<<
>>

Перекресток историй

Еще в плейстоцене, 20-30 тысяч лет назад, вдоль хребта Урала проходила одна из самых ранних в праистории Северной Евразии миграционных магистралей, достигавшая на севере Полярного круга (стоянки Заозерье, Гарчи, Бызовая, Мамонтова Курья), окруженная с запада и востока ледниками и приледниковыми озерами-морями.

Не исключено, что в этих походах компанию homo sapiens составляли неандертальцы [см.: Павлов и др. 2006: 290, 300]. Позднее здесь сформировалось ядро общности, разросшейся в уральскую языковую семью. В биоантропологическом отношении эта семья (особенно ее срединная часть) соответствует уральской малой расе, которая сочетает физические признаки европеоидов и монголоидов и потому считается либо плодом их многовековой метисации (Г.Ф. Дебец), либо сколком древнейшего ствола человечества, еще не разделившегося на основные расы (В.В. Бунак). Эти гипотезы обычно рассматриваются как противоположные, хотя, на мой взгляд, они неплохо дополняют друг друга применительно к пространствам-перекресткам. Для горных стран характерен сдвоенный механизм локализации (в биоантропологическом плане изоляции) и миграции (миксации), предопределявший, кстати сказать, успех колонизации в древности.

В последующие эпохи Урал сохранял качества пограничности и смешанности. Археологи, стремящиеся отыскать локальное ядро той или иной культуры, очертить ее пространственные и хронологические границы, при раскопках обнаруживают культурную пестроту и непрерывность. На уральских археологических конференциях не стихают споры о взаимоотношениях «кошкинцев», «боборыкинцев», «козловцев», «полуденцев», «кокуйцев» и других носителей причудливо переплетенных культурных комплексов неолита. Например, на Кокшаровском холме смесь боборыкинской, кошкинской, кокшаровско-юрьинской и полуденской керамики настолько неординарна, что побуждает апеллировать к сакральности и интерпретировать памятник как межплеменное или межрегиональное святилище [Шорин: 37].

Многие исследователи отмечают феномен постоянства трансуральских связей, по меньшей мере, с эпохи неолита. В бронзовом и железном веке существовали устойчивые каналы коммуникации в измерении юг-север, благодаря которым степное андронов- ское влияние достигало североуральского Чужьяёля, скифское - северообского Усть-Полуя.

«Фактор перекрестка» не сводится к бесконечному транзиту, а генерирует очаги движения, в которых рождаются мобильные культуры больших пространств. Урал стал колыбелью многих магистральных культур, прежде всего уральской языковой семьи, расселившейся в пространстве от Фенноскандии до Алтая и Таймыра. В бронзовом веке южный Урал был одним из плацдармов степных индоевропейцев, оставивших сеть впечатляющих археологических памятников (Аландское, Аркаим, Ольгино, Синташта и др.). На рубеже эр он вошел в орбиту движения алтайских кочевников, став прибежищем для остатков азиатских хунну и ареной их перерождения в орду европейских гуннов. В Средние века отсюда же двинулись на «завоевание родины» мадьяры. На севере Урала сложилось кочевое сообщество «каменных самоедов», охвативших своими кочевьями евразийскую тундру от Белого моря на западе до Таймыра на востоке [из последних работ см.: Koryakova, Epimakhov 2007; Боталов 2008; Овчинникова, Дьёни 2008].

Выступая метрополией ряда культур, Урал одновременно испытывал воздействие крупнейших североевразийских очагов экспансии - центральноазиатского и североевропейского. Южноуральские степи и леса оказались в зоне колонизации тюркских каганатов и монгольского улуса, приуральский север - в орбите движения викингов, ладожан, бьярмов (перми). На рубеже I—II тыс. н. э. на Урале пересеклись магистральные культуры Великого Булгара и Великого Новгорода, позднее - Орды и Москвы. Будучи окружен конкурентными внешними влияниями, но находясь в отдалении от эпицентров, Урал сохранял потенциал преобразования этих воздействий. Из туземцев и пришельцев (при ведущей роли мадьяр и тюрок) сложилась общность уральских башкир, сохранявшая самобытность в ордынском и российском подданстве, благодаря военно-сословным и вотчинным привилегиям.

Ранняя русская колонизация Урала обернулась возникновением вотчины Строгановых, созданной новгородскими «вечевыми людьми» после разгрома Новгорода Москвой. Обширная, политически автономная и экономически мощная вотчина Строгановых была преобразованной новгородской традицией, вписанной ценой изощренной дипломатии в чуждый ей московский политический контекст. Тот же характер самостийности носило движение на Урал казаков, включая атамана Ермака (преследуемого Москвой и обласканного Строгановыми). Урал стал местом стечения двух русских вольниц - поморов и казаков, силами которых за короткий срок произошло освоение Урала и Сибири. На перекрестке потоков вечевых людей севера и вольных людей юга синтезировалась новая русско-уральская (по очагу ее формирования) культура высокой мобильности и колонизационной активности.

До XVIII в. Урал осваивался преимущественно выходцами с Русского Севера [Чагин 1995: 4]. Затем произошла одна из петровских геополитических метаморфоз: столица переместилась на север в Петербург, а на Урал пошел поток переселенцев из центра страны для строительства горнодобывающих и оружейных заводов. Новая магистраль, выстроенная столичными чиновниками и европейскими мастерами, вовлекла в поток колонизации русских крестьян, мастеровых и торговцев. Среди них был туляк Никита Демидов, на свой лад повторивший опыт новгородца Аники Строганова и создавший на Урале мощную промышленную вотчину. Одновременно здесь появились беглые и высланные старообрядцы, в том числе мятежные московские стрельцы, выходцы из скитов Выга (поморцы) и Кер- женца (кержаки). По неслучайному совпадению, на Урале в очередной раз сошлись два разнохарактерных, если не враждебных, потока - военно-промышленный и духовно-раскольничий. И в очередной раз они парадоксально слились в самобытную горнозаводскую общность. Странный на первый взгляд сплав нового дела и старой веры объясняется не единством интересов горных мастеров и ревнителей благочестия, а полным расхождением. Урал располагал к «монтажу» исходно различных мотивов при условии ситуативной адаптивности, и религиозное хладнокровие заводчиков оказалось органично совместимым с упорством и замкнутостью староверов.

Обрусение Урала произошло за столетие.

К середине XVII в. русские «по численности и хозяйственно-культурному потенциалу стали доминирующей частью населения Среднего Урала». Век спустя (по данным ревизии 1745-1747 гг.) из 220-тысячного населения Среднего Урала русские составляли 79,8 %, коми-пермяки - 7,4 %, татары - 5,3 %, башкиры - 5,1 %, марийцы - 1,45 %, удмурты - 0,63 %, манси - 0,34 %. Подводя итоги, Г.Н. Чагин отмечает, что «в XVIII в. среди пришлого населения уже не было нерусских», и «во второй половине XVIII в. Средний Урал перестал быть колонизуемым регионом России» [Чагин: 73, 75]. Впрочем, оба заключения выглядят поспешными, поскольку колонизация и разноэтничное пополнение Урала в нарастающих масштабах продолжались еще два века.

Города-заводы существенно обновили мультикультурную среду Урала и создали новую магистральную культуру, соединившую рудники, домны, капиталы, рынки, сухопутные тракты и речные сплавы. Урал не стал тихой заводью русскости. Более того, именно здесь была заметна мозаичность русской культуры. По-разному строили дома, говорили, одевались и молились потомки поморов и казаков, никониане и старообрядцы, обрусевшие немцы и коми-пермяки. Иногда русские общины разделялись культурными барьерами, вплоть до неприятия смешанных браков. Еще недавно «часовенные» чурались «церковных», «заводские» - «крестянья», «гамаюны» - «пиканни- ков». Для одних российский царь был стержнем идентичности, для других (особенно Петр I) - антихристом. Многоликая уральская русскость усложнялась и тем, что народившаяся горнозаводская идентичность ассоциировалась не в последнюю очередь с языками, манерами и образами немецких, голландских, шведских, итальянских горных мастеров. Заводской Урал был пропитан не только русским духом, но и голландским, особенно благодаря заслугам основателей уральского горного дела - Андрея Виниуса, главы Сибирского при каза и Приказа артиллерии, проектировавшего на рубеже XVII- XVIII вв. первые заводы на Урале, и Георга Вильгельма де Геннина, устроителя и начальника уральских заводов в 1722-1734 гг.

Словами К.И. Зубкова, «индустриальное горнозаводское ядро» стало экономическим «центром тяжести» и «регионообразующей осью» Урала. Правда, до 1861 г. жесткий столичный бюрократический контроль не позволял Уралу выработать свою региональную идентичность. Впоследствии два взаимосвязанных фактора способствовали зарождению представления об особой, отличной от других, судьбе Урала - самодостаточная индустриальная экономика и сложившийся круг местной промышленной олигархии и интеллигенции [Зубков: 450-451].

В начале XX в. Средний Урал стал еще более русским и поли- этничным - одно не противоречило другому. В городах Урала обосновались группы татар, евреев, поляков, немцев, способствовавшие торгово-индустриальному развитию. В Пермской губернии в 1908 г. из более 3 млн жителей русские составляли 90,9 %, за ними численно следовали башкиры (3,1 %), коми-пермяки (3 %), татары (1,5 %), черемисы (0,5 %), вотяки (0,24 %), вогулы (0,07 %) [Свод данных 1910: 22-23]. Столыпинские реформы вовлекли в поток переселений крестьян белорусов, латышей, эстонцев, немцев-колонистов.

Транссибирская магистраль внесла новые оттенки в этнокультурную мозаику Урала. В 1890-е гг. население Челябинска, ставшего резиденцией управления строительством железной дороги и центром пересылки, выросло с 10 до 70 тыс. человек; в городе наряду с церквами появились мечеть и костел; за полтора десятка лет переселений через Челябинск проследовало более 15 млн человек, часть которых осела на Урале. В годы Первой мировой войны на Урале в качестве контрактных рабочих трудились китайцы и корейцы.

Перепись 1926 г. в Уральской области учла представителей более 70 народов. В годы индустриализации и коллективизации Урал пополнился сотнями тысяч присланных, сосланных и добровольно приехавших переселенцев. В 1930-е гг. произошли массовые перемещения людей на строительство уральских гигантов социндустрии. За 1926-1939 гг. прирост населения Урала составил 24,5 %, а численность ссыльных к 1941 г. - 225 928 человек [Мазур, Бродская: 224].

Пестрота национального состава усилилась вследствие притока в регион раскулаченных, репрессированных и депортированных в 1920— 1940-е гг. Из этой смеси народов и «врагов народа» выплавлялась уральская часть «советского народа».

Депортация и эвакуация периода Второй мировой войны стали последними в XX в. массовыми переселениями на Урал. В 1941 — 1942 гг. в города Северного Урала были депортированы поволжские немцы. Эвакуация принесла на Урал новую многоэтничную волну: среди прибывших на 1 октября 1941 г. по эвакуации в Свердловскую область русские составляли 54,5 %, евреи - 30, украинцы - 9,7, белорусы - 2,9, латыши - 0,7, поляки - 0,5, эстонцы - 0,4, литовцы - 0,2, молдаване - 0,04. В 1941-1943 гг. на Урале жили в эвакуации представители 60 народов из 52 областей и республик страны [Потемкина 2002:148-155]. Кроме того, Свердловская область в годы войны была одной из крупнейших советских лагерных систем, и после войны (в 1946 г.) на стройках, лесоповалах и промышленных предприятиях Урала подневольно трудились более 82 тыс. иностранных военнопленных [Суржикова: 64].

К I960 гг. стихия переселений, депортаций и репатриаций на Урале улеглась. В новых миграционных потоках, нацеленных на целинный Казахстан и нефтяную Западную Сибирь, Урал участвовал уже как донор. В 1960-е гг. сократилось количество деревень, в том числе однонациональных; например, «все чувашские поселения, возникшие в начале века, в 1950-1960-е гг. прекратили свое существование» [Мазур 2007]. Зато в последние десятилетия увеличилось число кавказских и среднеазиатских мигрантов; например, по данным переписи 2002 г., среди 12-миллионного населения Уральского федерального округа восьмую строчку после русских (82,74 %), татар (5,14 %), украинцев (2,87 %), башкир (2,15 %), немцев (0,65 %), белорусов (0,64 %) и казахов (0,6 %) занимали азербайджанцы (0,54 %), а двенадцатую вслед за чувашами (0,43 %), марийцами (0,35 %) и мордвой (0,31 %) - армяне (0,3 %).

<< | >>
Источник: Э. Гучинова, Г. Комарова. Антропология социальных перемен. Исследования по социальнокультурной антропологии : сборник ст. - М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 2011

Еще по теме Перекресток историй:

  1. Занятие второе ИСТОРИЯ СТАНОВЛЕНИЯ И СОВРЕМЕННЫЕ СМИ ФРАНЦИИ (2 часа) 1.
  2. НА ВОДОРАЗДЕЛЕ КУЛЬТУР
  3. Заключение
  4. Глава 10. От Мадрида до Гвадалахары. Декабрь 1936 года – март 1937 года
  5. ЧЕГО ЖДАТЬ ОТ «ПРОМЕЖУТОЧНОСТИ»? Лепешко Б.М.
  6. Рекомендуемая литература
  7. Казахстан
  8. Перекресток историй
  9. Этнодипломатия
  10. Глава 1 Вчера бедняк — сегодня богач
  11. Глава 3 ОБЩНОСТИ СОЦИАЛЬНЫЕ И ЭТНИЧЕСКИЕ