конкретных воинских удач и заслуг, которые служили бы средством накопления воинского фар-на, как индивидуального, так и локально-группового.

1 См [de Polignac 1995 4|

216

В. Михайлин Тропа звериных слов

ное влияние со времен «дорийского» нашествия, открывают для себя (или вспоминают) более прагматичные способы самообеспе­чения, связанные с земледелием. Земледелие создает прекрасную базу для резкого численного прироста населения, но требует посто­янной, хорошо охраняемой территории, а кроме того — качествен­ного изменения характера собственности. Вместо «движимых» ско­та и металла, которые служили основным предметом накопления в «больших домах» басилеев в контексте престижной экономики «темных веков» (и которые относительно свободно переходили из рук в руки в результате «перемен судьбы»), главным показателем статуса становится владение участками пахотной земли. Соответ­ственно меняются и статусные приоритеты: «младший» способ су­ществования, привычный для полукочевых скотоводческих сооб­ществ, где главным способом повышения собственной «цены чести» является удачный рейд к соседям за скотом и металлом, уступает место «старшему», основанному на праве наследования «хорошей» земли. Оборона сельхозугодий требует иных способов ведения войны: место малочисленных разбойничьих дружин зани­мают «правильные» во всех отношениях гражданские ополчения. Наступает эпоха гоплитов. Близлежащие общины объединяются для совместной обороны и экспансии, по всей Греции возникают синойкизмы, и обеспеченный продовольствием и более безопасны­ми условиями существования прирост населения буквально в те­чение полутора веков создает проблему нехватки земли на еще недавно крайне слабо заселенной территории. Количество населен­ных греками городов увеличивается в два раза по сравнению с пред­шествующим IX веком (220 против 110')- Начинается также и ак­тивная внешняя колониальная экспансия, ведущую роль в которой играют, по всей вероятности, младшие ветви аристократических родов.

В этой ситуации военная аристократия принимается напря­женно искать способы легитимации совершенно нового и непри­вычного для нее способа существования. Если проводить аналогии с эддической и скальдической традициями, то для откровенно ори­ентированной на «младшую» модель греческой аристократии «тем­ных веков» оптимальными литературными формами должны быть, во-первых, ритуальные по природе и происхождению микроэпосы, закрепляющие ту или иную матрицу обретения нового воинского статуса, а во-вторых — «воспевания» конкретных воинских удач и заслуг, которые служили бы средством накопления воинского фар-на, как индивидуального, так и локально-группового.

1 См. [de Polignac 1995 4|

Греки

217

Но ситуация меняется, и со сменой способа существования видоизменяются как значимый социальный опыт, так и средства его передачи. Бывшие «большие дома» превращаются в храмы ме­стных культов, стягивающие вокруг себя разрозненное когда-то население и структурно «организующие» территорию будущего полиса, четко маркируя центр, границу между возделанной и «па­стушеской» землей и границу между «своей» землей вообще и хто-нической «чужбиной» (см.: [de Polignac 1995: 32—59 et passim]). И точно так же эпос покидает обжитую территорию ритуально ори­ентированных малых форм, группирующихся по преимуществу согласно «функциональному» принципу («убийства», «угоны ско­та», «похищения», «первые подвиги» и т.д.), и выходит на простор широкой циклизации, построенной либо на биографическом (как в ряде западноевропейских традиций1), либо на еще более услож­ненных, демонстративно изысканных композиционных принципах (как у Гомера)2.

Локальные эпические традиции, как и локальные культы, нуж­даются в сведении в единую общезначимую систему (хотя бы на уровне синойкизма, а в перспективе и на «общенациональном» уровне). Странствующий сказитель, профессиональный «сплета-тель песен», становится важен в несколько ином, чем прежде, ка­честве: бывшие локальные элиты хотят позиционировать себя на куда более широком уровне.

Аэда, импровизатора ситуативно зна­чимых песен, сменяет рапсод, собирающий воедино разрозненные когда-то локальные циклы. Если для культуры «младших» слава самоценна и связана прежде всего с индивидуальной судьбой, то для «старших» самой актуальной задачей становится проблема легитимности и «наследования славы». Создание общей, относи­тельно непротиворечивой традиции позволяет местным аристокра­тиям вписывать свою — уже семейную! — историю в сюжеты кос­мической значимости3. Категория «божественности», связанная

1 См. главку «Нарратив, протагонист, судьба» в «скифском» разделе.

2 Здесь и далее речь, естественно, идет всего лишь об одной из многих составляющих «литературного процесса» — хотя и не о самой последней из них по значимости.

5 Следует ли считать случайностью или результатом некой стихийно воз­никшей тяги «к общегреческому единству» тот факт, что примерно с этого же времени начинается бурный расцвет разного рода игр — Олимпийских, Немей-ских, Истмийских и т.д.? Сугубо воинско-аристократические по происхожде­нию «виды спорта» служили здесь средством «гадания о фарне» и демонстра­ции оного перед лицом «чужих и равных». Не случайно и столь ревностное внимание участвующих в играх аристократических родов к моментальной фиксации всякой одержанной победы со вписыванием ее в логику локальной и семейной мифологической генеалогии. Этой цели и служила хоровая лири­ка: Пиндар мог позволить себе капризничать, не выполнять заказанную рабо-

218

В. Михаи.тн. Тропа звериных слов

ранее прежде всего с индивидуальной и/или ситуативной посвя­щенностью тому или иному функционально значимому божеству (ситуация ферапона и т.д.). отныне генеалогизируется: выстраива­ются фантастические родословные, измышляются этиологические мифы, позволяющие обосновать не только право давности на ро­довой фарн, но и «общепризнанную» связь этого фарна со вполне конкретной географией и топографией.

В культурно более поздние эпохи этот процесс возобновляет­ся вполне осознанно. Создание таких мощнейших культурных цен­тров, как Мусейон и Александрийская библиотека, а также парал­лельные структуры в Пергаме, державе Селевкидов и т.д., имело вполне конкретные прагматические цели. Новорожденная греко-македонская элита возникших как по мановению волшебной палочки больших и малых эллинистических государств не имела никакого социального опыта, сколь-нибудь адекватного новым ус­ловиям существования, а потому остро нуждалась в его фиксации, легитимации и кодификации. Та роль, которую играл при Августе «организатор культуры» Меценат есть в этом смысле всего лишь более знакомый нам (благодаря значительно большему количеству сохранившихся источников) слепок с эллинистического опыта двух-трехвековой давности. Тот новый язык, который вырабаты­вали в середине I века грамотные в греческом неотерики, стал не­плохой основой для придворных поэтов последней трети того же века. Гораций в этом смысле есть фигура ничуть не менее значимая для решения поставленной задачи по «фиксации, легитимации и кодификации», чем Вергилий. Если последний все более и более явно работал на макроуровне, творя по заказу и по образцам при­дворной александрийской поэзии не существовавший до сей поры

ту в срок и т.д., поскольку был общепризнанным и высокооплачиваемым «спе­циалистом по подшивке счастья».

Сходную работу по кодификации нового культурного опыта выполняли и другие жанровые системы. Элегия — жанр, по форме самый близкий к эпо­су, — в этом смысле наиболее показательна. Де Полиньяк пишет, рассуждая о радикальной смене способов ведения войны в Греции IX—VIII веков и о силе «героической» инерции бывших «басилеев и единоборцев», что «in the second half of the seventh century, still, the elegies of Tyrtaeus testify the difficulties involved in imposing strict cohesion upon the Spartan hoplites fighting against the Messenians» [de Polignac 1995: 59]. Солон, помимо прямой политической пропаганды, «при­водит в порядок» взгляды современников на самые различные аспекты по­лисной жизни. Феогнид есть неоценимый источник по самоопределению аристократа, лишенного прав состояния и собственности. Аналогичные сооб­ражения возможны и в отношении других фигур и жанров — будь то Архилох, Гимпонакт, Алкей или кто-либо другой. Знаменитые «маски» поэтов VII — VI веков суть также воплощенные индивидуально-жанровые «стратегии коди­фикации».

Греки 2 1 9

римский эпос, то первый, при всей показной отстраненности or «пошлой политики» (и прекрасном умении пользоваться преиму­ществами, которые оная ему даровала), усердно прорабатывал мик­роуровень, кодифицируя повседневные практики новой элиты. И задача, которая стояла перед «птенцами гнезда Меценатова», была куда шире пропаганды pax Augusta. Они отдавались ей с такой ис­кренней самозабвенностью именно потому, что ощущали себя ча­стью той элиты, которая в радикально изменившихся при Августе условиях существования остро нуждалась в самоидентификации. А если гениальный политтехнолог Меценат умело корректировал данный процесс, встраивая его в русло конкретной идеологической парадигмы, — так что ж, баланс интересов есть баланс интересов. Широкая и детально проработанная панорама взаимосвязей между сменой способа существования конкретной элиты (а также становлением новых элит, изменением расклада сил между не­сколькими элитами и т.д.) и расцветом того или иного жанра (а также сменой литературных вкусов или вдруг возникшей тягой к инокультурным заимствованиям1) есть тема для отдельной боль­шой работы. Это касается отнюдь не только архаических культур. Есть своя правда в давно уже навязших в зубах марксистских рас­суждениях о тесной связи между Великой французской революцией и возникновением романтизма. Вернее, не столько между самими явлениями, сколько между причинами, породившими как то, так и другое и связанными в первую очередь с переформированием элит в наиболее развитых европейских странах. А уж период с на­чала XIX по середину XX века, в течение которого политические, культурные и литературные революции, имевшие под собой самые экзотические сочетания факторов и происходившие в самых раз­ных концах света, случались с завидной регулярностью, можно считать в этом отношении воистину золотой жилой...

См. в этой связи главу «Переведи меня через made in...».

<< | >>
Источник: Вадим Михайлин. ТРОПА ЗВЕРИНЫХ СЛОВ Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. 2005

Еще по теме 6. ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЙ АСПЕКТ: ЛИТЕРАТУРА В СИСТЕМЕ ЛЕГИТИМАЦИИ ЭЛИТ:

  1. I. Проблема языка в свете типологии культуры. Бобров и Макаров как участники языковой полемики
  2. Глава 5 ЧТО ТАКОЕ ЭТНИЧНОСТЬ. ПЕРВОЕ ПРИБЛИЖЕНИЕ
  3. 6. ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЙ АСПЕКТ: ЛИТЕРАТУРА В СИСТЕМЕ ЛЕГИТИМАЦИИ ЭЛИТ
  4. 6. ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЙ АСПЕКТ: ЛИТЕРАТУРА В СИСТЕМЕ ЛЕГИТИМАЦИИ ЭЛИТ