<<
>>

4. ПОЗОР АЯКСА: АГАМЕМНОН

Да, но почему же «благой», по всей видимости, ход Афины, ко­торый избавил от неминуемой смерти едва ли не все греческое вой­ско, направив безумного Аякса на бессловесных скотов, восприни­мается им самим как страшный, предательский удар в спину с ее стороны, как моральная травма, не совместимая с жизнью? Разве она не спасла его от более тяжкого преступления, вменив в вину менее тяжкое: порчу общественного имущества вместо фактическо­го перехода на сторону противника и массового убийства «своих»? Почему Аякс, который, даже придя в себя, ничуть не раскаивается в своих преступных умыслах и даже «на трезвую голову» был бы готов в любой момент покончить с Атридами и Одиссеем, если бы ему только представилась такая возможность, — почему этот «беше­ный» герой считает себя смертельно опозоренным деянием столь нелепым и, по всей видимости, неопасным, как избиение скота? Только из-за его очевидной — и публичной — нелепости?

Для того чтобы ответить на эти вопросы, необходимо прежде всего выяснить все возможные смыслы совершенного Аяксом по­ступка в контексте архаических древнегреческих культурных кодов.

Практически все современные исследователи проходят мимо этой проблемы, предпочитая объяснять сюжет о «позоре Аякса», связан­ном с истреблением общевойскового стада, некими смутными при­чинами «морального» характера. Так, у В.Н. Ярхо читаем:

В глазах современного человека невменяемость при соверше­нии преступления — смягчающее обстоятельство; убийца, при­знанный душевнобольным, найдет себе место не в тюремной ка­мере, а в психиатрической клинике. Герои Софокла меряют свое поведение другой мерой, исходя не из причины, а из результата. Если бы Аякс, находясь в здравом уме и твердой памяти, зарезал обоих Атридов и до смерти исполосовал ударами бича Одиссея, это

правилам, ему зазорно бегать от противника. Эфеб, вооруженный легким даль­нобойным оружием, вполне способен нападать на врага ночью и/или из заса­ды, он не скован правилами ведения войны, и ему не стыдно бегать от врага.

Отсюда — семантика «брошенною шита» и т.д. См. в этой связи (Видаль-Накэ 2001].

Греки

245

могло бы вызвать кровавую распрю в ахейском лагере, но не дало бы никому оснований насмехаться над убийцей: он осуществил свое право на месть. Теперь же, когда временная невменяемость героя дает ему, казалось бы, право на снисхождение, ему и его спутникам грозит расправа со стороны остального войска, разгне­ванного бессмысленным истреблением общего стада. Еще важнее, что не ищет ни самооправдания, ни снисхождения сам Аякс: объективно позорный исход его справедливой расправы с обидчи­ками оставляет ему только один путь для восстановления утрачен­ного достоинства — самоубийство.

[Ярхо 1990: 475-476]

И далее:

Материальный ущерб, нанесенный Аяксом своим соплемен­никам, меркнет перед трагедией благородного героя, опозоривше­го себя бессмысленным поведением.

[Ярхо 1990: 477]

При всей очевидной верности посылок вывод сомнительный. Собственно, и вывода как такового фактически нет: объяснение причин Аяксова позора подменяется «интроспекцией» протагони­ста: герой не ищет ни самооправдания, ни снисхождения, то есть герой опозорен потому, что, по всей видимости, он сам считает себя опозоренным. При этом названные автором «моральные след­ствия» избиения скота откровенно противоречат друг другу. Аякс смешон, греческое войско издевается над ним, и он не в состоянии перенести позора. При этом, однако, те самые ахейцы, которые смеются над Аяксом, отчего-то настолько разгневаны «бессмыс­ленным истреблением общего стада», что готовы убить не только самого Аякса, но и всю его дружину, которая, собственно, ни в чем не виновата. Если, с точки зрения В.Н. Ярхо, убийство Атридов и Одиссея могло вызвать в греческом лагере «кровавую распрю», то чем в таком случае фактический результат Аяксовой ночной вылаз­ки отличается от гипотетического? Смехотворностью предлога?

Ключевым моментом, на который, судя по всему, никто до сих пор не обратил внимания, является, как мне кажется, статус того стада, которое истребил Аякс.

Я уже упоминал о том, что в проло­ге Софокловой трагедии Афина показательнейшим образом назы­вает это стадо «неразделенной добычей» (ktiaq абаота, 54).

В общеевропейской дружинной этике особое внимание всегда уделялось правам на взятую «с боя» добычу. Детальная регламен­тация отношения к «трофеям» для каждого конкретного воина, для всей дружины в целом и для военного вождя, предводительствую-

246

В. Михайлин. Тропа звериных слов

щего этой дружиной, есть вещь совершенно необходимая. Причем не только и даже не столько в силу потребности в поддержании дисциплины и нежелательности (или хотя бы регламентации) кон­фликтов за добычу между своими в зоне и во время боевых дей­ствий: проблема лежит значительно глубже. Дружина, покидающая свою культурную территорию, автоматически оказывается на «чу­жой» и «злой» земле, которая по определению не может быть бла­госклонна к «правильному» человеку. И все, что «взято» на этой территории, по определению «не-благо»: любой человек здесь — враг, здешняя земля — чужая, и хоронить своих в ней нельзя тем же способом, которым хоронят в родной земле; даже подарки от врагов чреваты злом — как подарок Гектора Аяксу. С другой сто­роны, только здесь сдают экзамен на высокий мужской статус, и только здесь можно по-настоящему «испытать судьбу», сыграть в игру, ставкой в которой выступает твоя собственная жизнь (и жизнь твоих товарищей), но зато, при определенной доле везения, выигрыш может серьезно поспособствовать повышению сперва маргинально-воинского, а в перспективе и гражданского статуса.

Одним из способов адаптации к этой «нечеловеческой» ситуа­ции является стандартное для архаических поведенческих схем «переключение» на маргинальную, «волчью» модель поведения1. Другой способ — ничуть не отменяющий первого, а, напротив, вполне с ним совместимый — заключается в возложении солидар­ной магнетической ответственности за все «не-человеческое», что произойдет в Диком поле, на одного человека: военного вождя. В цикле мифов о Троянской войне последний вариант (в сопряжен­ности с первым) представлен весьма широко: от сюжета об Агамем­ноне, вынужденном закласть Артемиде собственную дочь, дабы обеспечить отправку войска в поход, до перенасыщенного симво­лическими кодовыми маркерами сюжета о «безумии» Одиссея и несостоявшемся «заклании» новорожденного Телемака.

Итак, военный вождь несет на себе всю полноту ответственно­сти за удачи и неудачи своего войска: и вся военная добыча, как

1 Божества, покровительствующие ситуации перехода, в индоевропейских традициях, как правило, женские. В греческой традиции это Афина (а также, в ряде локальных традиций, такие функционально и ситуативно совместимые с ней женские божества, как Артемида, Гера или Деметра). Списка соответству­ющих божеств и персонажей из других традиций я здесь приводить не стану: он крайне обширен и потребует детальных комментариев, которые разрослись бы в отдельную статью. Некоторые усилия в этом направлении мною уже были предприняты- см. разбор ситуации перехода между двумя основными культур­ными зонами и анализ природы «женских» персонажей-покровителей такого перехода в главе «Между волком и собакой...», а также работу Ольги Фомиче­вой о «смерти Олега» [Фомичева 2005]

Греки

247

вещественное воплощение воинского «счастья», принадлежит ему. Напомню, что Ахилл, вернувшись из набега на Фивы, выделяет лучшую пленницу — Хрисеиду — Агамемнону, который вообще в этом набеге не участвовал. А когда Агамемнон оказывается вынуж­ден выдать Хрисеиду, он незамедлительно предъявляет права на собственную Ахиллову долю, на Брисеиду, — и права эти вполне обоснованны, почему Ахилл и выдает пленницу, прежде чем объя­вить в знак протеста «вооруженную забастовку». Магические пол­номочия военного вождя экстраординарны: только он в состоянии превратить «чужой», «злой» предмет, взятый в бою, в «правиль­ный». Мало того, пройдя через его руки и причастившись суммар­ной общевойсковой удачи, любой предмет многократно выраста­ет в престижной цене, что делает факт получения награды из рук вождя желанной привилегией — и средством регламентации и ре­гулирования отношений внутри дружины.

Принадлежность совокупной добычи вождю не означает его безраздельного и единоличного права распоряжаться ею. Во-пер­вых, он владеет этой добычей — так же как и совокупным «фарном» своего войска — на основании делегированных прав, и всякий его жест в отношении общевойскового достояния является предметом пристального (и пристрастного) внимания дружинников.

У Гоме­ра даже выкуп за Хрисеиду, Агамемновудолю в добыче, уже вроде бы выделенную ему в личную собственность, сперва предъявляет­ся всему войску, и только после того, как «все изъявили согласие криком всеобщим ахейцы», право принимать решение делегируется «законному владельцу».

Во-вторых, он обязан хотя бы время от времени «радовать» войско, устраивая пиры и принося расточительные жертвы: демон­страция щедрости равнозначна демонстрации (и приманиванию) удачливости, а удачливость вождя равнозначна удачливости всего войска.

В-третьих, он обязан выделять из общей доли1 награды особо отличившимся (удачливым!) воинам и «полевым командирам» и устраивать по ним пышные «поминки», целью которых является демонстративное перераспределение «освободившейся» воинской удачи. В «Илиаде» характернейшим примером такого «перераспре­деления счастья» являются погребальные игры по Патроклу. Сю­жет о безумии и смерти Аякса отталкивается от суда о доспехе по­койного Ахилла: и этот суд также связан с перераспределением воинской удачи.

1 Или даже из своей, обособленной ог общей. Разница между этими дву­мя «формами собственности вождя на добычу» стерта иногда до полной нераз­личимости.

248

В Михаилин Тропа звериных Cjioe

В-четвертых, военный вождь распоряжается совокупной вой­сковой «удачей» временно: до окончания похода и соответственно до истечения срока действия собственных полномочий. Последу­ющий раздел происходит уже не по принципу «раздачи наград». Прежде всего он, как правило, имеет место если не на базовой тер­ритории, то по дороге к ней — и по выходе из «зоны боевых дей­ствий». Далее, военный вождь уже не обладает во время этого раз­дела единоличным правом на перераспределение добычи: взяв себе «первую долю» и обозначив, таким образом, момент перехода от строго иерархических «прав военного времени» к более эгалитар­ному «мирному праву», он превращается в инстанцию, контроли­рующую раздел и «принимающую претензии». На этом этапе стремление вождя сохранить контроль над «общаком» уже тракту­ется как попытка взять больше, чем положено, и ведет к конфлик­тной ситуации (как в хрестоматийном эпизоде с франкским коро­лем Хлодвигом и разрубленной золотой чашей1)- Рядовой боец или «полевой командир» получает право на самостоятельное участие в «распределении счастья» именно теперь; в поле же действия «прав военного времени» он вынужден полностью полагаться на добрую волю военного вождя «выделять положенное» и ждать окончания войны, а с ним и справедливого раздела добычи.

В этом контексте истребление Аяксом «неразделенной до­бычи» — акт действительно крайне показательный, значимость ко­торого никоим образом не сводится к «бессмысленной резне» и действительно перевешивает акт несостоявшегося убийства отцов-командиров. В последнем случае Аякс совершил бы деяние сколь угодно предосудительное, но оправданное «поруганной честью» и в принципе компенсируемое выплатой надлежащей виры. Истре­бив же всю общевойсковую добычу (а скот в пределах архаических индоевропейских «престижных экономик» является как основным мерилом ценности, так и главным средством накопления), Аякс автоматически лишает «счастья», «чести» и «доли» не одного Ага­мемнона, а все ахейское войско, совершает «растрату счастья», которая в принципе не может быть компенсирована. Для того что­бы расплатиться со всеми ахейцами, не хватит не только его соб­ственных ресурсов, но и всего отцовского и родового достояния.

Именно по этой причине в первых же репликах Аякса, пришед­шего в себя и оплакивающего приключившуюся с ним «недолю», после двукратного восклицания «О, доля, доля!» (букв, «увы мне, увы мне!», Ico uot uoi, 333, 336) следует — в силовой позиции «тре­тьего повтора» — восклицание «О сын мой, сын мой!» ('1й> лсалсй, 339). Афина знает, чем наказать провинившегося перед ней героя,

Григории Туре кий История франков (II. 27).

Греки

249

который долго не желал признавать ее власти над собой, упорно цепляясь за «взрослую», статусную роль. После избиения стада рас­платиться по счетам, как то подобает статусному мужу, у Аякса не получится уже никогда. Что из этого следует? Во-первых, он утрачи­вает право на ностос, поскольку в противном случае он привез бы с собой на родной Саламин не «славу героев» и даже не ее отсутствие, но неоплатный долг, — уничтожив тем самым право отца, Теламо-на, на царский статус и обрекши весь свой род на вековое прокля­тие. Во-вторых, он утрачивает также и право на адекватное продол­жение рода — поскольку сыну своему, Еврисаку, передать не может ничего, кроме тех же неоплатных долгов. Ситуация была бы много проще, если бы Аякс был бездетен. Тогда пожизненная отныне «приписка» в маргинальный статус изгоя осталась бы его личным делом: он просто не вернулся бы на родину, навсегда превратив­шись в «искателя удачи», за которым не стоит никакая семья1 и взыскать с которого моральный долг можно только одним спосо­бом — убив его. Но сын у него уже есть: Еврисак с настоящего мо­мента обречен стать носителем родового проклятия, и виноват в столь тяжкой «недоле» своего первенца сам Аякс.

Есть у избиения стада и еще одна смысловая составляющая. Это ночное избиение стада. Партизанский рейд Аякса по собствен­ным тылам с убийством ряда видных военачальников был бы впол­не оправдан требованиями жанра: а как еще он смог бы осуще­ствить задуманное мщение? Что же до статусности/нестатусности, то по всем архаическим индоевропейским законам, регулирующим социальные структуры и взаимоотношения, мститель по определе­нию исключен из каких бы то ни было статусов (семейных, сосед­ских, гражданских) до той поры, пока месть не будет свершена и искуплена, и он не сможет обрести новые статусные характеристи­ки в соответствии с изменившимся «раскладом сил». Так что «ноч­ной Аякс», «Аякс-зверь» вполне укладывается в традиционные сюжетные схемы и может как войти в эту роль, так и выйти из нее, помолившись Афине.

Однако Афина, как и было сказано выше, отлично знает свое дело и поворачивает логику событий так, чтобы все доступные Аяксу «пути отступления» были заранее и надежно перекрыты. Массовое заклание скота не есть для греческой традиции что-то

1 Наподобие скандинавских персонажей вроде Старкада или ирландских институтов diberga wflanna. Напомню, что по ирландским законам человек, который уходит в фении, был обязан совершить ритуал отречения от своей семьи, после которого не должен был участвовать в кровной мести «за своих», даже если всю его семью вырежут до последнего человека, — но и семья от­ныне не несла никакой ответственности за совершенные им преступления (см в этой связи [МсСопе 1986])

250

В Михайлин. Тропа звериных слов

необычное. Оно имеет даже собственное название— гекатомба (£хат6|л.|3т|), буквально «вето быков», и устраивается по особым по­водам: для того, чтобы особо настоятельно умилостивить то или иное божество, либо же по обету, за уже оказанную богом милость. Мероприятие это не просто публичное, но «всеобщее», и милость бога, таким образом, распространяется на всех, кто принимает уча­стие в поедании жертвенного мяса. По сути, гекатомба — это са­мая значимая из доступных грекам до определенного момента' престижных трат; а престижная трата имеет социальный и эконо­мический смысл только в том случае, если тратится при этом соб­ственное имущество жертвователя. Столь знаменательное событие естественным образом обставляется множеством «благих» атрибу­тов: процессиями, испрашиванием благих знамений, соблюдени­ем ритуальной чистоты и т.д.

Аякс также совершает гекатомбу — но гекатомбу ночную, ди­кую и не-благую. Результатом такого деяния может быть никоим образом не милость божества, но скверна, многократно умножен­ная масштабностью жертвоприношения. Более того, Аякс «жрет» не свой скот, но общий и тем самым приносит «неправедную жер­тву» не только и не столько от своего лица, сколько от лица всех греков, обрекая на скверну все ахейское войско до последнего че­ловека. Совершать гекатомбу от имени войска имеет право один-единственный человек — Агамемнон. Именно с Агамемноном все основные ахейские басилеи связаны договором о «совместной обо­роне», именно ему они делегировали на время войны свои соб­ственные права и права своих дружинников. И в первую очередь эти права относятся к области сношений с «пограничными» и «маргинальными» божествами (именно здесь имеет смысл видеть главное магнетическое основание для права предводителя на об­щую добычу). Аякс, совершив ночную гекатомбу, становится анти-Агамемноном, «ночным басилеем», «басилеем-ламией», в которо­го, как в черную дыру, будет отныне уходить вся войсковая удача.

Афине незачем длить безумие Аякса дольше одной ночи. Дело сделано, и исправить что бы то ни было уже нельзя. Аякс, едва придя в себя, прекрасно понимает всю глубину своего падения:

Дева сильная, Зевса дочь, меня В смерть позором гонит. О, куда бежать? Где приют найти, Если родовая рухнула слава\ Бессмысленной добычей окружен я... (дшрше, б' аурше; лроах£щ£0а)

(401-406)

Во всяком случае, iрекам юроимеской эпохи.

Греки

251

И далее:

Да, Аякс! И дважды Стонать тебе, и трижды не грешно: Таким ты морем окружен недоли. (тоюитснс, yap xaxoTc, ivjvyxavw) Здесь мой отец, у ног священной Иды, Главу украсил доблести венцом, И с громкой славой в дом он возвратился. Я ж, сын его. у той же Трои стен, Не уступая ни телесной силой Родителю, ни подвигов красою. Бесчестной смерти в стане обречен.

(стдос/ ApYfioiaiv шб' йлбХХищ, букв, «обесчещенным арги­вяне [меня] здесь погубят»)

(432-441)

«Ненужная», «дурная» добыча и несчастье, недоля — фактиче­ски синонимичны для Аякса, и не менее важно для него контраст­ное сопоставление собственной «недоли» с той «громкой славой», с которой вернулся из этих же самых мест его отец Теламон. Сы­новья уходят в эсхатэ для того, чтобы приумножать родовую сла­ву, а не уничтожать ее. Последним выходом для Аякса остается самоубийство, которое парадоксальным образом решает целый ряд проблем: это единственная дорога, которую оставляет ему Афина и на которой она согласна ему помочь.

<< | >>
Источник: Вадим Михайлин. ТРОПА ЗВЕРИНЫХ СЛОВ Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. 2005

Еще по теме 4. ПОЗОР АЯКСА: АГАМЕМНОН:

  1. Тема семинарского занятия №8: Культура Древнего Китая.
  2. ПРАЗДНИКИ И ЗРЕЛИЩА В ГРЕЦИИ
  3. 3. ГРЕХИ АГАМЕМНОНА
  4. 1. АЯКС И АХИЛЛ: ЭКСПОЗИЦИЯ
  5. 2. СЮЖЕТ И ВОПРОСЫ К СЮЖЕТУ
  6. 4. ПОЗОР АЯКСА: АГАМЕМНОН
  7. 3. ГРЕХИ АГАМЕМНОНА
  8. 1. АЯКС И АХИЛЛ: ЭКСПОЗИЦИЯ
  9. 2. СЮЖЕТ И ВОПРОСЫ К СЮЖЕТУ
  10. 4. ПОЗОР АЯКСА: АГАМЕМНОН