<<
>>

6. КОПРОЛОГИЧЕСКИЕ ОБСЦЕННЫЕ ПРАКТИКИ И ИХ СВЯЗЬ С «ПЕСЬЕЙ ЛАЕЙ»

Типологическое распределение обсценных речевых практик по двум типам — «прокреативному» и «копрологическому» — уже дав­но стало общим местом в соответствующих интерлингвистических исследованиях.

Действительно, если в большинстве славянских языков (за исключением, кажется, чешского — вероятно, в силу его давней и прочной вовлеченности в германский культурно-языко­вой араел), как и в большинстве романских, обсценное говорение тяготеет к выстраиванию «кода» на основе переосмысленного «на собачий лад» прокреативного словаря, то в большинстве германс­ких языков соответствующий код по преимуществу копрологичен. В русском слова типа дерьмо, говно, говнюк, говенный, жопа, срать, сраный, засранец и т.д. относятся к сниженной лексике и находят­ся на различных стадиях табуированности, однако к мату принци­пиально не относятся, то есть не являются частью «кода». В то же время в немецком к сниженной лексике относимы скорее ficken и bumsen, в то время как слова, производные от Scheiss, Dreck, Mist, Furz, Arsch, так же как и от Kotz-Kotze, в гораздо большей степени соотносимы с русским матом как функционально (во всем, что касается обсценной «перекодировки» обыденной речи), так и с точки зрения традиционной степени табуированности. Английский язык занимает в этом смысле скорее промежуточную позицию, поскольку основой кода является все же корень/uc/c, однако кор­ни shit и, в особенности, blood также весьма активны.

Традиционная точка зрения соотносит копрологические об-сценные практики с общим представлением о близких семантичес­ких полях испражнений — нечистоты — оскверненности — запрет­ное™. Логика в данном случае предельно проста и понятна. Более того, на бытовом уровне она, вероятнее всего, именно так и осмыс-

12»

356

В Михайлин Тропа звериных слов

ляется рефлексирующими носителями языка вообще и обсценных речевых практик в частности.

Однако мне представляется, что в данном случае речь идет всего лишь об инварианте той же самой «песьей» традиции, только взявшей за основу несколько иной ас­пект «волчьих» поведенческих и речевых практик'.

Начнем с того, что во всех индоевропейских традиционных сообществах существует строгий табуистический запрет на испраж­нение в пределах жилища (о причинах нарушения этого запрета в городской и замковой культурах см. ниже). Ни один европейский крестьянин никогда не стал бы испражняться не только в собствен­ном доме, но и в любом помещении, которое он считает «чело­веческим», жилым. Одним из традиционных способов нанести серьезное оскорбление является дефекация у ворот или на пороге дома2. Существует, кстати, и еще одна строгая табуистическая прак­тика, параллельная, на мой взгляд, первой. Ни один крестьянин никогда не станет держать в доме собаку. Место собаки — на самой периферии обжитого домашнего пространства, у ворот, где обыч­но и ставится собачья будка. Точно так же и помещение для отправ­ления естественных потребностей (если таковое вообще строится) выносится обыкновенно в самый дальний (но — тыльный!) угол двора. В сельской Франции, к примеру, культуры соответствующих «надворных построек» не существовало вплоть до XX века, а кое-где не существует и по сей день. Дефекация происходит в саду, по­дальше от дома — благо морозы во Франции зимой не сильные. В 1957 году Лоренс Даррелл, поселившийся незадолго до этого на юге Франции, пишет Хенри Миллеру о местных нравах:

Лангедок — примитивная и пыльная, но по-своему прекрас­ная винодельческая страна; они здесь и слухом не слыхивали о нужниках, и нам пришлось заказать пару полевых клозетов из Англии; аборигены взирают на них в священном трепете. Они

1 Кстати, во всех индоевропейских (и опять-таки не только индоевропей­ ских) языках оба кода — прокреативно и копрологически ориентированный — непременно сосуществуют, хоть и на разных «правах». Какой из них станет основой «ключевого» обсценного кода, зависит, вероятно, от ряда в значитель­ ной степени случайностных лингвистических и экстралингвистических фак­ торов.

2 Ср принятую в традиционной русской деревенской общине практику мазать дегтем ворота дома, где живет «опозорившая себя», то есть приобрет­ шая с точки зрения общины «сучий» статус, девушка Немаловажным являет­ ся, на мой взгляд, и то обстоятельство, что ворота мажут исключительно но­ чью, исключительно юноши и исключительно «стаей» Символико-магический характер данного действа в контексте предложенной гипотезы очевиден.

Архаика и современность

357

здесь срут где приспичит, только бы не в доме, и мистраль задува­ет им в задницы.

[Durrell, Miller 1988: 301-302]

В то же время волки в «Диком поле» испражняюся где хотят и когда хотят, и это обстоятельство в примитивно-магической сис­теме мышления не могло не иметь значимого характера. Волк/пес нечист по определению, и вести он себя должен — в своей магичес­ки-территориальной привязанности — соответственно. Кстати, вероятнее всего, на том же основании держится и сугубая значи­мость корня blood дли англоязычной традиции. Ключевое кодовое определение bloody (букв. — «кровавый», «окровавленный»), выс­тупающее в роли обсценного смыслового модификатора, прямо указывает не только на нечистоту объекта, но и на причины этой нечистоты. Окровавленный — значит, убийца, не прошедший ри­туала очищения, не просто волк, но волк, на котором свежая кровь. Не вижу смысла подробно останавливаться на аргументации это­го положения, приведу только пару весьма показательных, на мой взгляд, примеров. Одним из формульных и наиболее частотных «кодовых» оскорблений является bloody bastard (букв. — «окровав­ленный ублюдок»), по частоте употребления и «силе» равное тра­диционному общеевропейскому son of a bitch («сукин сын»); о че­ловеке, пойманном на месте преступления, говорят caught red handed {to есть буквально — «пойман с красными (окровавленны­ми) руками»), что с «магистической» точки зрения означает непо­средственный переход человека в «волчий», преступный статус без необходимости каких бы то ни было дальнейших доказательств его «неправильности», «не-человечности», или, если переводить на современный юридический язык, его вины.

Однако есть и еще одно возможное объяснение — впрочем, не отрицающее первого и никак ему не противоречащее. Дело в том, что для большинства юношеских воинских сообществ доказано существование гомосексуальных практик, в ряде случаев даже воз­веденных в ранг инициационного ритуала. Гомосексуализм, более или менее жестко табуированный (или просто подлежащий осме­янию и моральному осуждению в случае чрезмерной откровенно­сти проявлений) в зависимости от конкретной национальной куль­туры в пределах «нормальной», «человеческой» зоны, относился, очевидно, к числу «вывернутых наизнанку» поведенческих норм «Дикого Поля». Напомню, что у древних греков, у которых в об­щем-то гомосексуальные связи между равными по возрасту взрос­лыми мужчинами не поощрялись, любовь к мальчикам и юношам считалась своего рода маргинальной нормой и давала повод для

358

В. Михайлин. Тропа звериных слов

бесчисленных шуток и провокаций1 Мало того, активный и агрес­сивный любовник-гомосексуалист по-гречески назывался \vxoq, то есть «волк»2. А находившееся в Афинах гимнастическое заведение с храмом Аполлона Ликейского (то есть «волчьего») так и называ­лось, Atjxeiov, «волчарня»3.

Итак, если мы «переведем» ключевую матерную фразу с про-креативного кода на копрологический, то получим также сугубо «волчью» магически значимую ситуацию (своего рода «буфером» могут служить лично оппоненту адресованные оскорбления вроде польского pew ciejebal — «пес тебя ебал»). Оппоненту вменяется в вину точно такое же «нечеловеческое» происхождение, с той раз­ницей, что он появился на свет не из того отверстия, из которого появляются люди, а через жопу (каковая фраза в современном рус­ском языке имеет весьма широкий спектр применения и относи­ма практически к любому действию, осуществляемому не так, как его «положено» осуществлять). Соответствующих примеров из раз­ных индоевропейских языков можно привести множество. Проци­тирую В. И. Жельвиса, никак, правда, не откомментировавшего сей во всех отношениях примечательный пример: «В армянской тради­ции существует инвектива, означающая: "Ты вышел из ануса со­баки!"» [Жельвис 1997: 240].

Русское сучий выпердыш или сучий потрох, английское/art или fartface, аналогичные немецкие и фран­цузские фразеологизмы имеют, на мой взгляд, ту же природу. То же относится и к украинско-белорусской по происхождению инвек­тиве говнюк (то есть буквально «сын говна», «говнорожденный»). В этом контексте стандартные кодовые модификаторы типа сра­ный, говенный, вонючий и т.д. приобретают совершенно иной исход­ный смысл.

1 Подробнее об этом см главу «Древнегреческая "игривая" культура...»

2 Ср. известную греческую (мужскую!) клятву, давшую повод для самых разных интерпретаций — «клянусь собакой». Небезынтересно в этой связи также и название, а впоследствии и самоназвание маргинального философс­ кого течения — «киническая», то есть, собственно, «собачья», философия Пе­ ресмотренные в свете предложенной гипотезы основные положения и пове­ денческие практики киников могут дать несколько иную картину их места как в истории философии, так и в системе современного им греческого общества Обычай клясться собакой, по свидетельству Б А. Успенского, зафиксирован также у венгров и у южных славян [Успенский 1997: 116].

3 Произведенный от этого слова термин «лицей», обязанный своими ле­ жащими на поверхности культурными смыслами тому обстоятельству, что при афинском Ликее в свое время «прогуливал молодежь» Аристотель, по иронии судеб, сохранил в спектре своих «реальных» значений и сугубо «волчьи». Об этом, впрочем, позже, когда речь у нас зайдет о дворянстве и о соответствую­ щих системах воспитания подрастающего поколения.

Архаика и современность

359

Здесь же имеет смысл упомянуть и об инвективах, связанных с обвинением оппонента в пассивном гомосексуализме, как о на­меренном речевом (магическом) понижении его статуса — тем бо­лее что в отечественной инвективной культуре (в отличие от куль­туры, скажем, французской) они занимают традиционно значимое место в связи с крайне отрицательным, обставленным рядом стро­гих табу отношением к опущенным в рамках «блатной» и «приблат-ненной» культур.

Общая для обсценных речевых практик переко­дировка исходных языковых понятий здесь может быть весьма наглядно проиллюстрирована откровенным ритмическим искаже­нием ключевого слова: пйдор из педераст. Перечисленные выше определения могут быть истолкованы также и в этом смысле, что и происходит зачастую в речевой практике, особенно в составе ус­тойчивых инвективных конструкций (напр., ты, пизда сраная — ме­тонимия, отсылающая к «копулятивным» функциям ануса оппо­нента). Небезынтересно было бы прояснить в этой связи также и возможные «магические» корни соответствующей инвективы ко­зел — в свете хотя бы известной ритуальной практики, связанной с «козлом отпущения». Если более или менее аналогичный по смыслу термин петух (от пидор) имеет, на мой взгляд, относитель­но недавнее и четко связанное с блатной речевой средой происхож­дение, то с козлом — особенно если учесть наличие подобного по смысловому полю оскорбления в иных языковых культурах — дела, похоже, обстоят отнюдь не так просто.

В этой же связи имеет смысл рассматривать и ряд устойчивых табу, связанных в отечественной уголовной среде с фекалиями и со всем, что тем или иным способом может быть отнесено к дефе­кации.

Небезынтересно было бы рассмотреть с предложенной точки зрения также и ряд культурных практик, связанных с плевком и с мочеиспусканием, а также с отражениями этих практик в соответ­ствующих речевых кодах. «Приблатненная» манера постоянно сплевывать во время разговора себе под ноги, акцентируя при этом каждый плевок, может, на мой взгляд, быть объяснена двояко. Во-первых, демонстрация «обилия» слюны может на латентном уров­не восходить к магнетической демонстрации «песьего бешенства» (пены, идущей изо рта у бешеного животного), что, при выражен­ной положительной внутризональной маркированности самого феномена «бешенства», «одержимости», берсерка или боевого амо-ка, должно повышать ситуативный статус демонстрирующего дан­ную форму поведения человека. Во-вторых, свойственный как псам, так и волкам обычай метить территорию явно не мог не быть освоен и культурно «преломлен» территориально-магической тра­дицией. Так, плевок под ноги не самому себе, а собеседнику явля-

360

В Михаилин Тропа звериных слов

ется знаком прямой агрессии, прямого покушения на его «терри­ториальную адекватность»1. Что же касается мочеиспускания, то здесь, как мне кажется, следовало бы повнимательнее присмотреть­ся к совсем недавно, очевидно, вошедшему в употребление у муж­ской половины человечества (и неведомому остальным приматам) способу мочиться стоя — связанному, вероятно, с демонстративны­ми аспектами прямохождения и, возможно, также с маркировани­ем территории.

<< | >>
Источник: Вадим Михайлин. ТРОПА ЗВЕРИНЫХ СЛОВ Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. 2005

Еще по теме 6. КОПРОЛОГИЧЕСКИЕ ОБСЦЕННЫЕ ПРАКТИКИ И ИХ СВЯЗЬ С «ПЕСЬЕЙ ЛАЕЙ»:

  1. 6. КОПРОЛОГИЧЕСКИЕ ОБСЦЕННЫЕ ПРАКТИКИ И ИХ СВЯЗЬ С «ПЕСЬЕЙ ЛАЕЙ»