<<
>>

Немного о давней и близкой истории

Крепость Пишпек, развившаяся впоследствии в одноименный город, а далее в г. Фрунзе и, после распада СССР, в столицу Киргизской Республики г. Бишкек, была основана в 1825 г. кокандским ханом.

Укрепляя свои позиции в Чуйской долине, российские войска покорили крепость в 1862 г., поддержав поднятое одним из северных племен киргизов восстание против кокандцев. Впоследствии на ме сте крепости разместился казачий пикет, появился базар и постепенно стали селиться жители будущего города. Подобно крепости Верный (она также была основана из стратегических соображений как русское военное укрепление, ставшее впоследствии Алма-Атой), в Пишпеке-Фрунзе-Бишкеке все начиналось с чистого листа - и у киргизов, как и у казахов-кочевников, отсутствовали навыки городской жизни. Русские327 и киргизы, по мере их оседания, селились вперемешку - и в одноэтажных домах («частный сектор»), и в постепенно заполняющих городское пространство, в основном в эпоху Брежнева и позднее, многоэтажках, скомпонованных здесь в так называемые микрорайоны.

Столица очень долго была преимущественно «русским» городом - и в этническом смысле (доля киргизов росла очень медленно, и некиргизы составляли в нем большинство почти до распада СССР328), но, главное, в культурном отношении, оставаясь пространством советской наднациональной урбанистической культуры и образа жизни. В поздне- и постсоветское время из-за массового оттока русских и притока киргизов ситуация быстро менялась: по Первой национальной переписи населения (1999 г.) доля киргизов в столице составляла уже 52,2 %, а доля русских снизилась до 33,2 % [Население Кыргызстана 2000: 78], а по предварительным данным переписи 2009 г. цифры соответственно равны 58,6 и 26 %.

Что стоит за этими сухими официальными данными? В советское время, когда проходило медленное «оседание» киргизов в ходе становления колхозно-совхозной системы и большинство продолжало жить в сельской местности, главной причиной их переезда в столицу было получение высшего образования (не поступившие в вуз, в отличие от русскоязычных молодых людей, стремящихся устроиться на работу, как правило, покидали город).

После окончания вузов киргизская молодежь пополняла ряды госслужащих и интеллигенции. В результате, в условиях смешанного расселения, сформировался особый слой преимущественно русскоязычных киргизов - многолетних городских жителей, часто уже не в первом поколении, представляющих по отношению к землякам из аилов специфическое сообщество, близкое к русским по социальному статусу, образу жизни и культурным нормам 329. В Киргизии за ними так и закрепилось на звание - «городские киргизы», ставшее, что актуально и до сих, важнейшим компонентом их самоидентификации.

Постепенно миграционное давление на города и в первую очередь на столицу со стороны сельских киргизов усиливалось, что было вызвано их стабильно высоким уровнем рождаемости и соответственно все сильнее ощущаемой нехваткой рабочих мест в аграрном секторе. В 1989 г. в Киргизии, поднявшись на волне «национального возрождения», громко заявила о себе общественная организация «Ашар» («Взаимопомощь»), представлявшая интересы проживавших в тогдашнем Фрунзе в течение ряда лет мигрантов, не имевших собственного жилья. Именно эта сила, стремясь сначала к решению хозяйственных задач (легализация захваченных участков под жилье, «выбивание» средств на строительство и благоустройство), в то «про- тестное» время быстро перешла к оппонированию власти (тогда еще общесоюзной) и по политико-идеологическим, и по национальным вопросам. Как раз тогда в обыденный и медийный лексикон вошло слово «самозастройки» -материализованный результат незаконной деятельности по захвату земельных участков.

Наступление независимости кинуло в водоворот непростой городской жизни новые массы молодых сельчан. В отличие от мигрантов- «ашаровцев», большинство которых к моменту распада СССР жили в столице по пять-десять лет, имели высшее образование и/или городскую профессию, продвинулись по пути культурной интеграции (в том числе овладения русским языком), переселенцы новой волны быстро пополняли ряды культурных и экономических маргиналов. Смена ими образа жизни и среды обитания происходила уже в совершенно иных условиях.

Позади разваливающиеся колхозы и совхозы, впереди столь же резкая ломка экономического устройства в городах, разруха, безработица и конец эпохи государственного патернализма. Неудивительно, что этот социальный слой стал отличной находкой для киргизских националистов. Хотя воспринимаемый сельской молодежью в качестве чужой и враждебной среды город был «русским» (как отмечалось выше) не столько в этническом, сколько в социокультурном смысле, в специфических условиях суверенизации и «национального возрождения» недовольство этих депривированных людей изливалось в первую очередь на киргизстанских русских.

Жизнь в городе в первые постсоветские годы изменилась не только с точки зрения социально-психологического климата, но и в других аспектах. Емкую характеристику этих сдвигов находим в работе Ирины Костюковой. Она специально изучала условия жизни, само- застройщиков, основным источником дохода которых были «криминальный или полукриминальный бизнес, рэкет, спекуляция, поденщина» [Костюкова 1994: 87-88]. При отсутствии строгого учета реальная численность населения города уже тогда существенно превышала официальную (по некоторым оценкам, в два раза), что характерно, впрочем, и для сегодняшнего дня.

В подобной ситуации «неудобства» начали испытывать уже не только русские, но и городские киргизы. Трения между двумя сегментами титульного населения начали выходить на поверхность в условиях активизации сельско-городских миграций, что способствовало еще большему сближению городских киргизов с русскими и стало одной из важных причин постепенного смягчения бытового национализма330. Моими исследованиями середины 1990-х гг. отчетливо фиксируются также жесткие различия между пришлыми киргизами- сельчанами и горожанами в глазах русского населения, причем вербально это выражалось в гораздо более резкой форме, чем в устах киргизов-старожилов.

Город все же сумел, хотя и медленно, «переварить» и вторую волну миграции; некоторые возникшие вокруг города «новостройки» постепенно «облагородились» и преобразовались в отдаленные от центра спальные районы.

Это произошло в значительной степени благодаря динамичной силе рынка, позволившей многим новоиспеченным горожанам встать на ноги в социальном плане и побудившей их адаптироваться, поменять свое восприятие реальности.

В первое десятилетие нового века заметно изменился региональный вектор сельско-городских миграций. В 1980 - начале 1990-х гг. наиболее активно отдавали население северные области, прежде всего Нарынская. Южные же киргизы, искавшие счастья в городе, в тот период переселялись в основном в Ош, что и стало одной из причин кровавой ошской трагедии 1990 г. [Брусина 1995: 99, 102; Алымбаева 2008: 71-72]. Позднее все активнее задвигался и юг...

Новая страница в миграционной истории Бишкека связана с событиями марта 2005 г., которые именуют «революцией тюльпанов». Смена хозяина местного Белого дома (А. Акаева на К. Бакиева) означала решительный сдвиг в соотношении сил между крупнейшими политическими группировками страны, разделенными в первую очередь по региональному признаку - на «южан» и «северян». Появление на «троне», впервые за несколько десятилетий, «южного» президента дало толчок активному движению в столицу киргизов из южных областей: началась региональная ротация чиновников всех уровней, а вслед за ними потянулись и представители бизнеса. Но для нашего анализа не это главное. «Революция», при всей огромной роли, которую сыграла в ней мобилизация «сверху», не могла бы произойти без нарастания спонтанного недовольства «низов», положение которых стабильно ухудшалось, а на юге страны это ощущалось особенно остро331. Неслучайно именно в предшествующие мартовской «революции» годы, а дальше - больше, стала все активнее проявлять себя трудовая миграция из южных областей в Казахстан и особенно в Россию, достигшая уже огромных масштабов332.

Для понимания ситуации, сложившейся в Бишкеке к концу 2000-х гг., важны еще два момента. Во-первых, это особенности урбанизации страны. Имеются в виду ее низкий уровень в целом (по переписи 2009 г., городское население составляло 34 % [Кыргызстан в цифрах 2010]), слаборазвитая сеть городских поселений и резкая «перекошенность» в сторону индустриального Бишкека, который, находясь на перекрестке транспортных путей, в непосредственной близости с развитым Казахстаном, был и продолжает оставаться не имеющим соперников центром притяжения мигрантов.

Даже если сравнить последнюю официальную оценку числа бишкекчан (846 тыс. человек на 1 января 2010 г.) с численностью городского населения на тот же период (1846 тыс. человек) [Кыргызстан в цифрах 2010; Социально-экономическое положение 2010: 101], окажется, что столица «взяла на себя» около половины всех горожан страны.

На самом деле урбанизационный перекос в сторону Бишкека гораздо сильнее, чем говорит официальная статистика. Ни в 1990-е гг., ни позднее она не могла адекватно учесть насельников огромного, все разрастающегося333 и состоящего в основном из малопригодных для жизни новостроек «миграционного пояса» Бишкека - насельников, которые, естественно, не сидят постоянно в своих «саманных хибарах» (выражение респондента), а каждое утро устремляются в город, чтобы любыми средствами заработать себе на пропитание: «Сколько в них сосредоточено жителей, точно не скажет никто... в этих новостройках не налажен точный учет, а перемещение прибывающих и выбывающих людей подобно броуновскому движению» [Тимирба- ев 2007: 1].

Во-вторых, история «миграционного пояса» крепко-накрепко связана с таким характерным для Киргизии явлением, как незаконный захват земель с целью «закрепления» в городе любой ценой. Конечно, понятие «нахаловка» - имеются в виду кварталы состоящего из трущоб самостроя на окраинах советских и постсоветских городов, появилось не в Киргизии и не к одной Киргизии относится334. Кардинальная разница состоит, однако, в значительных масштабах явления, в его упорной повторяемости (первые серии самозахватов, не встретив активного противодействия государства, при прочих равных условиях создали своего рода прецедент, и так случалось не один раз), а также в четкой и, естественно, пугающей всех корреляции с нарастанием народного недовольства - при очевидной слабости власти, и с последующими социальными катаклизмами. Конечно, социальнополитические условия всегда разнились, ведь все началось еще на закате советского времени, но поведение властей каждый раз оказывалось таким, что ему трудно найти аналоги в бывших республиках.

Обрисовав социально-политический контекст, который все постсоветские годы оказывал влияние на восприятие бишкекчанами многочисленных «приезжих», я перейду к анализу антимигрантского дискурса. На мой взгляд, его можно структурировать по четырем векторам, причем они не равновесны по своей значимости и находятся в определенной логической связи.

<< | >>
Источник: Э. Гучинова, Г. Комарова. Антропология социальных перемен. Исследования по социальнокультурной антропологии : сборник ст. - М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 2011

Еще по теме Немного о давней и близкой истории:

  1. ЭДВАРДУ КЛЭРКУ ИЗ ЧИПЛИ, ЭСКВАЙРУ
  2. ЗАЩИТА СОКРАТА НА СУДЕ
  3. ОЧЕРК ИСТОРИИ КИНИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ
  4. Немного о давней и близкой истории
  5. От кухни до гостиной
  6. Любительская лингвистика как орудие перекройки истории
  7. ОЧЕРК ИСТОРИИ ПСИХОАНАЛИЗА
  8. ГЛАВА 3 ГОЛ 1905-Й. Муклен. Цусима. Портсмутский финал Японской войны
  9. ГЛАВА I ГОЛ 1917-й. Интервенция. Приморье. Приамурье. Забайкалье
  10. Истории о героических походах по магазинам и конструирование женского «я»
  11. ГЛАВА2 Сталин, Гитлер и их комментаторы
  12. Конфигурация американского общественного мнения в отношении иранской проблемы в 2000-е годы
  13. НАЦИОНАЛЬНЫЙ СОСТАВ
  14. Рецензии Учебная книга всеобщей истории. (Для юношества). Сочинение профессора И. Кайданова. Древняя история.
  15. § 1. Политическая история IX-XII вв.
  16. История исследований парапсихических явлений
  17. Экспедиция под несчастливой звездой
  18. ГЛАВА III ПЕРИОДЫ ВИЗАНТИЙСКОЙ ИСТОРИИ
  19. НАЗАРЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ИСТОРИИ