<<
>>

4. ПЕРЕВОД В ПОСТСОВЕТСКОМ КУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ. РАЗРУШЕНИЕ КАНОНА

Нужно ли говорить, что столь мощный социальный и культур­ный слом, каким стали для бывшего Советского Союза перестрой­ка и воспоследовавшие за ней тектонические процессы, не мог не привести к очередному затяжному этапу поиска новой культурной идентичности, нового канона? Одним из закономерных способов этого поиска стал подбор инокультурного эха.

Искали, как то и должно, вслепую. Первый, романтический период издательско-переводческой деятельности на рубеже позднесоветского и постсо­ветского, 80-х и 90-х годов, характеризуется в первую очередь край­ней эклектикой: переводилось и издавалось сразу все, везде и по-всякому. Представление о рынке еще не успело сложиться, и в массе активных агентов издательской деятельности медленно изды­хающие гиганты советской формации, вроде «Прогресса», ужива­лись с динамично захватывающими все новые и новые сегменты рынка амбициозными и агрессивными новичками — вроде питер­ского «Северо-Запада». Понемногу уходили в прошлое и прежние, совписовские методы переводческой работы.

Отлаженная когда-то система принципиально не допускала к станку «свежие молодые дарования», особенно со стороны. Если для писателей и поэтов еще существовали разного рода лазейки вро­де региональных толстых литературных журналов, литературных подборок в молодежных газетах и центрального журнала «Юность», то в переводческом мире существовал своего рода замкнутый круг. До тех пор, покаты не станешь членом Союза писателей, тебе ни за что на свете не доверят перевод чего бы то ни было — даже на уров­не журнала, не говоря уже о книжных форматах; членом же вышеоз­наченного Союза по секции художественного перевода ты можешь стать, только имея определенное количество уже опубликованных переводов. «Молодым переводчикам», то есть тем, кому перевалило

' Ср. с той необычайной и не сопоставимой с реальным писательским ве­сом значимостью, которую приобрел Хемингуэй в послевоенной Германии (Борхерт, Кёппен, ранний Бёлль и т.д ).

Школ было две — экспрессионисты (и Кафка в экспрессионистской своей ипостаси!) и Хемингуэй; у нас — Сереб­ряный век (в зависимости от пристрастий) и тог же Хемингуэй.

Архаика и современность

499

за тридцать пять, доверяли перевести рассказик-другой в подборке для «Иностранной литературы» или для очередного томика с непри­тязательным названием «Современная латиноамериканская новел­ла» — причем подборку должен был составлять, перевод контроли­ровать и редактировать, а также нести ответственность за все и вся один из признанных мэтров жанра.

Попав годам к сорока пяти в обойму, можно было далее жить по накатанной колее. Заказ давался на перспективу, платили за сделан­ную работу так, что по советским меркам переводчик считался чело­веком если и не состоятельным, то уж, по крайней мере, отнюдь не бедствующим. И даже за невыполненную работу — тоже платили, потому что аванс можно было не возвращать. Были в этой неспеш­ности свои плюсы — можно было, скажем, переводить себе не спе­ша по два листа в месяц, потом еще полгода править уже готовый перевод, а потом, после того как его прочитает редактор, повозиться еще пару месяцев. Редакторы были строгие, цензоры отчасти вы­полняли редакторскую работу еще раз, времени было хоть отбав­ляй — и если маститый советский переводчик делал работу, то пусть это была заказуха, пусть от заказа до показа могло пройти два года, а могло и двадцать, но работа делалась качественно.

Были свои ранжиры и градации, связанные с престижностью издательства или журнала и с «весом» автора, которого тебе зака­зали. «Китам» было позволительно капризничать и настаивать на своем, даже в выборе материала. «Молодняк» должен был сперва набрать класс, «зарекомендовать себя», перейти из «многообеща­ющих» в «известные». Но при этом перевод был, пожалуй, едва ли не единственной областью советской культуры, где конъюнктура и профессионализм не разводились по разным углам. Бездарный переводчик не мог стать крупной фигурой только лишь в силу своей «партийности» и «активной жизненной позиции».

Конъюнктурные заказы время от времени делали почти все. Но даже откровенная «партийность» и «активность жизненной позиции» не исключала необходимости быть прежде всего профессионалом1.

Уход советской нормативности радикально разнообразил ситу­ацию сразу на всех возможных уровнях. Появились такие тексты, о которых бывший советский читатель не смел даже и мечтать. Но переведены они порой бывали так, что при советской власти такое не приснилось бы самому заштатному редактору в самом страшном кошмарном сне.

1 О том, что художественный перевод на долгие годы стал способом вы­живания для многих людей, которых иначе просто «не печатали», можно было бы даже и не упомина1ь

500 В MuxaiiiitH Тропа звериных слов

Вот коллизия глубоко личного свойства. «Александрийский квартет» Лоренса Даррелла я переводил с 1991 года, начиная, естественно, с «Жюстин», первого романа тетралогии. А когда в 1995-м, после долгих мытарств по разным городам, редакциям и людям, «Жюстин» все-таки вышла в саратовской «Волге» (мир па­мяти ее), то до меня начали доходить слухи о том, что «Жюстин» вроде бы уже где-то издавалась, причем книжкой и, естественно, не в моем переводе. Книжку эту я искал битых полтора года, наде­ясь связаться с переводчиком и с издательством и договориться о дальнейшем разделе «сфер влияния». Понятно, что, переведя «Жю­стин», нужно немедленно садиться за «Бальтазара», и любой нор­мальный переводчик именно так и сделает, а любое нормальное издательство станет его с этим торопить. Я не хотел никому пере­бегать дорогу и не хотел, чтобы дорогу перебегали мне.

VI надо же: в конце концов в том же самом Саратове на каком-то книжном развале я увидел-таки знакомое название. Правда, в несколько странном оформлении — так оформляли, оформляют и оформлять будут попсовые дамские любовные романы. И в еще более странном соседстве: потому что под одной крышкой с рома­ном Л. Даррелла (так!) «Жюстина» значился роман некой Дениз Робине «Жонкиль». Издательство ВЕЧЕ*РИПОЛ, Москва, 1993.

Я взял книжку в руки, открыл ее на первой странице даррелловско-го текста (Даррелла, кстати, пустили в этой связке даже не первым. «Паровозиком» шла Дениз Робине. А первый роман гениального «Квартета» довольствовался ролью пристяжной) — и остолбенел. И понял, что ни с переводчиком М. Умновым, ни с этим издатель­ством я дела иметь не стану. А прочел я на первой же странице ве­ликолепной даррелловской «Жюстин» нижеследующее:

Сегодня на море опять треволнение, порывы ветра пронима­ют до костей И посреди зимы вы свидетельствуете причуды Вес­ны Небо до полудня цвета обнаженного жемчуга, сверчки снова музицируют в потаенных местах

Треволнение отправило меня в нокдаун, а музицирующие в потаенных местах сверчки добили окончательно В сердцах я даже книжки покупать не стал. Купил года три спустя, еще раз нашел и купил — для злости. Для раздражения нерва, как говаривал Нико­лай Олейников. А нерв в ту эпоху кавалерийской атаки на все и всяческие традиции держать нужно было в тонусе.

Ибо появились не только полуграмотные переводчики, не вла­деющие ни чужим языком, ни своим собственным и штампующие шедевр за шедевром: появились не менее прогрессивные методы издательской деятельности. Причем ладно бы ребята экспери-

Архаика и современность

501

ментировали на Денизах Робине, так нет. В те времена серия «Эро­тический бестселлер» непременно начиналась с «Тропика рака» Генри Миллера и с Лоренсова «Любовника леди Чаттерли», тоже под одной крышкой.

Впрочем, если бы один только Лоренс пал тогда жертвой пред­приимчивых постсоветских издателей. Но — слава богу — те вре­мена если и не вовсе канули в Лету, то быстро движутся в озна­ченном направлении, благодаря во многом все тем же самым предприимчивым издателям, отбившим у малоинформированного читателя, не способного отличить плохой текст от плохо переведен­ного текста, всякий вкус к переводной литературе. Поскольку пе­реведенные недоучившимися студентами западные детективы, бо­евики, любовные романы и фэнтезятину читать было попросту невозможно, читатель проголосовал рублем за тот же китч, но толь­ко отечественного производства1, где даже при похабнейшем в мас­се своей качестве самих текстов опознаваемы элементарные быто­вые реалии. И в переводе в очередной раз наступила новая эпоха.

\

<< | >>
Источник: Вадим Михайлин. ТРОПА ЗВЕРИНЫХ СЛОВ Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. 2005

Еще по теме 4. ПЕРЕВОД В ПОСТСОВЕТСКОМ КУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ. РАЗРУШЕНИЕ КАНОНА:

  1. Литература 1.
  2. СТОЛКНОВЕНИЕ ОБРАЗОВ РОССИИ: ИДЕНТИЧНОСТЬ В КОНТЕКСТЕ КОНКУРИРУЮЩИХ МИФОИДЕОЛОГИЙ
  3. 10. СОЦИАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ «ПЕРЕКОДИРОВАНИЯ». ВЗАИМООТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ОФИЦИОЗНЫМИ И МАРГИНАЛЬНЫМИ КОДАМИ В СИСТЕМЕ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА
  4. 5. СОВЕТСКИЙ ГЕРОИЧЕСКИЙ ДИСКУРС
  5. 4. ПЕРЕВОД В ПОСТСОВЕТСКОМ КУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ. РАЗРУШЕНИЕ КАНОНА