<<
>>

Практики памяти - 2: Леушинские стояния

В отличие от Чина всенародного покаяния с его своеобразной прикладной теологией коллективной вины, организаторы так называемых Леушинских стояний предлагают отказаться от поиска причин и виновников порчи истории, и предать советское прошлое забвению238.

«Культурный» религиозный национализм, который ис поведует инициатор стояний - священник Геннадий Беловолов, заметно отличается от «политического» религиозного национализма активистов Чина. Идея необходимости покаяния, также разделяемая им в принципе, получает в проекте Леушинских стояний несколько иное воплощение: это не призыв «русскому народу» раскаяться в содеянных им грехах, а лишь призыв к верующим согласиться в том, что «Святая Русь» в безбожные годы свернула со своего правильного пути. В молитве к иконе «Азъ есмь с вами и никтоже на вы», ставшей одним из главных символов стояний, в частности, говорится: «...положи начало покаяния народа нашего. Возврати Святую Русь на дарованный ей Богом путь неповрежденной веры» [Беловолов 2009: 192]. В последнем предложении хорошо видна историософская позиция авторов молитвы, которые рассматривают в качестве главных делателей истории не людей, а силы другого онтологического порядка.

Первые Леушинские стояния были организованы о. Геннадием в 1999

г., когда он стал настоятелем храма св. Ап. и Ев. Иоанна Богослова в Санкт-Петербурге, бывшего подворья Иоанно-Предтеченского женского Леушинского монастыря. Этот монастырь, построенный на территории Череповецкого уезда Новгородской губернии в деревне Леушино в 1875 г. и закрытый в 1931 г., оказался в зоне затопления значительной территории Молого-Шекснинского междуречья в результате организации Рыбинского водохранилища в 1940-е гг. С 1999 г. стояние, т. е. всенощное бдение, проводится ежегодно в престольный праздник Леушинского монастыря - день рождения Иоанна Предтечи в ночь с 6-го на 7-е июля. За короткий отрезок времени прихожане петербургского Леушинского подворья создали «традиции» Леушинских стояний (как они сами называют эти ритуальные практики).

Они включают в себя крестный ход к «Леушинскому кресту», установленному под руководством о. Геннадия в ближайшем к месту расположения монастыря селе Мякса, всенощное бдение под открытым небом, спускание по воде над местом расположения монастыря поминальных и заздравных записок с лодки, особое почитание богородичной иконы «Аз есмь с вами и никтоже на вы» и ряд других специфических для этого паломничества обрядовых практик.

Эта инициатива петербургских «леушинцев» (самоназвание прихожан подворья) подверглась резкой критике со стороны руководства Вологодской епархии, на территории которой находится с. Мякса, поскольку, по их оценке, «структура проведения стояний не соответствует православным традициям» [Киселев 2006]. В июне 2010 г.

на сайте «Антираскол. Информационно-справочный портал по рас- коловедению» (www.anti-raskol.ru) появилась обширная статья под авторством рабочей группы сайта Вологодской епархии «Разоблачение фальсификации», посвященная главным образом иконе «Аз есмь с вами и никто же на вы», называемой также «Леушинской Богоматерью», прославления которой в России добивался о. Геннадий. Статья ясно и недвусмысленно выражает отношение к стояниям правящего архиерея (а значит, официальной церкви). Критики стояний указывают на то, что они привлекают экзальтированный народ, который ищет «не духовности, а чудес»: «О сомнительном характере таких “благодатных традиций”, граничащих с язычеством и суеверием об их вреде пишут благочинные Ярославской епархии: «Как только прихожане наших храмов начали посещать такие «стояния», сразу же появились разговоры, как это благодатно, всю ночь молятся, а потом отвозят записки на лодке, погружают их в воду, и оттуда выходит некая рука, которая записки забирает» (Рапорты к письму архиепископа Ярославского и Ростовского Кирилла №939,30.10.2009, 29)» [Разоблачение фальсификации. 2010; Выделено петитом в источнике].

Критика стояний, вызванная, в действительности, не идеологией этой инициативы или формой ее реализации, а прежде всего тем, что правящий архиерей недоволен самочинным вторжением «чужого» священника на территорию своей епархии, привела к тому, что изменилась их география (из Вологодской Мяксы центр стояний переместился в Ярославское Брейтово) и роль в них о.

Геннадия, который в 2010 г. на стояния уже не выезжал. Однако сама идея стояний вокруг Рыбинского водохранилища оказалась весьма привлекательной как для верующих и их пастырей (в основном приезжих, т. е. паломников239), так и для местных властей и интеллигенции, увидевших в истории с «рукотворным потопом» определенный культурный ресурс. Программа Стояний 2007 г., например, включала вечер памяти затопленным святыням в Мяксинском доме культуры, а 2009 г. - конференцию «Мологские чтения» (по названию затопленного города Молога) в Брейтово [Беловолов 2009а]. По сведениям специалиста по туризму и сохранению культурного наследия Рыбинского муниципального района Ярославской области, члена правления НГО «Землячество мологжан», «главы муниципальных районов Рыбинского, Пошехонского и Череповецкого заключили соглашение о сотрудничестве в проекте «Рыбинское море», которое включает развитие паломнического туризма, восстановление храмов и монастырей вдоль побережья Рыбинского водохранилища» [Тишинова 2010]. Не исключено, что именно деятельность петербургских «леушан» стимулировала появление этой и других похожих административных и гражданских инициатив. Не останавливаясь отдельно на особенностях мемориализации истории затопления, предлагаемых разными локальными институтами и сообществами, отметим их общий вектор - эстетизация советского прошлого.

Что предлагает паломникам проект Леушинских стояний? Каковы особенности этой православной версии репрезентации советской истории?

Силы ада попытались уничтожить Леушинскую тайну, но это удалось им сделать только внешним образом - рукотворным потопом. Святыня ушла под воды моря подобно древнему легендарному граду Китежу и ныне почивает под водным спудом. Но это временное попущение Божие с тем, чтобы Леушинская тайна открылась еще громче прежнего, прежде духовно, а вслед за тем явится и сама обитель. И в этом особая часть Леушинской тайны [Беловолов 2002].

Дипломированный филолог, занимавшийся творчеством Ф.М. Достоевского, о. Геннадий предлагает верующим сложные метафоры и символы.

«Силы ада», «Леушинская тайна» и уподобление затонувшего монастыря «легендарному граду Китежу» оставляют широкое пространство интерпретаций и создают рамку для индивидуального мистического опыта, конкретная форма переживания которого зависит от культурных компетенций и религиозной креативности конкретного верующего. Кто-то приезжает набраться благодати, которой в этом месте сконцентрировано особенно много [см.: Кормина 2008], другие переживают более утонченные формы религиозного опыта. Например, православная писательница Анна Ильинская в книжке, описывающей ее участие в Леушинском стоянии 2002 г., рассказывает о явлении ей настоятельницы монастыря игуменьи Таисии во время плавания с о. Геннадием и двумя монахинями на лодке к месту затопления монастыря: «Увидев на водах образ матушки Таисии, я уверилась, что все наши пущенные на воду записки будут помянуты Игуменией Всея Руси у Престола Божия» [Ильинская 2003: 67].

На переживание мистического опыта настраивает паломников сам отец Геннадий, как явствует из фрагмента его проповеди, приведенного Ильинской: «Мои дорогие, если наше путешествие будет только внешнее, то мы ничего не увидим, потому что там нет ничего, кроме безбрежных вод и Креста на берегу, - предупреждает батюшка. - Мы должны совершить внутреннее путешествие в старое Леушино, где до сих пор окормляет сестер матушка Таисия - пишет стихи, молится Божией матери. И мы не удивимся, если из-за поворота вдруг покажется коляска с беседующими между собой Всероссийским пасты рем и Игуменией. Если мы увидим это внутренним взором, сложим в сердце своем, сделаем своим сокровенным достоянием, значит, мы действительно побывали в Леушино...» [Ильинская 2003: 51].

Всероссийской пастырь - Иоанн Кронштадтский, с которым

о. Геннадий, между прочим, директор квартиры-музея этого знаменитого православного деятеля конца XIX - начала XX в., связывает организацию и последующий расцвет Леушинской обители. Именно «Всероссийский пастырь» и игуменья Таисия, хорошо образованная и деятельная, к тому же дальняя родственница А.С.

Пушкина, о чем упоминает практически любой материал о ней, - главные культурные герои Леушинского подворья. Это они населяют идеальное время - «Святую Русь» «леушинской» версии российской истории. Воплощением же природы советского является «рукотворное море» (Рыбинское водохранилище), поглотившее «Святую Русь». История его появления связывается с продолжающейся «невидимой бранью», но враг или его воплощения, тщательно каталогизируемые приверженцами Чина всенародного покаяния, леушинцами не конкретизируются.

В страшное время безбожия враг рода человеческого обрушил на эту великую святыню всю свою ненависть. Обитель была не только осквернена или разрушена, как большинство других святынь. Само место ее было покрыто водами рукотворного потопа - Рыбинского водохранилища и, казалось, даже память о ней должна была исчезнуть с лица земли. Но, как известно, чем страшнее скорбь, тем больше благодать (Беловолов 2005).

В своих рассказах о затоплении, в результате реализации плана ГОЭРЛО, Леушинского монастыря и других святынь, леушинцы последовательно избегают не только указания на виновных, но вообще понимания этой (и любой другой) истории как противостояния социальных групп или, скажем, политической воли отдельных исторических личностей. Молога «ушла под воду», Леушинский монастырь «пребывает под спудом «наливных» вод» и т. п.

Удивительным образом действия «врага рода человеческого» (а отнюдь не отдельных людей), приведшие к затоплению Леушинского монастыря, не осквернили святую обитель, а напротив, послужили сохранению и даже усилению ее благодатности. «Во время молитвы на берегу у Леушинского Креста не покидает поразительное ощущение: как будто стены величественной Леушинской обители поднялись из воды и незримо окружают молящихся благодатным оплотом. Как будто не было страшных лет смуты и безбожия, как будто не разрушались храмы и монастыри. Чувство духовной победы, духовного возрождения русского града-Китежа является, пожалуй, тем главным чувством, что собирает сотни людей на глухой пустынный берег Рыбинского водохранилища к Леушинской “Голгофе-на- водах”» [«Аз есмь с вами» 2007: 50].

Получается, что вода рукотворного моря не уничтожила «Святую Русь», а, как в истории с градом Китежем, на время ее сокрыла. Отец Геннадий особо подчеркивает искусственную природу моря, поглотившего Леушинский монастырь, и значит советского времени и его последствий: «Оно искусственное, наливное, не самобытное, значит, оно когда-нибудь отступит. Не может быть не Божье - постоянно. Только что от Бога, вечно и постоянно» [Леушинские стояния 2006]. Для «леушинцев» советский период отечественной истории подобен действию стихии, но не разрушающей, а консервирующей, сохраняющей и даже очищающей. Духовная жизнь в советское время замерла, но не исчезла и не испортилась. Она как бы перешла в другое измерение. Упоминавшаяся Анна Ильинская в своей публицистике рисует картину постоянного присутствия Господа, даже в советское время:

«Даже зло наш милосердный Господь обращает в добро. С одной стороны, Рыбинское водохранилище погубило столько живого. В то же время оно преобразовалось в Святое Озеро и напояет святостью сокрытых на его дне мощей великую Волгу-матушку. Кажется, я начинаю понимать, почему во время Великой Отечественной войны немецко-фашистские захватчики были остановлены именно на Волге, в Сталинграде - ведь столько святых молились за наших воинов!» [Ильинская 2003: 63].

Как мы видим, опять подлинными деятелями истории оказываются не земные, способные на ошибки люди, а граждане Царствия небесного.

Представление о том, что Господь управляет делами «Святой Руси» напрямую, без посредничества Церкви, снимает проблему советского периода в истории отечественного православия, вместе с вопросом легитимности той или иной современной церковной юрисдикции. Показателем последовательной аполитичности (во всяком случае, относительно внутрицерковных дел) о. Геннадия и его леушинцев стало появление на Леушинских стояниях «схиархиепископа Черниговского» Херувима (Дегтяря), по сведениям авторов сайта «Антираскол», принадлежащего так называемой серафимо-геннадь- евской ветви Русской катакомбной церкви, с точки зрения РПЦ, МП, самосвята и самозванца. Между тем фигура о. Херувима оказалась крайне важной, и по-своему показательной в истории центрального символа Леушинских стояний - иконы Божьей матери «Аз есмь с вами и никто же на вы». Согласно версии о. Геннадия, поддержанной поначалу разнообразными православными медиа, эта икона была написана в последней трети XIX в. в Леушинском монастыре. Название иконы, якобы данное ей игуменьей Таисией, восходит к последним словам Христа: «Аз есмь с вами во вся дни до скончания века» [Мф. 28: 20]. Таисия подарила образ Иоанну Кронштадтскому, который «хранил [ее] у себя дома, в своей квартире в Кронштадте, совершая пред ней молитвы за всю Россию». Незадолго до своей кончины Иоанн Кронштадтский передал этот образ «петербургскому купцу Василию Муравьеву», который спустя столетие «был прославлен как преподобный Серафим Вырицкий». Именно перед этой иконой, по сведениям Беловолова, Серафим Вырицкий «вымаливал накануне Великой Отечественной войны город на Неве, которому предстояло пережить 900 страшных дней блокады, которая стала Голгофой града святого Петра». После смерти Серафима икона хранилась у его духовной дочери, тайно постриженной им в монахини, передавшей этот образ в 1960-х гг., по предсказанию будущего святого, человеку по имени Херувим. Этим-то человеком и оказался о. Херувим (Дегтярь), который хранил ее у себя до 1997 г., когда он передал образ в возрождавшийся женский монастырь в своей Черниговской епархии на Украине, где в 2002 г. и произошло второе прославление иконы [Беловолов 2009: 10-11; 17; 18; 21; 26-27; 29-30; 32-34].

История иконы связывает игуменью Леушинского монастыря Таисию (1842-1915) с двумя безусловно авторитетными для современного православия фигурами - святым праведным Иоанном Кронштадтским (1829-1909, прославлен РПЦ МП в 1990 г.) и преподобным Серафимом Вырицким (1866-1949, канонизирован в 2000 г.). Представление о своего рода «социальных сетях», в которые включены святые или старцы, весьма распространено в современном православии. Включение Таисии в такие «сети», в глазах авторов рассказов о таком общении, вероятно, повышает ее шансы на канонизацию. Икона же становится таким образом более «намоленной». Кроме того, история о перемещениях иконы является свидетельством преемственности православной традиции в советское время и показывает ее генеалогию: от Серафима Вырицкого, чрезвычайная популярность которого объясняется, по-видимому, именно тем, что значительная часть его жизни пришлась на советское время и он в глазах многих его почитателей воплощает сохраненную и неизменную религиозную традицию, к его келейнице и тайной монахине, а затем перемещается на Украину (Черниговщина), где в советское время продолжалась традиция монашеской и, шире, религиозной жизни и откуда в 1990-е гг. множество сельских приходов в России получили настоятелей.

Полемика относительно аутентичности иконы «Аз есмь с вами и никто же на вы» (критики считают, что она была написана в конце XX в.)240 и личности ее хранителя о. Херувима прекрасно иллюстри рует сомнения в легитимности «советского» институционального православия, разделяемые определенной частью верующих. Сама постановка вопроса о том, легитимна ли религиозная традиция, существовавшая вне контроля церкви, традиция, передаваемая через тайных монахинь в миру, старцев и стариц, ставит под сомнение, например, справедливость канонизации Матроны Московской, являющей собою образец «советской» святой: простая крестьянка, сохранившая свою деревенскую веру и передавшая ее приходившим к ней москвичам. Любопытно, что критика в адрес Матроны исходит от представителей таких разных церковных кругов, как Андрей Кураев

и, например, диомидовцы. Приведем реплику с форума сайта diomid. info: «Вл. Феофил [Дзюбан] кратко описал, как он сам в своё время почитая её во Святых, слышал от старцев (имена он называл, но я не запомнил, м. б., Глинские), что она не старица, а в прелести. Было сказано прямо - колдунья. Для него самого это было шоком. “Как можно так говорить о Святом человеке?”. Но такие отзывы были и с Афона»241.

Как мы видим, вопрос преемственности и легитимности религиозной традиции, материализованной, в частности, в центральной для Леушинских стояний иконе, становится поводом для ожесточенных внутрицерковных дебатов. Леушинцы, как многие православные, хотят верить в то, что религиозная традиция не прерывалась, оставаясь в советское время сокрытой, невидимой и потому неиспорченной: «Может быть, действительно Господь испытывает нас, отняв на время наши святыни, испытывает нашу верность: а нужны ли они нам?» [Леушинские стояния 2006]. Понятно, что святыни, «на время отнятые Богом», могли утратить свою святость.

Как мы уже писали, Леушинские стояния представляют собой ритуализованное коллективное переживание разрыва истории. Православный писатель Николай Коняев представляет стояния как опыт коллективного мистического перемещения во времени: «В том и состояло чудо, что мы все оказались перенесенными из нынешней полу- выморочной Мяксы в цветущее село, которое было построено молитвой... Действительно зазвучала молитва и посреди России, которой предрекают наши экономисты и политологи неизбежное вымирание, вдруг возникло такое кустодиевское богатство русского много людья, словно это легендарный Китеж поднялся из веселой и сказочной истории Руси в наше печальное вымирание России» [Коняев 2006а]. В то же время последовательное сравнение Леушино с мифологическим градом Китежем лишает советскую историю уникальности, превращая ее из исторического нарратива локальной значимости в событие вселенского масштаба. Леушинский сюжет изымается авторами этого проекта из линейной истории и помещается в схему истории циклической: «...стал невидим град, подобно тому, как и в прежние времена, было много монастырей, сделавшихся невидимыми» [Леушинские стояния 2006].

В отличие от Чина всенародного покаяния, акцентирующего обязательность коллективного, соборного, покаяния и коллективной же вины, Леушинский проект сосредоточен на индивидуальном покаянии и духовном росте: «Не просто Божьего града ищет человек, не сокрытого Китежа, не затопленной Мологи. Ищет он пути спасения, взы- скует самого Господа Бога» [Леушинские стояния 2006]. Цель этого варианта покаяния состоит в примирении с Богом, но не путем восстановления исторической справедливости, как бы она ни понималась (например, как реставрация монархии), а через индивидуальное духовное очищение: «Очистимся, омоемся слезами покаяния. Примиримся с Богом, и он примирится с нами» [Леушинские стояния 2006].

Проект Леушинских стояний представляет собой «мягкую» версию религиозного национализма, выше названную нами культуроло- гически-либеральной. В отличие от версии жесткой, или политизированной, называющей вещи своими именами, мягкий национализм искусно использует метафорический язык. Богатый историческими и литературными коннотациями образ града Китежа является одним из центральных в дискурсе мягкого религиозного национализма вообще [см.: Verkhovsky 2006: 230], и в случае с затопленным Леушин- ским монастырем он оказывается особенно хорошо работающим.

<< | >>
Источник: Э. Гучинова, Г. Комарова. Антропология социальных перемен. Исследования по социальнокультурной антропологии : сборник ст. - М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 2011

Еще по теме Практики памяти - 2: Леушинские стояния:

  1. Помнить нельзя забыть
  2. Практики памяти - 2: Леушинские стояния