<<
>>

3.2. ПЕРЕБРАНКА МЕЖДУ СИНФЬОТЛИ И ГУДМУНДОМ КАК РИТУАЛЬНАЯ ПРАКТИКА

Магнетически понимаемая противоположность между волка­ми и собаками составляет едва ли не основное содержание вошед-

1 Тацит говорит о том, что всякий упавший в роще не имеет права снова подняться на ноги, и далее, что «они» выбираются из рощи таким вот «нече­ ловеческим» способом, — однако относится это ко всем участникам ритуала или только к тем, кто «упал» (вряд ли имеет смысл особо останавливаться на магических аспектах падения и на том, что подобные вещи во время ритуалов не бывают случайными), он не уточняет.

2 Скажем, при переходе из ориентированной на постоянную готовность к агрессии и на гомогенный в половом отношении воинский коллектив, безусловно подчиненный военному или охотничьему вождю маргинальной мужской зоны, — в «зону совместного проживания», ориентированную на ми- нимализацию агрессии и на семейно-родовую организацию коллектива. По­ дробнее об этом см . [Михайлин 1999].

410 __________ В Михайлин Тропа звериных слов

ших в «Старшую Эдду» двух песен о Хельги, убийце Хундинга1. Напомню, что перед основным сражением между Ильвингами во главе с Хельги и Хундингами во главе с Гудмундом имеет место весьма показательная сцена, необычайно подробно и полно опи­санная в Первой и «заявленная» во Второй песни. Ильвинги при­плывают по морю, то есть извне, из некоего наружного хтоничес-кого пространства, и подходят к берегу, занятому автохтонным войском Хундингов. Далее между Гудмундом и Синфьотли проис­ходит перепалка, обычная магическая речевая дуэль, «лая» перед боем, задача которой — поднять свой собственный воинский ма­гический статус и максимально понизить статус оппонента. Если не учитывать песье-волчьеи составляющей этой брани, то она вос­принимается как достаточно привычный обмен совершенно фан­тастическими обвинениями, никак не привязанными к какой бы то ни было действительности и ориентированными лишь на сло­весно-магическую и эмоциональную сторону инвективного выска­зывания.

Если же развести агонистов по обе стороны разделяющей собак и волков пограничной черты, четко представленной в дан­ном случаем береговой линией, то перебранка становится вполне осмысленной. Синфьотли обвиняет Гудмунда в том, что тот, по сути, не воин, а домашний раб, чья основная работа — задавать корм псам и свиньям (о свиньях — чуть ниже); в том, что он пьян­ствует и целует домашних рабынь в то время, как настоящие вои­ны занимаются своим прямым делом — войной. Далее следует не­сколько более туманная2 инвектива, которая строится на том, что Синфьотли и Гудмунд вместе родили на острове девять волков, причем отцом был Синфьотли. Инвектива носит откровенно гомо-эротический характер и, на мой взгляд, восходит к общему источ­нику с ключевой формулой русского мата — пёс ёб твою мать. Гуд­мунд открыто назван сукой3. Причем в начале данного пассажа

1 Или — Хундингов9 Составленное из двух корней слово Hundingsbana можно перевести и как «Хундингобойца» Собственно, сам Хундинг ни в од­ ной из двух песен лично не фигурирует — встречаются только упоминания о том, что от него приехали люди к Хагалю искать Хельги, и два раза (в обеих песнях) — о том, что Хельги его убивает Реальные же встречи происходят толь­ ко с Хундингами Так что есть некоторые основания полагать, что Хундинг — плод фантазии более поздних компиляторов, озабоченных организацией тек­ ста в согласии с генеалогическим принципом

2 В плане топографической привязанности к острову Варинсей, очевид­ но, вносящей некий дополнительный коннотативный смысл

3 Напомню об особом смысле этого термина в отечественной блатной сре­ де — сукой называется вор, пошедший на сотрудничество с властью, работа­ ющий в зоне или принявший из рук власти оружие Если учесть, что блатная среда, как и среда армейская, более всего ригидна в плане консервации давно вышедших из употребления в большей части общества форм и норм поведе-

Архаика и современность

41 1

(Первая песнь, строфа 38) Синфьотли столь же открыто называет Гудмунда ведьмой, злобной валькирией, восстающей на Одина, «волчьего» бога.

Далее Синфьотли инкриминирует Гудмунду пре­вращение в тощую кобылу, на которой он сам подолгу скакал по горным склонам, называет его бесчестным юнцом и девкой-обо­рванкой, что вполне согласуется с главным смыслом предшеству­ющего оскорбления.

Гудмунд в ответ обвиняет Синфьотли в том, что тот жрет (именно так, ибо едят — люди) падаль, волчью еду, и в том, что он убийца собственного брата1, окончание же данной строфы (36) может быть также истолковано как приписывание Хельги змеиных, «гадских» свойств. Обвинение в братоубийстве будет повторено еще раз, что, несомненно, подчеркивает его особую значимость. Значим также и ответ Гудмунда на обвинение в пассивно-«сучьей» роли. Он отвечает, что Синфьотли никак не мог быть отцом упомянутых девяти волков, поскольку его оскопили некие «дочери турсов», и он, «пасынок Сиггейра», окровавленный2, валялся в лесу, «слушая волчьи / знакомые песни». Причем оскопление по логике текста непосредственно связано с братоубийством и является его прямым следствием.

Итак, выстраиваются два вполне определенных и противопо­ложных по смыслу ряда инвектив. С точки зрения «волков», «псы» суть, во-первых, рабы, причем рабы, привязанные к домашнему хозяйству3; во-вторых, они назойливо связываются и сопоставля­ются с женщинами: они «целуют рабынь», пока настоящие воины (то есть сами волки) сражаются, да и сами оказываются в «женс­ком» статусе при встрече с волками. В ответ звучит обвинение, во-первых, в откровенной хтонической дикости (пожирание падали, братоубийство и т.д.), а во-вторых, в неспособности к продолже­нию рода.

Итак, мы имеем возможность предположить, что простран­ственно-магнетическое (и, возможно, сезонное) деление членов

ния, в особенности же тех из них, которые относимы именно к мужским со­юзам, параллель не покажется столь уж невероятной.

1 Данный сюжет отчасти проясняется в посвященном смерти Синфьотли финале Второй песни о Хельги, убийце Хундинга, однако может быть истолко­ ван и просто как отсылка к «волчьим» нравам.

2 Напомню об особых магических смыслах английской инвективы bloody.

3 Первое, что делает попавший в Вальхаллу после смерти на правах «вто­ рого Одина» Хельги, — произносит следующую строфу (причем нет никаких указаний на присутствие здесь же персонажа с именем собственным — Хун- Динг): «Хундинг, сначала / всем ноги омоешь, / огонь разведешь, / и привя­ жешь собак, / и свиньям дашь пойло, / коней попасешь, — / тогда только сме­ ешь / об отдыхе думать» (Вторая песнь о Хельги, убийце Хундинга, 39).

412

В. Михайлин. Тропа звериных слов

воинского мужского союза на «волков» и «псов» было связано со следующими значимыми дихотомиями: 1) привязанность/непривя­занность к «центру» (земле, семье, собственности, «дому и храму») и 2) способность/неспособность к продолжению рода. В отноше­нии «волков» последняя характеристика вполне объяснима с магн­етической точки зрения: «волк» нечист по определению, он — «кро­вавый», он — воплощение хтонического начала, связанного со снятием запрета убивать активно (то есть для добычи и собствен­ного удовольствия, а не ради защиты «дома и храма»), и как тако­вой не имеет права на брачный ритуал, то есть на включение в иноприродное ему культовое и магическое пространство, как не имеет права и зачинать «правильных» детей'.

Таким образом, перед нами открывается возможность доста­точно убедительной интерпретации целого ряда феноменов, отра­женных в раннем германском (и не только германском) эпосе. При этом, однако, следует учитывать и то обстоятельство, что практи­чески все дошедшие до нас сюжеты, персонажи и ситуации прошли через последовательный ряд «интерпретирующих традиций». Об одной из них, связанной со зрелым Средневековьем, с тем време­нем, когда эти тексты записывались и приобретали знакомый нам вид, я уже упоминал в связи с тенденцией к генеалогизации. Одна­ко исторически реконструируется и еще одна подобная традиция — традиция сугубо «волчья». Дело в том, что, судя по времени, к ко­торому привязана обще германская «героическая эпоха», пик фор­мирования главного корпуса героических песен приходится на эпо­ху так называемого Великого переселения народов, и формируются эти тексты в среде оторванных от «дома и храма» разбойничьих дру­жин, родоначальников будущего европейского рыцарства.

Исход­ные тексты не могли не быть связаны с «ритуалами перехода» меж­ду «волчьим» и «песьим» статусом и как таковые должны были содержать достаточно взвешенную и неакцентированную оценку каждого статуса в сравнении с противоположным2. Впоследствии

1 Буде же таковое зачатие все-таки совершается, родившийся ребенок практически не имеет «человеческого» статуса — он «щенок», «ублюдок» («вы- блядок») Сходную со структурной и символической точки зрения роль может играть также и мотив «боюотцовства» или «двойного отцовства», когда у маль­ чика одновременно есть земной, «нормальный», статусный отец — и «отец небесный» Ср в этой связи «особые» обстоятельства рождения и воспитания едва ли не всех известных персонажей героического эпоса — от Финна и Ге­ ракла до зулуса Чаки

2 Примером тому может служить уже упомянутая перебранка между Син- фьотли и Гудмундом, занимающая в обеих песнях о Хельги структурно равно значимую роль и, вероятно, восходящая к изначальному, «ритуальному» тексту Причем в Первой песни, где «исходный текст» перебранки сохранен в гораздо

Архаика и современность

413

же, пропущенные через восприятие одной из сторон, а именно «волчьей», они должны были неминуемо сместить акценты в об­ласть принижения «песьего» и возвеличивания «волчьего» стату­са — что придает предложенной здесь схеме интерпретации герои­ческого текста еще одно измерение1.

<< | >>
Источник: Вадим Михайлин. ТРОПА ЗВЕРИНЫХ СЛОВ Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. 2005

Еще по теме 3.2. ПЕРЕБРАНКА МЕЖДУ СИНФЬОТЛИ И ГУДМУНДОМ КАК РИТУАЛЬНАЯ ПРАКТИКА:

  1. Религия как культурная универсалия и ее взаимодействие с другими универсалиями культуры
  2. 5.2 Концепция "значение как употребление" и ее приложения
  3. Коммуникативность науки как форма ее социокультурной обусловленности
  4. ЧТЕНИЕ КАК ФАКТОР СОЦИАЛИЗАЦИИ МОЛОДЁЖНОЙ АУДИТОРИИ М.Е. Аникина Московский государственный университет
  5. 2.6. Масоны как агенты заговора
  6. ОБ ОБЩЕМ ЦЕНТРЕ ТЯЖЕСТИ МЕЖДУ НЕСКОЛЬКИМИ ТЕЛАМИ, ТАКИМИ, КАК ПЛАНЕТЫ И СОЛНЦЕ
  7. Глава четвертая ДАЛЬНЕЙШИЕ СООБРАЖЕНИЯ О ВРОЖДЕННЫХ ПРИНЦИПАХ КАК УМОЗРИТЕЛЬНЫХ, ТАК II ПРАКТИЧЕСКИХ 1.
  8. 7. Экономика как неточная дедуктивная наука и метод изолирования
  9. § 1. Бессознательное структурировано как язык
  10. Методологизация: язык как метод в структурно-семиотической перспективе.
  11. § 3. Право как описание материальной сущности
  12. 1. Регион как объект прогнозирования. Региональная экономика и специфика ее прогнозирования
  13. «Субстанция» как опытное данное