Предисловие 1972 года

Э

V*_>Arofl книге больше тридцати лет. То, что ныне она публикуется в так называемом карманном издании, показывает, что она не вполне утратила свою актуальность, хоть и принадлежит к такой области, где большинство работ быстро (причем все быстрей и быстрей) устаревают и выходят из употребления.

Перечитывая ее, я не нашел ничего такого, от чего бы теперь отрекся. Скорее она несет на себе печать иллюзий, которые с тех пор меня оставили. В любом случае я не внес в нее никаких поправок. Напротив, она доказывает мне единство, непрерывность, настойчивость моих изысканий — они часто разнонаправленны и даже разнородны, но уже здесь четко проступает их главная интуиция, как бы признание в том, чем я интересовался. Дальнейшие книги — «Человек и сакральное», «Медуза и К°», «Игры и люди», «Недостоверность грез», «Инстинкты и общество», «Беллона, или Склонность к войне», «Клегки на шахматной доске», даже «Понтий Пилат» — по большей части лишь выполняют программу этой книги, развивают какую-либо ее главу, а то и фразу. Пожалуй, в этой работе не предсказаны только мои описания минералов. Однако то недавно возникшее настроение, из которого они выросли, было и для меня самого непредвиденным.

В остальном же могу лишь порадоваться при виде того, как верен я своей исходной мысли: я и не думал, что эта верность столь непререкаемо властна надо мною.

Р.К.

Январь 1972 г. Предуведомление

м

JL ? -Ж-ногочисленные формы, которые принимает в своей деятельности воображение, до сих пор не часто изучались как целое. Вместо того чтобы освещать одну из них сравнением с другими, предпочитали заниматься историей литературы, ми- фографией, нормальной психологией или же психопатологией и т. д.; на эти автономные области произвольно разбивают единую жизнь человеческого духа, и их материалы редко ставят в один ряд — разве что ради пустого удовольствия выводить из них грубо-легковесные тождества, настолько обобщенные, что их даже нелегко отрицать. Так, расхожим приемом стало уподоблять друг другу мифическое, поэтическое, детское и психопатологическое мышление. При этом в лучшем случае обходятся смесью из кое-каких мистических деклараций, поэтических прозрений, формул, взятых у гг. Леви-Брюля, Пиаже или Фрейда, — словно не замечают, что в этих условиях для общей феноменологии воображения куда полезнее уточнять различия, чем утверждать далекие аналогии.

Только при этом условии — четко обозначать базовые специфические качества разных проявлений воображения в жизни — становится возможно наметить более или менее полную классификацию всех рассматриваемых фактов, поместить их в рамки систематической конструкции, которой нам до сих пор недостает и потребность в которой иногда болезненно ощущается:

Уже сейчас можно выдвинуть некоторую идею (естественно, очень частичную и схематичную) такого построения: например, при изучении волшебных и фантастических сказок первые оказались выражением такого состояния души, когда она покорна благоприятным высшим силам, вторые же — выражением мятежного духа, гордого своей собственной мощью и в своей борьбе против высших сил вступающего в союз с дурными сверхъестественными силами43. Параллельно, но независимым образом, утверждалось, что религиозный человек почтительно склоняется перед высшими силами, тогда как колдун старается сам принудить их к подчинению44.

Остается лишь сопоставить эти два вывода, чтобы заметить, насколько соотносятся между собой эти две категории фактов и насколько убедительнее они объясняются при параллельном рассмотрении.

Между тем систематизация данных идет и дальше, и этнографические исследования заставляют различать две основополагающие установки человеческого духа: шаманизм, выражающий могущество индивида в борьбе против естественного порядка действительности, и манизм, то есть отказ от своей личности и поиски тождества между «я» и «не-я», между сознанием и внешним миром45. Между тем точно такое же различие проводится в этой системе и между поэтическим и магическим: «Очевидно, волшебное возникает в творениях духа, в поэзии и сказках человечества как явление мистики, рожденное отказом от своей личности, тогда как магическое, напротив, происходит от изначальной потребности выделить «я» из неуловимой реальности и обрести над нею власть с помощью магии»46.

Эта дихотомия в свою очередь включается в обширную перспективу, выявляющую в деятельности духа две разные предпосылки: в один ряд с магией попадает любая попытка завоевания мира, а в один ряд с мистикой — всякое стремление слиться с ним. В этой последней ситуации господствует чувствительность. Ей присуща некоторая пассивность; в пределе ее можно назвать теопатичес- кой по характеру. Напротив, магия связана с деятельностью ума и с волей к власти. Это попытка расширить область сознания, включив в нее сверхчувственный мир. Такая агрессивная и вместе с тем научная сторона магии заставляет характеризовать ее как теургическую47.

На всех этапах такого построения возможен переход в область социального: мы видели, что религию и магию противопоставляют как установку на смирение или на принуждение; напротив того, социологи противопоставляют их как два разряда явлений. Одни, «систематичные, упорядоченные, обязательные», образуют религию; другие, «неупорядоченные, факультативные или же пре ступные», — магию48. Несовместимость этих двух точек зрения не так уж очевидна; напротив, легко представить себе, что та или иная душевная установка обыкновенно сопровождается определенным типом поведения по отношению к социальной группе — либо влечет его за собой, либо, наоборот, сама вызвана положением индивида в обществе и его непосредственными реакциями на него.

Этих примеров достаточно для того, чтобы понять если не общую систематическую конструкцию, то по крайней мере механизм ее создания; главное — рассматривать обширное множество фактов как органическую целостность, множественные элементы которой зависят друг от друга. Наши усилия предстают попыткой синтеза: их целью является распознать за чрезвычайно переменчивыми формами особую функцию человеческого духа — самую гибкую, самую неуловимую из всех, способную бесконечно переобла- чаться и находить себе пищу на самой бесплодной, казалось бы, почве. Возможно, иные из связей, которые мы попытаемся провести между разнородными областями, составляющими мир воображения, покажутся произвольными или ненадежными; но без сознательной неосторожности, по-видимому, и нечего надеяться вывести такого рода исследования из привычной колеи, обрекающей их на чрезмерную раздробленность.

Итак, очерки, образующие данную книгу, имеют единственной своей целью обозначить в лабиринте доступных наблюдению фактов те перекрестки, критические точки, где накладываются друг на друга вновь расходящиеся затем ряды фактов. В особенности они обращены к наиболее характерной из таких точек — мифу, стремясь через анализ избранного, особо значительного примера определить его природу и функцию, уточнить различные факторы (от элементарных законов биологии до чрезвычайно сложных законов, управляющих социальными явлениями), которые делают коллективные представления мифического характера наиболее наглядным проявлением жизни воображения. Действительно, именно в мифе мы лучше всего постигаем животрепетугиую взаимосвязь самых тайных, самых пронзительных мотивов индивидуальной души и самых настоятельных возмущающих воздействий общественной жизни. Вряд ли требуется больше, чтобы признать за ним центральное место и попытаться расположить по отношению к нему ряд важнейших проблем, затрагивающих одновременно и сферу познания, и сферу действия.

Оттого пусть не удивляется читатель, что нижеследующие очерки в конце концов переходят из плоскости действительно или же иллюзорно бескорыстных наблюдений в плоскость решений. Просто чем больше предмет исследования сближается с реалиями нашей современности, чем больше он присутствует в содержании обсуждаемых ныне проблем, тем более, и именно по этой причине, наши итоговые выводы вовлекаются в разряд ответственных решений: ведь теперь они касаются уже не окончательно свершившегося прошлого. Они, так сказать, нагоняют время, высвечивают такие процессы развития, которые еще не дошли до конца, а потому, не меняя своей природы, эти выводы получают уже не индикативный, а императивный характер. Похоже, впрочем, что ныне иные умы как раз более всего и желают такой стратегии, которая позволила бы с чистой совестью перейти от замысла к исполнению. Во всяком случае, стоит заметить, что постольку, поскольку метод, направлявший настоящие исследования, сознательно включал их в рамки тотальной системы, не оставляющей ничего за пределами своих построений, — именно постольку при соприкосновении с вопросами, которые должны решаться действием, эти исследования могут дать на них предварительный ответ, максимально свободный от двусмысленности, нерешительности и произвола.

Париж, июнь 1937 г.

<< | >>
Источник: С.Н. Зенкина. Миф и человек. Человек и сакральное / Пер. с фр. и вступ — М.: ОГИ — 296 с.. 2003

Еще по теме Предисловие 1972 года:

  1. ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ 1993 ГОДА
  2. Сыма Цянь. Исторические записки (Ши цзи). Т. 2, 1972
  3. А. З. МАНФРЕД (отв. редактор) В. М. ДАЛИИ. История Франции т.1, 1972
  4. Глава 13. Республика в кризисе. Ноябрь 1937 года – апрель 1938 года
  5. Глава 10. От Мадрида до Гвадалахары. Декабрь 1936 года – март 1937 года
  6. Глава 15. Конечная фаза войны. Декабрь 1938 года – март 1939 года
  7. ГЕОРГ ВИЛЬГЕЛЬМ ФРИДРИХ ГЕГЕЛЬ. HAУKA ЛОГИКИ ТОМ 3, М., «Мысль», 1972
  8. 3. Военная диктатура Сарит Танарата и Таном Киттикачона в 1958—1972 гг.
  9. ОТ БУРЖУАЗНО-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ 4 СЕНТЯБРЯ 1870 ГОДА К ПРОЛЕТАРСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ 18 МАРТА 1871 ГОДА
  10. Лекция 14. Революция 1917 года
  11. 8 ПАРИЖСКАЯ КОММУНА 1871 ГОДА
  12. Закон 1884- года.
  13. Земская реформа 1864 года