<<
>>

4. МИФОЛОГИЧЕСКИЕ И МАГИСТИЧЕСКИЕ МОТИВАЦИИ

Итак, игры, как правило, учреждались на «нехороших», «ни­чейных» землях, на лиминальных территориях, попадавших в сферу

1 За исключением Панафнней, которые, как и вообще едва ли не вся ис­ тория Афин, представляют собой скорее исключение из общегреческих зако­ номерностей, нежели их подтверждение.

2 Павсаний, напротив, сообщает о «восстановлении» Олимпийских игр как о результате установления Ифитом в Элиде дорийского по происхождению культа Геракла, доселе враждебного элейцам из-за убийства Авгия и Молио- нидов (Paus., V4, 5).

Формальное право фокидян на эти земли послужило поводом для новой вспышки военных действий в середине IV века до н.а., приведшей ко вторже­нию в Среднюю Грецию Филиппа Македонского.

318

В. Михайлин. Тропа звериных слов

интересов сразу нескольких полисных центров, причем полис-по­бедитель зачастую предоставлял чужакам и/или противникам некие «особые права» на этих играх (как то сделали контролировавшие Истмийские игры коринфяне в отношении своих традиционных врагов афинян).

Мифологические мотивации учреждения игр также на удивле­ние часто оперируют одним и тем же набором кодовых маркеров, четко связанных с понятиями рубежа, его преодоления и смерти.

Змея (змей, дракон) является одним из самых надежных мар­керов границы культурных зон, а убийство змея или смерть от укуса змеи — маркером пересечения границы и соответствующей смены модуса существования. Женское божество, тесно связанное со змеей, как правило, является посредником в этом переходе — бо-гиней-размыкательницей или «привратницей», отворяющей и затворяющей двери в иной статус1.

Так, Немейские игры связаны с гибельным для участников походом Семерых против Фив и с «нечаянной» смертью от укуса змеи младенца Офельта, оставленного кормилицей Гипсипилой, чье имя означает «Высокие врата» и откровенно намекает на по­среднический, пограничный характер персонажа.

Судьбоносная для Олимпийских игр победа элейцев над арка-дянами сцеплена с сюжетом, построенным на том же наборе мар­керов. К элейцам, изготовившимся к битве против аркадян, яви­лась некая женщина с ребенком у груди и сказала, что видела пророческий сон, согласно которому она должна оставить ребен­ка элейцам, как будущего союзника. Элейцы положили ребенка пе­ред войском2, а когда аркадяне пошли в атаку, ребенок превратил­ся в змея (то есть в физическое воплощение границы). Испуганные аркадяне обратились в бегство, змей ушел под землю, а элейцы, после избиения бегущих, дали младенцу имя Сосиполид (Спаси­тель города), а женщине — Илифия (благая, одно из культовых имен Артемиды) и учредили их культ3.

Что уж и говорить о мифологическом поводе для основания Пифийских игр — убийстве «юношеским богом» Аполлоном змея Пифона при помощи все той же Артемиды.

Впрочем, имя у женского божества, «открывающего запоры», может быть разным, но функция в данном случае остается одной

1 Подробнее данная проблема рассмотрена мной в «скифском» разделе этой же книги.

2 То есть фактически маркировав им границу. Кстати, ребенок в данном случае занимает именно ту позицию перед «взрослой» фалангой, которую в реальных боевых практиках занимала легковооруженная «эфебическая», «маль­ чиковая» пехота. Ср. с местом Кухулина и уладских юношей в «Похищении быка из Куальнге».

' Paus., VI 20, 3.

Греки

319

и той же1. В сюжете с Гераклом, еще одним претендентом на осно­вание Олимпийских игр2, эту роль выполняет Гера3 Маслина, вет­ви которой шли на священный олимпийский венок, — атрибутив­ное дерево Афины, богини-предстоятельницы воину в сражении и богини городских стен Напомню, что олимпионик по возвращении домой не входил в родной город через ворота, как все обычные люди: ради него разбирали участок городской стены, а потом — закладывали, чтобы пришедший с победителем «бонусный», «бо­жественный» фарн не смог покинуть пределов города4.

Богиня как посредница в игре, контролирующая «переход уда­чи», — также не самый редкий образ в древнегреческом искусстве. Так, довольно-таки популярная у вазописцев и практически неиз­вестная в литературной традиции сцена игры в кости между Ахил­лом и Аяксом иногда включает в себя «посредничающую» между

1 Причины использования сугубо мужскими культурами именно женских божеств в этом специфическом — переходном — качестве заслуживают отдель­ ного масштабного исследования, каковое я надеюсь в скором времени проде­ лать, хотя бы в первом приближении Однако и теперь могу сформулировать свой главный посыл, развивающий и уточняющий мотивации, данные в пре­ жних работах ([Михайлин 2001, 2003], см «скифский» раздел настоящего из­ дания и главу «Между волком и собакой» в разделе «Архаика и современность» В сообществах, i де «гражданские права» имеют только мужчины, женщина есть прежде всего опосредующая инстанция между различными территориальны­ ми и кровнородственными общинами Заключение брака связывает между собой две «чужие» мужские общности, которые отныне находятся в сложных отношениях «свойства», соединяющих принципиально различные элементы родственных и «соседских» парадигм Мать есть такая же опосредующая ин­ станция, позволяющая членам внешней общины влиять на «распределение фарна» в той общине, членами которой являются ее сыновья Ср гипертро­ фированную роль дяди или деда со стороны матери в целом ряде культур, а также матрилинеиный сче! родсгва, ставший в свое время основанием для ошибочной концепции о «матриархате» Таким образом, женщина есть самый доступный и понятый кодовый маркер для обозначения отношении с «чу­ жим», которое в то же время может стать «своим» — хотя бы потенциально, на время или отчасти Отсюда и женский персонаж как маркер любого перехода, особенно если речь идет о выходе в «чужую» культурную зону и об адаптации к оной

2 А вернее, с двумя претендешами под одним именем, поскольку основа­ телем традиционно считается Геракл Идеиский, а Геракл Алкмеонид всего лишь «возобновил» игры — в очередной раз

3 Алтари Геры и Бо1ини-Матери — еще два из старейших сооружении в Олимпии, а великолепный храм Геры — одно из самых значимых

Ср с сюжетом об одном-единсгвенноч месте в троянских стенах, кото-Рое может быть разобрано (и куда троянцы завезли Коня), и с параллельным сюжетом о том, чю Трое не суждено пасть, пока в ее стенах находится палла­дий, статуэтка Афины

320

В.

Михайлин. Тропа звериных слов

Рис. 45 Рис. 46

игроками Афину, как на чернофигурном кратере так называемого Художника Райкрофта1.

Тот же переходный смысл носит, на наш взгляд, и весьма странный сюжет, практически никак не проявленный в древнегре­ческой литературной традиции2, но зато обильно представленный в традиции изобразительной, как «игривой» (вазопись), так и куль­товой. Речь идет о сцене «борьбы за треножник» между Алоллоном и Гераклом. Сюжет этот достаточно архаичен (он представлен уже на бронзовом треножнике VIII века до н.э., найденном в Олимпии3) и стабилен4. Одной из характерных его особенностей является при­сутствие при этой сцене (и активное участие в ней) женских бо-

1 Толедо, Музей искусства, 63.26. Приведен в: [ABV: Fig. 227].

2 Кроме одного не слишком внятного места у Павсания (Paus., X 13, 4). 3См.: [Соколов 1981: 31].

4 Ср. панафинейскую, то есть предназначенную для награды в Панафи-нейских атлетических состязаниях, краснофигурную амфору работы Берлин­ского художника (рис. 45); кратер работы Мисона (рис. 46); амфору работы Финтия (рис. 47); более архаичные чернофигурные амфору работы Художни­ка Тарквинии (рис. 48) и пиксиду (коробочку с крышкой) из т.н. «группы ок­сфордской крышки» (рис. 49) — и так далее.

Греки

321

Рис. 47

Рис. 48

жеств — как в чернофигурной ам­форе работы Художника Тарк-винии или в чернофигурной же амфоре Художника Антимена (рис. 50).

Не менее характерная особенность — откровенно «при­сваивающий» жест Геракла.

Треножник — культовый предмет, связанный с «переходом границы» (между человеком и бо­жеством; между «своим» и «чу­жим») и с посвятительной жерт­вой, знаменующей подобный переход. Сам по себе этот пред­мет может служить знаковой на­градой, маркирующей фарн, добытый на не-статусной, нече­ловеческой территории, то есть — избыточный, «бонусный» по от­ношению к собственно семейно­му фарну и откровенно «герои­ческий» по природе1. Таким образом, Геракл, вырывающий треножник у Аполлона, бога, чет­ко связанного с не-статусным юношеским поведением и с мар­гинальной территорией, есть чет-

Рис. 49

Рис. 50

1 Ср. с «заоблачными» обещаниями, которыми пытается прельстить Ахил­ла Агамемнон в обмен на готовность вернуться в битву и принести себя в жер­тву во имя общей победы. Едва ли не первым пунктом, прежде Брисеиды, го­родов и собственной дочери, он называет «семь треножников новых, не бывших в огне» (Ил., IX 265).

И Заказ № 1635.

322

В. Михайлин Тропа звериных слов

кий маркер «внезапного счастья», добытого вне семейной террито­рии и присовокупленного к фарну родовому (к чему, собственно, и сводится большая часть Геракловых подвигов). В этом случае Ге­ракл—устроитель Олимпийских игр сообщает самой природе атле­тического состязания вполне конкретный с точки зрения «распре­деления божественной удачи» смысл. И не случаен еще один канонический образ так называемого «Геракла-победителя», несу­щего треножник в окружении мужей с оливковыми ветвями в руках и стоящей тут же Афины (рис. 51).

Ну и, наконец, маркером внезапно добытого, «фартового» сча­стья может быть сам бог-«покровитель» не-статусной маргиналь­ной территории, на которой только и возможна подобная удача: Аполлон. Весьма показательный в этом отношении текст являет собой главный храм древнегреческой Олимпии — храм Зевса Олимпийского. На переднем, восточном его фризе, как и было сказано выше, помещена сцена подготовки к конному состязанию между Эномаем и Пелопсом.

Оба участника по-своему правы и неправы, оба участника по-своему любезны богам и склонны на­рушать божественные установления. Однако Пелопс помещен по правую руку от стоящего в центре Зевса, что напрямую связывает его с находящейся в Зевесовой воле 6(хт|, справедливостью. Пра­вая рука Зевса «не связана»; Эномай же стоит по левую руку от бога, и рука эта «связана» складками одежды. Таким образом, можно не сомневаться в том, кто выйдет победителем в состязании. Однако все участники композиции стоят, сидят и лежат в «правильных» позах, их лица не искажены, а телам несвойственна излишняя ди­намика. Перед нами игра по правилам, все участники которой — люди, и судьей здесь выступает Зевс, гарант и носитель 6ixr|-

На западном, тыльном фризе храма — весьма популярная в греческом искусстве сцена битвы между кентаврами и лапифами. В центре этой композиции стоит Аполлон, и сама композиция от­мечена нарочитым, почти эллинистическим динамизмом: искажен­ные лица кентавров, «нечестные» приемы борьбы (один из кентав­ров вцепился гречанке в волосы, она в ответ выкручивает ему ухо; другой, пытаясь высвободиться из вполне профессионально изоб­раженного и весьма характерного для панкратия захвата за шею на удушение, кусает руку противника1)- Сам сюжет, связанный с на-

1 При всей вольности правил панкратистов наказывали за укус и за попыт­ку порвать противнику рот или выдавить глаз. Спартиаты, которые считали эти приемы вполне допустимыми, крайне редко принимали участие в этом виде программы. Интересно, что тот же прием — выкручивание уха кентавру — демонстрирует лапиф на одной из метоп с южной стороны Парфенона, при общей борцовской (панкратий) грамотности проведенного кентавром захвата за Hoiy и параллельного «на грани фола» захвата за кадык

Греки_________________________ 323

рушением правил гостеприим­ства кентаврами, чья не-челове-ческая природа проявилась в не­умении пить вино «как должно» (то есть «известною мерой»), мар­кирует дикий, не-человеческий агон, в котором люди вовлечены в битву без правил с хтонически-ми созданиями. И «судит» этот бой, опустив «связанную» левую руку с зажатым в ней луком и вы­тянув правую, сам Аполлон.

Таким образом, храм фактически маркирует место перехода из зоны «аполлонического беспредела» в зону «Зевесова контроля», где даже «нечаянная» удача, вроде той, что сопутствовала Пелопсу на чужой для него земле, будет введена в рамки определенных пра­вил и «распределена» по «справедливости».

Аполлон и все, что с ним связано, маркирует выход за преде­лы собственно «человеческой» зоны и чреватое неожиданными поворотами судьбы «героическое» счастье, которое может добыть в этой зоне человек. Так, дельфин, которого в Европе традицион­но считают едва ли не атрибутивным животным Диониса, может оказаться таковым исключительно в силу интерпретативного недо­разумения1. Но именно это животное в культуре греческого симпо-зия служит одним из маркеров «игривого», «мальчишеского»,

1 Возникшего, в первую очередь, из-за эпизода с превращением в дельфи­нов пленивших Диониса пиратов. Однако даже сам смысл этого превращения может быть сугубо «аполлоническим». Дионис — божество «городское», свя­занное с выгороженным из обыденного пространства «аполлоническим» праз­дничным пространством, доступным не столько проходящим инициацию юно­шам, сколько «игривым мужам», которые на время совершают экскурсию в аполлоническое. В этом смысле Дионис может оказаться божеством, исходно «подчиненным» Аполлону, возможно, на правах одной из его ипостасей (ср. общую совместимость этих двух культов в Дельфах). Корень же del-/tel-, ис­конно связан именно с Аполлоном (Делос, Дельфиний, Дельфы, Тельфуса) (см.: [Рабинович 1995: 103-104], примеч. к стиху 400 гимна Аполлону). Впро­чем, источником этого интерпретативного недоразумения могут быть сами же греки, поскольку в городских культурах IV—V веков до н.э. после триумфаль­ного взлета городских дионисийских культов в противовес аристократическим (сельским) аполлоническим, значительное число сугубо аполлонических фун­кций «поменяло покровителя» и в дальнейшем воспринималось как дионисий-ские. В этой связи представляется важным контраст традиционной иконогра­фии Аполлона, носящей откровенно юношеский характер, с традиционной иконографией «безумствующего бородатого мужа» Диониса, как и то обстоя­тельство, что «поздний» Дионис постепенно приобретает откровенно юношес­кие черты.

11*

324

В Михайлин Тропа звериных слов

TtaiSixoc, (то есть не-взрослого, безответственного) состояния. В этой связи напомним примечательный рисунок на одном красно-фигурном псиктере1, где шестеро взрослых бородатых мужей в пол­ном гоплитском вооружении (что дополнительно маркирует их высокий мужской статус) едут друг за другом верхом (то есть как юноши из знатных семей) на дельфинах — и на щитах у них более чем специфические рисунки (см. рис. 39)

То обстоятельство, что участник атлетических состязаний не воспринимался как обычный человек, на мой взгляд, вполне оче­видно. Для доказательства достаточно одного олимпийского пра­вила, согласно которому атлет должен под присмотром специаль­ного наставника «тренироваться» девять месяцев перед играми, соблюдая определенный распорядок дня, определенную диету, то есть фактически вести образ жизни аскета, «посвященного» богу Нарушители режима к участию в играх не допускались А после­дний месяц должен был проходить непосредственно в Олимпии, на глазах у элланодиков, жрецов, ответственных за состязания. Удач­ливых атлетов, особенно неоднократных победителей в тех или иных играх, ждал статус, близкий к героическому, со всеми плю­сами и минусами. Как героям, им ставили статуи и оказывали эк­страординарные знаки почитания; как герои, они были предметом всеобщего внимания — и фактически оказывались вычеркнуты из обыденной полисной жизни Количество историй о «хюбрисе» из­вестных олимпиоников и о божественном возмездии за эту сугубо героическую «наглость» вполне сопоставимо с количеством исто­рий об их удивительных, нечеловеческих способностях2.

<< | >>
Источник: Вадим Михайлин. ТРОПА ЗВЕРИНЫХ СЛОВ Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. 2005

Еще по теме 4. МИФОЛОГИЧЕСКИЕ И МАГИСТИЧЕСКИЕ МОТИВАЦИИ:

  1. 2.2. Изобразительный текст и «судьба»
  2. 5. СИТУАЦИЯ СТАТУСНОЙ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ
  3. 5. СИТУАЦИЯ СТАТУСНОЙ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ
  4. 4. МИФОЛОГИЧЕСКИЕ И МАГИСТИЧЕСКИЕ МОТИВАЦИИ