<<
>>

И. Кузнецов ОБ АНТИЧНОСТИ, БОАСЕ И АНТРОПОЛОГИИ. EKfiN AEKONTIАЕ 0YMQ413

В 1970-е гг., в Краснодаре, где рос я, прежде чем приобщиться в классе 6-8 к культуре жвачек «Wrigley», джинсов не только синих, как декадой раньше, но черных и белых (времена диско и регги!) и рок-звезд из глянцевых журналов, многократно отфильтрованных все еще черно-белыми перепечатками, - ученики общеобразователь ных школ любили читать Купера и Шульца и наряжаться индейцами, в точности как Лоуи, и участвовать в сценах из Троянской войны, как Крёбер, - сами, но чаще меняя масштаб - пластмассовыми солдатиками414.

Ночами в летних открытых кинотеатрах, а их было немало, в унисон со светляками и цикадами светились и стрекотали исцарапанные копии голливудских «Триста спартанцев» и «Клеопатры». Мы перелистывали книжки с картинками, где прически шипели змеями и боги метали друг в дружку молнии. И среди прочих учебников «Древний мир», в котором древняя Греция, были выписаны и изданы почему-то лучше, вопреки классовой теории, уводящей от античных идеалов красоты, которые тоже все-таки прививали, в сторону к рабам и плебеям.

Берендеи-витязи, да дебелые блондинки с обручами на головах, красующиеся в резных светлицах, оставались уделом в основном дошкольного образования. Хотя, как выяснилось, и в кризисе среднего возраста многим не дают уснуть эти исторические грезы, переписанные из предреволюционных ура-патриотических учебников. Конечно, можно было еще любить природу окрестностей, упрямо не отвечающую шишкинским канонам из школьного букваря и фольклорным представлениям северного народа, принесшего с собой приметы, бесполезные здесь на юге. Например, ухаживать за недоедающими животными на городской станции юннатов. Но это не отменяло первые два ориентира, а о третьем под конец мы еще скажем.

Учиться в университете интересно было лишь год. И помимо «Этнографии» - читал ее нам заведующий кафедрой, из соседнего города побольше, но такого же бестолкового, - с некой долей удовольствия я отсидел еще только на «Латинском» - душевной привязанности лекторши другой, но тоже к нам заброшенной, да на «Античке», - у па- рочки археологов - постарше местного и помоложе из столицы, но «северной», последовательно отрицавших ученичество друг у друга.

Свой предмет археологи изучали по костям и остраконам - плевелу, который не принято было отделять от зерен из-за священного трепета перед научным знанием.

Но вот все ступени академической инициации от диплома до кандидата пережиты. Однако наша кафедра держалась сразу за три из пяти сочленений гидры - «первобытное общество», «рабовладельческий строй» и «феодализм», - и форс-мажор, перманентный в провинциальном вузе, не давал особой надежды на выбор. Быть антропологом - твое личное дело, на рабочем же месте от тебя ждали трудового подвига. «Два в одном» - каждый помимо, а иногда и вместо своих научных наклонностей, за жалованье, общеизвестно, что не слишком большое, несколько раз в неделю обязан был вещать невестам на выданье и тинэйджерам призывного возраста еще какую-нибудь чепуху, имея к ней мало отношения профессионально. Но мне в очередной раз повезло, было решено: в нагрузку будет «История древней Греции»! Единственный компромисс, к которому, как оказалось, я был тогда готов.

Мое персональное погружение в предмет не пошло глубже залистанных русских переводов нескольких античных бестселлеров. Латынь в этом не помогла бы по определению. Все же кое-какие ощущения запомнились. Например, во-первых, что историки имеют дело с чем угодно, но не с раз и навсегда установленными фактами: придворная Ахеменидская версия побед и поражений отнюдь не симметрична той, что с афинской Агоры!

И во-вторых, что суждения и поступки людей до революции «от мифа к логосу» заметно отличались от наших собственных. «С давних пор, еще после отделения от варваров, эллины отличались большим по сравнению с варварами благоразумием и свободой от глупых суеверий, - сетовал Геродот, живший всего век спустя после событий, так его раздосадовавших (тирания Писистрата). - В Пеонийском деме жила женщина по имени Фияростом в 4 локтя без трех пальцев и вообще весьма пригожая. ... В городе все верили, что эта женщина действительно богиня, молились смертному существу... (I, 60).

И в-третьих, то, что слово ксенофобия греческого происхождения, вовсе не случайно.

И разделение населения древней Греции на эллинов («продвинутых»), каждого поименованного собственным именем, и собирательно безличных варваров («отсталых») проводилось почти по тому же принципу, по которому мы различаем нас самих, людей Запада и Natives.

И еще, в-четвертых, что прогресс - не достоверная проекция истории, а лишь политический лозунг. Какой это оказывается тяже лый шаг - принять дар, свалившийся на голову сынам Эола и Дора и внукам Ксуфа, которые предпочли скрыть блеск Микен во мраке «темных веков», пока тот самый Писистрат не взял, да и не записал раз и навсегда творение Гомера не только слепого, но и неграмотного, суеверно называвшего письмена «злосоветными» [Илиада, VI, 168]. На триста лет греки просто забыли, как пользоваться канализацией и сливом, шарахнувшись от морской пучины, с которой прекрасно ладили их собственные предки из списков «народов моря» - «ахай- ваша» Мернептаха, «данауна» Рамзеса III или кто-то там еще!

И наконец, в-пятых, что, по крайней мере, частично портрет отсталого, дикого человека также достался нам от греков. Мы видели: порой коренных американцев изображали с чертами афинян, беотийцев и спартанцев415. Но также верно и то, что привычные нам аксессуары «первобытности» встречаются уже на изображении сцены охоты ахейцев на каких-то там их natives, вооруженных дубинами и в звериных шкурах - Пилос, XIII в. до н. э.! Позже в VI в. до н. э. в Сикио- не Орфагор, а в Афинах Писистрат, использовали эти же символы, как удачный PR-ход, набирая из обедневшего крестьянства дубино- носцев в отороченных мехом грубых катонаках, жаждущих возврата к справедливому Веку Кроноса...

Кроме прочих мостов из античности в наше время есть и этот, на языке посада єі^ iav ША-iv, в Городе с большой буквы (по величине третий в мире), второй Рим. Мы сходим с аллеи в Топкапы и ищем, куда бы свернуть, чтобы поглазеть на последний в обязательном наборе points of interests. С вязанкой дров хозяйка, не музея, турецкого дворика, прилепленного к нему, раздражена любыми туристами, стыдясь, что зависит от них.

Церковь св. Ирины первой построена на месте древнегреческого капища, сложенная Константином для патриаршества, которое переедет в св. Софию лишь двумя столетиями позже, сжигалась восставшими, калечилась землетрясением, но всегда отстраивалась заново. Завоеватели, спешившись, похоже, быстро смекнули в чем дело - A^a Eip^vn ‘святой мир (не война)’ - и превратили храм в склад оружия, а затем и в военный, значит мирный музей. Айя-Софье повезло куда меньше - достроив четырьмя «ракетами класса земля-земля» (И. Бродский), ее бросили в одиночестве с той стороны, за стенами султанского дворца.

Кто же первая была крещена в Ирину? Императрица Ирина Афинская, с вызовом именовавшая себя paotXetiQ а не как положено вдове РаоШсса, так что римскому папе пришлось в пику ей сделать Карла Великого императором Священной Римской империи («Первого рейха», как еще выяснится)? Или ее предшественница Ирина Цицак - дочь хазарского кагана? Нет, скорее всего, одна из трех фессалоникийских девственниц - Любовь, Снежанна и Мир - мучениц за веру. Миллионы обладательниц/обладателей этого и иных подобных имен мешают античности стать мифом.

Но в Рим, в оба Рима, уходит не только наше высокое. Если верить М.Д. Сигорскому, то одна и та же матрица - Юстиниановы римские брачные дигесты - проглядывает в наиболее повторяющихся символах свадебного церемониала турок, греков, грузин и даже русских [Сигорский: 49-56]. Наши разделенные генами предки сообща подражали царьградскому двору, чтобы как-то расцветить свой убогий быт. Комплекс «красного кафтана и шапки» оказался живучее, чем распри «православных», «правоверных» и совсем «неверных».

Последующие поколения исследователей не раз подтверждали эту крамолу, которая вслед за своим автором, сгинувшим где-то в 1930-е гг., низвергла с пьедестала аутентичности заодно и «фольклор, известный как “народное творчество”» [Слезкин 2008: 334]. Не спешите относить «паски», масленицу и прочее «язычество» на счет одних только индоевропейских и балто-славянских «корней»! Не дионисийство ли это, экспортированное оттуда же, в виде бонуса к христианству?

Вероятно, обучение античной истории построено так, что рука тянется к Шпенглеру (2000: 48): «Перед нами греческая душа иримский интеллект.

... И так обстоит дело не в одной только античности». Именно в Вашингтоне, этом Нулевом Риме, понимаешь насколько в Третьем, а фактически еще Втором, снятом лишь философски, но не в Кремле и не в быту, сильно отторжение и непонимание Рима Первого.

В сентябре 1996 г., в новом здании Национальной галереи искусств, что в 15 минутах ходьбы от Капитолийского холма (sic!), на южном склоне которого мы снимали студию, речистый, в бабочке искусствовед собирал толпы на публичные лекции о Риме в Голливуде. Показывали фильмы с Кёрком Дугласом, Питером Устиновым и Джуди Гарланд. И хоть сценаристы и продюсеры целых полвека несли всем благую весть о победе христианства над Тиберием и Нероном, но вышло как у Льва Толстого - искушению поддались не святые а художники, решившие это запечатлеть. Стало ясно, где в нашем мире Рим...

Выходцам с Востока в нем все вновь. В художественных музеях, по стенам, мимо скульптур («идолов»), глазами рыщем плоские шедевры, которые нам куда привычнее. Какой ревностный прозелит, а их было ой как много, первым предал анафеме фидиеву пластику? Не случилось ли это еще в Фаюме, когда под парсуну усопшего вдруг не подложили его маску, дабы развести миры скорбных теней и чувственных тел? И ушло, чуть ли не тысячелетие, пока «царь- Антихрист» снова вернул лиру Орфея - во дворцы, не в церковь, вернул опять-таки из Рима Первого, где от нее никто и не отрекался.

По дорогам и весям Нового Света, не только в Вашингтоне и не только в залах музеев, встречаем много антика: 1999-й г. Колонна, кажется, коринфского ордера торчит из сугроба на мичиганском берегу, у запасного подъезда Музея Филда, у парадного - деревянный тотемный столб. Никогда не знавшая колющих снежных ветров на родине, она кем-то выкопана из оливкового сада...

Январь 2008 г. Каньон де Сентимьенто. По камешку, до последнего кусочка смальты, эксгумирована из Геркуланума нефтяником- миллиардером Гетти «Вилла папирусов», принадлежавшая некогда Пизону, тестю Цезаря. Из амфитеатра, в котором по вечерам разыгрывают Гомера по-английски, через атриум идем в храм Геркулеса, где выставлены амфоры и лекифы, красно-черные и черно-красные.

Вот сад из плодов и столовой зелени, кодирующий нашу цивилизацию через желудок, всю с потрохами! Южный портик, опять-таки коринфский (так роскошнее), навис над остальным Малибу солнечных зайчиков, калифорнийских дубов и океанского песка.

Чтобы достичь следующей, вырастающей из античности культурной фазы, нам понадобится не тысячелетие, а лишь выдох в траффи- ке автострады № 1, вдоль прибоя ведущей на юго-восток - в Venice, Са. - в «Венецию». Там, где в 1905 г. плескалось болото, вычищенное наивным мечтателем Кинни, и скользили гондолы с барышнями в пышных париках, сейчас ступают по твердому асфальту пенсионеры - хиппи и растаманы. Для туристов оставлены еще немногие рукава рукотворных каналов, галерея с псевдосредневековыми сводами, в которой приспособлен под вкусы нынешних обитателей ресторанчик «Кухня Мао», да еще - на задней стене с римейком Венеры Боттичелли в джинсах: «ТЄоб

(Джоан Баэз)416.

Туда, где росли мы, не нужно перевозить греко-римские руины - они все еще белеют там в кустах ежевики!

А в Монтерее и Сан-Диего, Сан-Франциско и Беркли нас встречают хоть и с аутентичными, но общепитовскими пиццами. И сами хозяева просиживают джинсы, юбки и свои черно-белые будни в римских тавернах наших дней. Тогда как мы все еще испытываем терпение и искусство домашних гестий. Магия мегарона продолжает жить в моей гостиной! Увы, диспут о том, какой Рим лучше, до сих пор не умолк, и это свидетельство, что Запад и самый ближний к нему Восток вкупе не высвободились еще из своих родильных пут.

Как тотемный столб и коринфская колонна на Музейной плазе, в Новом Свете обречены жить друг с другом, убеждает Джек Уэзерфорд [Weatherford 1991: 188-189], и те, кто как «маленькие дикари» предпочитал пикник на свежем воздухе, и кто напивался пивом во фратернити с греческими буквами; кто был вхож в тайные общества индейского мудреца Таммани или в клубы римского генерала Цин- циннатуса; кто где-нибудь под Геттисбургом сражался против рабства, или бил в колокольчик, требуя своих «Цицерона» и «Аполлона»: «на дне чашки романтизма южан открылись грезы о греческой цивилизации, основанной на черном рабстве» [Cf. Parrington 1927; Weatherford 1988: 146].

Весь фокус в том, что после завоевания десятка других таких Америк, куда античность в значительной степени и переехала, разборки на тему процентного содержания «варварства» в крови у тебя и у соседа не только не прекратились, но получили второе дыхание. Теперь-то мы можем снова вернуться к Боасу. Стоило ли в его время (и добавим, в наше ) и впрямь так бояться древних греков и римлян?

Увы, скачок от вольфианцев, через Трейчке и Моммзена, к адским газовым горелкам Аушвица 1-2 прошел очень быстро417. Пере довиками в этом деле были проклятые короли Баварии: сброшенный революцией 1848 г. Людвиг I, по греко-римским лекалам воплотивший у себя на Дунае Валхаллу «арийских» грез в виде Парфенона с бюстами «этнически германских» гениев; его сын Отто, по миллиграммам высчитывавший кровь византийских Комнинов, чтобы занять престол у только что освобожденных из-под Турции греков, ими же, разочарованными, и изгнанный; безумный der Marchenkonig (‘сказочный король’) Людвиг II, который в облике султана со своими полураздетыми солдатами занимался плясками, поддержал бис- марковский «Второй Рейх», оставил Байройт в наследство любителям музыки из «Третьего рейха», и при темных обстоятельствах, ушел из этого мира недалеко от своего замка спящей красавицы Уолта Диснея Neuschwanstein.

На другом фланге недостаточно «классический» облик Афин подправлял Теофил фон Хансен, любимый архитектор фюрера, а через сто лет и сам Гитлер разместил в Берлине еще один Парфенон - Volkshalle, водрузив на нем Reichsadler Зевса/Юпитера. И в 1930- 1940-е гг. на площадях у европейских ратуш загрохотало эллинское «ХОірє» и латинское «heil».

Но и поколение, вырвавшееся на свободу из коммуналок в стиле ампир, как мы уже убедились, считало не рейхами, но Римами, по головам которого семьдесят лет философствовали серпами и молотами партийные заратустры, подготовив себе смену в виде любителей старины, у которых меандры непременно складываются в свастики- коловраты, и фанов из «царьградских братств» «этрусков=этих- русских».

Посему, когда все там же, в калифорнийском раю, Бхакти, воистину ‘любовь’ моего формально белого друга - за ней традиция, которой попользовались в «арийском» вопросе, но точно зазеркальная к Западу, - скучая под пустым нашим перетиранием «про это», раздражается, так ли близка России Греция и Византия? Она имеет право на безразличие к прошлому, зашифрованному чуждыми символами.

Наследием, которым мы бы так гордились, может себе позволить пренебречь и покойный классик абхазской этнографии, еще инфантильной, которой все время приходится отбиваться, не всегда разбираясь в средствах:

«Древняя земля Апсны... в течение тысячелетий испытывала нашествия завоевателей,...сюда приходили с целью порабощения древнегреческие колонисты, когорты римских императоров...» [Инал-ипа 1988: 3-4]418.

Наконец, движением обратным открытию Америки, словно на пленке, пущенной вспять, закрывает европейскую античность Вайн Делория (тоже уже ушедший):

«Одним из самых главных различий, отделявших белых от индейцев, было простое различие в происхождении... Жизнь на этом континенте и взгляды на нее не формировались в постримской атмосфер... Сегодняшняя Европа еще ощущает воздействие из глубины от своих первоначальных племен, наследников Римской империи. Западный человек сталкивается с тем, что он [что-то] не понимает, потому что у него никогда не было возможности развивать свою собственную культуру. Вместо этого ему навязывали древние культуры, даже если сам он еще не был к ним готов» [Deloria 1969: 18, 177].

Но раз уж равно исчерпаны первые два пути - этноцентризм в лаптях, и филэллинизм, все отличия, изощренность, блеск которого только во времени, может, стоит вернуться в начало и все-таки попытать счастье на третьем?

Персонально мои «сады Фрёбеля»419 проросли через учебник дарвинизма, краешком выступавший из-за плеча тетки-студентки биофака. Лирохвост и жемчужный фазан впечатляют больше, чем сказочный феникс, потому что они где-то есть! И о, ужас, прорисовка с ренессансной гравюры о мумифицировании в Древнем Египте, со всеми студенящими кровь подробностями ремесла, дабы убедить в «примитивности» представлений у древних об «эволюции», на несколько ночей лишила сна меня, а из-за меня и всех остальных в доме. Нет, в приговорах Фрейда и Юнга определенно что-то есть!

А первую на памяти не детскую, «научную» книгу - «Wielki atlas» зоологии в красочной суперобложке - мне купили в лавке «Зарубежная литература социалистических стран», потому что противоядие против капиталистических выработали лишь в столицах, - полагали в Москве, и, может быть, не ошибались420.

Итак, за гуманитарным background’oM у меня кое-что есть тоже. И из поля в Москву я привозил от моих информантов гербарий из дикорастущих, чтобы правильно подобрать к ним латинские названия. Сидя за откидной крышкой серванта, мы кодировали не культуру в духе виллы Гетти, но саму дикую природу: -

роде ‘лопух, мелкая разновидность’... -

Arctium? -

qfrtfpfrurnU ‘побеги какой-то колючки’... -

Сассапариль Smilax...

Смешно - непосредственный продукт диссертационных изысканий так и остался необсужденным.

Оптимистичной новостью оказалось, что также извилисто продвигались и другие, хотя времен Гумбольдта на всех нас явно не хватило: «Помню белоснежную с нежно-кремовыми подпалинами редкую раковину из рода Murex, бог весть как нашедшую свой путь в тот шахтерский городок, где я совпал с ней во времени и пространстве... [Соколовский 2006:210]. Хранится экземпляр Мигех и у меня в книжном шкафу.

Даром не прошло именно это ученичество. И я не раз примерял на себя и все еще примеряю героические анекдоты прославленного советского этнографа: о том, что «лакомство» (китовый жир на полоске кожи), которым угостили его чукчи, «видите ли, Игорь, напоминало калошу», или как хлебосольные мяо для него же пристрелили из бамбукового арбалета «сумчатую такую крыску» (бандикута), спутав чисто научный интерес дорогого гостя с гастрономическим.

Подобными же победами неизменно увенчивались теперь уже мои собственные визиты в зазеркалье1. Вот с первыми лучами солн ца мы с другим гумбольдтовским человеком крадемся через рощицу краснокорых секвой (redwood). Внизу, у подошвы горы Сур, песни калифорнийских морских львов глушит гром холодного, фиолетового океана-воителя, совсем не пацифиста. Цель - свидание с пумой, которая где-то рядом, вот даже экскременты, но хитрее нас, и все без толку. Реванш лишь при обманчивом закате, уже где-то в Сьерра, на подступах к резервации йокутс Туле-Ривер - рысь bobcat перепрыгивает гравийку, словно для нас.

В следующий раз, теперь уже точно с антропологом, выезжаем из резервации меномини, что в Висконсине. По бокам дороги в развалку, у нас бы сказали, проселочной (в Америке нет сел), в прозрачных, потому, что ранняя весна, кронах, в ожидании ночи съежились клубами древесные дикобразы. Один - еще на пути, чтобы стать колючей елочной игрушкой. Стоп машина! Преследую его, снимая на видео: косолапый, шуршит в высокой траве, но на мою наглость стих, угрожающе поднял хвост и ощетинился всеми 30 тысячами своих иголок...

И вот последняя встреча в горах Сьерра: поток машин в Йосёмити останавливает хитчхайкер из местных - не то чтобы волк, а больше смахивающий на Лису-Патрикевну из сказок. (Наша чикагская подруга ревнует: надо ли было ехать, чтобы встретить этакую невидаль? Койот, правильнее koi'oti - теперь обычное дело даже в городской Америке!)

Но дальше больше. Будто следуя архетипическому сюжету, чернохвостые олени (mule buck) приходят к «круглому дому» (roundhou se). Индейская деревня, сохраненная в центре парка - выставочная. Но бревно, преграждающее вход, сигнализирует, что храм открыт, однако не для нас, а для духов, мивок и оленей. Внутри бычки от сигарет - обычная в индейских резервациях, экономная форма жертвоприношения. В дымоход просыпается снег. Мы четверо - олени ия- стоим и смотрим прямо в глаза друг другу...421

Прошло время и стало очевидно, что ловцы бабочек и стрекоз не такие уж добряки. Вся альтернативность естественно-научного пути - только оттого, что кто-то в XVIII в., опять-таки на Западе, выбирал не классические, а реальные гимназии и школы. Сейчас отношение к этим героям амбивалентно. Им припомнили осквернение могил в индейских резервациях, но благодарны за спасение бизона в резерватах дикой природы. И прикрепощенные ими к земле «коренные», теперь уже сами играют по правилам знакомой игры в «мудрость природы-матушки», хотя в Новом Свете, точно так же, как и в Старом, цивилизации порой заканчивали экологическим самоубийством.

И наконец, самое важное, все они тоже - люди уходящей эпохи. Захожу в аудиторию и вижу: нынешнее студенчество сетей интернета и сотовой связи разорвало-таки не только античную пуповину. Никто не читает и не знает ни Фенимора Купера, ни Роберта Лоуи, а посещение равно зоосада, музея и библиотеки, если Вы не в детском саду, все больше и больше напоминает поступок, о котором лучше не упоминать в приличном обществе друзей и девушек.

<< | >>
Источник: Э. Гучинова, Г. Комарова. Антропология социальных перемен. Исследования по социальнокультурной антропологии : сборник ст. - М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 2011

Еще по теме И. Кузнецов ОБ АНТИЧНОСТИ, БОАСЕ И АНТРОПОЛОГИИ. EKfiN AEKONTIАЕ 0YMQ413:

  1. И. Кузнецов ОБ АНТИЧНОСТИ, БОАСЕ И АНТРОПОЛОГИИ. EKfiN AEKONTIАЕ 0YMQ413