<<
>>

1. «ПЕСЬЯ ЛАЯ». РУССКИЙ МАТ КАК ТЕРРИТОРИАЛЬНО (МАГИСТИЧЕСКИ) ОБУСЛОВЛЕННЫЙ МУЖСКОЙ РЕЧЕВОЙ КОД

Ключом к решению проблемы происхождения системы рус­ских обсценных речевых практик мне представляется одна весьма

1 Данная работа была первой в серии статей, составивших основу этой книги

Архаика и современность 333

существенная характеристика русского мата, роднящая его едва ли не со всеми аналогичными по характеру явлениями, существующи­ми в других языках.

Речь идет о строгой (в исходном состоянии) половой привязанности соответствующих форм речевого поведе­ния. Мат есть непременная принадлежность всякого чисто мужс­кого коллектива: в женскую среду мат начал проникать сравнитель­но недавно, а относительно широкая распространенность практик матерного говорения в смешанных, муже-женских коллективах и вовсе есть завоевание последних двух или трех десятилетий (речь не идет о практиках, имеющих то или иное отношение к ритуалу). Фактически каждый исследователь, занимавшийся данной темой, непременно отмечал эту особенность, однако до сей поры никто даже и не попытался сделать следующий шаг — принципиально увязать как происхождение мата, так и его семантические особен­ности со специфическими тендерными условиями его социально-речевого существования.

Большинство наших — да и не только наших — исследователей настолько прочно подпали под обаяние, с одной стороны, идеи о связи мата с древними культами плодородия, а с другой — бахтин-ского мифа о карнавале, что всякий не укладывающийся в данную систему видения материал по большому счету просто отсекается от основной линии проводимых исследований. Так, у того же Б.А. Ус­пенского читаем: «...в Полесье считают, что именно женщинам нельзя материться: матерщина в устах женщин воспринимается как грех, от которого страдает земля ...; в то же время для мужчин это более или менее обычное поведение, которое грехом не считается» [Успенский 1997); далее автор, опуская вопрос о «сцепленности» мата с полом говорящего, сразу выходит на связь матерной брани с культом земли.

А о попытке В.И. Жельвиса (чья монография1 вообще отмечена, с одной стороны, обилием разнообразнейшего и весьма интересного материала, а с другой — крайней беспомощно­стью в теоретическом осмыслении оного) обосновать исключитель­но мужской характер мата тем, что в некой условной древности женщины не допускались на чисто мужские ритуалы, связанные при этом именно с культом плодородия, можно сказать лишь одно: она весьма характерна для общего уровня книги.

Итак, в отечественной традиции мат — явление, жестко сцеп­ленное с полом говорящего; это своеобразный мужской код, употребление которого обставлено рядом достаточно строгих еще в недавнем прошлом правил. Происшедшее в XX веке изменение речевого статуса мата является темой отдельного разговора, а потому в дальнейшем, рассуждая о связанной с матом системе

[Жельвис, 1997].

334

В Михсшлин Тропа звериных с юв

табу, я буду иметь в виду традиционно сложившуюся речевую си­туацию.

С тем, что мат и как явление, и как набор отдельных устойчи­вых речевых конструкций и «форм говорения» имеет самое непо­средственное отношение к тем или иным магическим практикам, также вроде бы никто не спорит. Проблема ставится иначе: к ка­ким именно магическим практикам восходит мат и можем ли мы, опираясь на его наличное состояние, попытаться эти практики реконструировать.

Мат есть прерогатива мужской части русского (и русскогово­рящего) народонаселения. Следовательно, поиск гипотетических ритуальных моделей можно с самого начала сузить сферой чисто мужской ритуальности. Существенно также помнить, что всякая основанная на табуистических практиках магистика непременно имеет жесткую территориальную обусловленность (причем терри­тория здесь также понимается не столько в топографическом, сколько в магнетическом плане1). То, что можно и должно делать в лесу, зачастую является предметом строгого табуистического за­прета на территории деревни, а тем более в поле действия до­машней магии. Следовательно, сфера нашего поиска может быть сужена не только исходя из социально-половой принадлежности носителей соответствующих речевых практик, но и исходя из тер­риториально-магнетической привязанности этих практик.

Какие же культурные зоны могли и должны были считаться чисто мужскими, противопоставляясь по этому признаку зонам «женским» или «общим» и являя тем самым основания для табуи­стических запретов? Вряд ли в данном контексте можно с достаточ­ными на то основаниями вести речь о зонах в той или иной степе­ни «окультуренной» природы, о зонах, земледельчески освоенных (сад, огород, поле, виноградник и т.д.). Между тем земледельчес­кие ритуалы и связанная с ними магия плодородия жестко привя­заны именно к этим территориям, а земледельческая магия в силу самой своей прокреативной специфичности предполагает участие в магических обрядах обоих полов. Более того, в целом ряде до­статочно архаичных земледельческих культур (от африканских до славянских) существуют земледельческие работы, воспринимаемые как чисто женские (у русских — жатва и вообще сбор урожая). Собственно говоря, земледельческая магия — это магия по преиму­ществу женская. Так что, если и возникали на основе земледель­ческих магических ритуалов какие-либо резко табуированные ре-

' О связи между социально-половыми и территориально-магическими факторами на ранних стадиях становления человеческих культур см (Михай-лин 1999]

Архаика и современность_________________ 335

чевые или поведенческие практики, они никак не могли быть ори­ентированы на исключительно мужскую половину населения. Ско­рее на данной почве возможна обратная, «гинекоцентрическая» ситуация. Употребление же мужской обсценной лексики в ритуа­лах, так или иначе связанных с культами плодородия (сезонные празднества, свадьбы и т.д.), носит, на мой взгляд, характер отно­сительно поздний и основано на уже сложившихся табуистических кодах, за счет которых можно в магически «экстерриториальной» ситуации праздника подчеркнуть маскулинный статус участников.

Территорией чисто мужской, исключающей всякое «законное» женское присутствие, практически во всех известных культурах всегда были территории охотничья и воинская — то есть террито­рии либо неосвоенной, но знакомой природы, отношения с кото­рой выстраиваются на договорных и паритетных началах (охота), либо среды откровенно чужой, хтонической и магически враждеб­ной (война).

Эти территории всегда рассматривались как марги­нальные по отношению к магически понимаемому культурному центру, к которому непосредственно примыкали территории «жен­ской», освоенной природы. Этот же «фронтир» изначально был и мужской пищевой территорией, при входе на которую каждый мужчина автоматически терял «семейные» магические роли, суще­ственные для «совместных» территорий (отец, сын, муж, глава семейства), и приобретал взамен роли чисто маскулинные, харак­терные для агрессивного и монолитного в половом отношении мужского коллектива (охотник, воин, ратный или охотничий вождь).

Итак, предположим, что базовой магической территорией для возникновения мужского табуистического кода (на всех остальных территориях воспринимаемого, естественно, как обсценный во всех ситуациях, кроме сугубо ритуальных) была периферийная по отношению к культурному центру охотничье-воинская территория. Можем ли мы найти какие-то основания для особой роли именно пса (или волка, магически с псом совместимого) и именно на этой территории, основания, которые дали бы нам возможность возво­дить нынешнюю «маскулинность» мата к древним мужским ри­туалам?

Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся от области филоло-го-культурологических штудий к области этнографии и антрополо­гии. Дело в том, что для всего индоевропейского ареала (от кель­тов до индоиранцев и от германцев до греков и римлян, а также для многих других, не-индоевропейских народов) давным-давно дока­зано существование воинских мужских союзов, члены которых не только называли, но и считали себя именно псами/волками. В снабженной весьма представительной библиографией по интересу-

336 В. Михайлин. Тропа звериных слов

ющему нас вопросу работе с показательным названием «Воины-псы. Мужские союзы и скифские вторжения в Переднюю Азию» А.И. Иванчик пишет:

Мужские союзы и связанные с ними ритуалы и мифы хоро­шо изучены для германской, индоиранской, греческой, латинской и кельтской, а также балто-славянской традиций. В результате про­веденных исследований установлена огромная роль, которую иг­рал в мужских союзах образ пса-волка.

Покровитель мужского союза, бог-воитель, почитался именно в этом образе, однако для нас гораздо важнее, что все члены союза также считались псами-волками. Инициация молодых воинов состояла в их магическом превращении в волков (обряд происходил с применением нарко­тических или опьяняющих веществ), которые должны были неко­торое время жить вдали от поселений «волчьей» жизнью, то есть воюя и грабя. Особенно хорошо этот обычай сохранился в спар­танских криптиях; совершенно аналогичную инициацию в каче­стве волка-убийцы и грабителя проходит, прежде чем стать полно­ценным воином, и молодой Синфьотли в саге о Вольсунгах. Инициация ирландского героя Кухулина, в результате которой он обрел свое имя, означающее «Пес Кулана» (смена имени обычна при инициациях), состояла в том, что он исполнял при божествен­ном кузнеце Кулане обязанности сторожевого пса, то есть сам пре­вращался в него. С этим можно сравнить осетинский нартовский сюжет о превращении Урызмага в пса и участие небесного кузне­ца в закаливании нартовских героев. Очевидно, с тем же представ­лением связана индоевропейская правовая формула, согласно ко­торой совершивший убийство человек «становится» волком, из которой потом развились закрепленные за этим словом значения «человек вне закона, преступник», придающие ему пейоративный оттенок.

[Иванчик 1988:40-41]

Примеры на данную тему можно множить едва ли не до беско­нечности, начиная с Ромула, основавшего1 чисто мужской (юно­шеский) и разбойничий город Рим, и кончая ирландской эпиче­ской традицией, где, во-первых, Кухулин отнюдь не единственный

1 Не стоит, кстати, забывать в данном контексте и о совершенно особых, магически значимых обстоятельствах основания Рима — о братоубийстве, о проведении борозды (то есть фактически разом и о магическом положении границы, и о магическом же обозначении пахоты; ср. в этой связи традици­онную во многих культурах фигуру пахаря-воина) и т.д. Здесь же имеет смысл напомнить и о различных ритуальных практиках во время луперкалий

Архаика и современность 337

персонаж, в чьем воинском имени содержится корень ку («пес»), а во-вторых, практики различных воинских (и юношеских) союзов, инициации, своеобразных табуистических систем (гейсов) и т.д. разнообразны невероятно. Напомню также о статистически неве­роятном обилии в Европе и в России «волчьих» имен и фамилий. Действительно, Волковых в России в несколько раз больше, чем, к примеру, Медведевых, хотя медведь и считается традиционным национальным символом. А если к Волковым добавить еще и Би­рюковых с Одинцовыми, статистика станет еще более показатель­ной. Немалый интерес в этой связи представляют также и общеин­доевропейские сюжеты, связанные с ликантропией, — причем вервольфами имеют обыкновение становиться исключительно мужчины.

<< | >>
Источник: Вадим Михайлин. ТРОПА ЗВЕРИНЫХ СЛОВ Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. 2005

Еще по теме 1. «ПЕСЬЯ ЛАЯ». РУССКИЙ МАТ КАК ТЕРРИТОРИАЛЬНО (МАГИСТИЧЕСКИ) ОБУСЛОВЛЕННЫЙ МУЖСКОЙ РЕЧЕВОЙ КОД:

  1. 1. «ПЕСЬЯ ЛАЯ». РУССКИЙ МАТ КАК ТЕРРИТОРИАЛЬНО (МАГИСТИЧЕСКИ) ОБУСЛОВЛЕННЫЙ МУЖСКОЙ РЕЧЕВОЙ КОД