<<
>>

6. САМОУБИЙСТВО И ПОГРЕБЕНИЕ АЯКСА: ТЕВКР И ЕВРИСАК

Предсмертный монолог Аякса — один из самых сильных эпи­зодов трагедии. Он настолько логично выстроен, и логика эта на­столько точно комментирует мотивы и обстоятельства Аяксова са­моубийства, что самая надежная стратегия при анализе этого текста — идти вслед за ним.

В первых строках Аякс комментирует свои действия: он стара­тельно утверждает во вражеской троянской земле (yfj лоХещхх rfj Трюйбч, 819) меч, подарок врага, чтобы принять от него «быструю смерть» (тссхоис, Oavtv, 823). Софокл лишает своего героя неуязви­мости, перенося конфликт в «параллельную» кодовую парадигму; вероятнее всего, здесь содержится элемент полемики с другим ав­тором, который разрабатывал ту же тему (с Эсхилом), вполне обыч­ный в афинской театральной практике V века. Смысл этой по­лемики станет внятен из логики последующих предсмертных обращений, текстов, весьма значимых в архаических индоевропей-

Греки_________________________ 257

ских традициях. Перед смертью герой, уже вплотную подошедший к последней черте, зачастую обретает провидческие и пророческие способности. Его суммарный «фарн», накопленный за всю (как правило, недолгую, но бурную) жизнь, вот-вот останется без хозя­ина, и нужно «правильно распределить потоки». Каждое слово умирающего подкреплено куда большим суггестивным зарядом, чем «обычное» слово, тем более если умирает герой, равнозначный Аяксу, со смертью которого «высвобождается» колоссальный сим­волический капитал. И от того, как умирающий распределит «энер­гетику» этого капитала, во многом зависят дальнейшие судьбы всех, кто сопричастен этой смерти'.

Первым Аякс обращается к Зевсу — и здесь, пожалуй, имеет смысл видеть полемику с Эсхиловой версией сюжета. Неуязвимый Аякс, у которого получается покончить с собой только с помощью Афины, своей главной ненавистницы, — это Аякс, смирившийся с ее властью над собой (как это, судя по всему, было у Эсхила).

У Софокла все иначе. Зевс, отеческий бог, покровитель правильных статусных отношений и «держатель правды», есть воплощение не­зыблемого Аяксова «настаивания на своем» — даже и в смерти. Кстати, имеет смысл заметить, что имя Афины в предсмертном монологе Аякса у Софокла вообще ни разу не упомянуто2. Повод для обращения к отцу богов тоже вполне логичный: Аякс просит Зевса сделать так, чтобы первым о его кончине узнал брат, Тевкр, и тем самым смог позаботиться о достойном погребении прежде, чем ненавистники из стана Атридов и Одиссея смогут надругаться над мертвым телом героя. Кого, как не Зевса, имеет смысл просить о соблюдении семейных прав и семейной преемственности?

Вторым назван Гермес, и здесь просьба также коротка и логич­на: Аякс просит о быстрой смерти (и — в Софокловой версии — получает ее!).

Третье по счету обращение адресовано к «быстрым мститель­ницам» Эриниям: это не столько обращение, сколько призыв прий­ти, явиться на зов ('1т' й та/ши т"Ел1\о>ес„ 843). К Эриниям обра­щена просьба покарать Атридов, виновников позора и злосчастной, мучительной гибели героя (ах; 6i6M.vucu idXaq, 838). Эринии, как правило, мстят за кровнородственные преступления, но просьба

1 Ср. предсмертные «Речи Фафнира» в «Старшей Эдде», пророческие слова умирающего Гектора, обращенные в «Илиаде» к Ахиллу, и т.д. — примеров в самых разных индоевропейских традициях любого периода можно отыскать буквально тысячи. Проблема посмертного «перераспределения символическо­го капитала» умершего «не на своей земле» героя отчасти рассмотрена в главе «Аполлоновы лярвы...».

1 Если не считать косвенным упоминанием обращение к городу Афинам в финальной части монолога.

'• Заказ No 163S.

258

В. Михайлин. Тропа звериных слов

только на первый взгляд выглядит направленной не по адресу. Во-первых, Аякс пусть не самый близкий, но все же родственник Ат-ридам: двоюродный племянник по матери. А во-вторых, кровь действительно пролита рукой, родней которой не бывает: своей собственной.

Самоубийца, проливший собственную кровь, полу­чает уникальную возможность «переадресовать проклятие». Он «возливает» Эриниям, которые чуют кровнородственные убий­ства, — и оглашает виновного в пролитии крови. Аякс просит у Эриний принять по отношению к Атридам «адекватные меры»: как он поражен своею собственной рукой, так и их должна поразить «своя рука», рука домашних.

Далее монолог весьма затейливо продолжает линию «переадре­сации». Сперва Аякс взывает к Гелиосу, который, в своем обычном движении с востока на запад, быстрее прочих достигнет родного Саламина. Просьба стандартная для традиционного (в том числе и фольклорного) предсмертного «плача бойца по себе»: передать ве­сточку о его гибели родным, как правило — матери. Плач этот имеет в рамках традиционных индоевропейских культур четко вы­раженную прагматику. Воин, гибнущий на чужбине, далеко не все­гда имеет возможность быть подобающим образом погребенным и оплаканным своими. Накопленный им символический капитал — «фарн», «удача» — должен быть надлежащим образом распределен, чтобы сам умерший не превратился в «заложного покойника», одержимого нерастраченным «воинским счастьем». Часть этого символического капитала может быть перераспределена на месте — среди товарищей по оружию, для чего, к примеру, и устраиваются погребальные игры «с призами», где та или иная «доля от мертво­го» получает материальное воплощение. Однако «принадлежность» умершего вне дома представляет собой проблему: поскольку он является частью не только своей ватаги или дружины (которой он, естественно, «обязан счастьем» и которая имеет право на свою долю), но и кровнородственной группы, которой причитающуюся «долю» также нужно доставить (обычно в виде «славы героев», ча­сто, но не всегда, подкрепленной тем или иным предметным воп­лощением). И предсмертный плач воина по себе являет собой своеобразную «матрицу» такого сообщения, которое магическими способами (через солнце, птицу, ветер и т.д.) переадресуется дале­ким родственникам — и не только им.

В большинстве индоевро­пейских мифологических традиций существовали специальные крылатые существа (фраваши, фюльгьи и т.д.), которые «прилета­ли» за мертвыми: их в первую очередь и следовало известить о слу­чившемся.

Все свои «несчастья» Аякс уже переадресовал Атридам, препо­ручив их Эриниям. Цепочка обращений, которую выстраивает

Греки_________________________ 259

Аякс вслед за взыванием к Гелиосу (и к смерти, Танатосу)', четко выявляет направление «переадресации счастья». Итак, после Ге-лиоса и Танатоса следуют: 1) священная земля, родная почва Са-ламина ((Ь yf\c, iep6v otxeiac, ne6ov ZaAaurvog, 859—860); 2) «осно­вание» отчего очага, та земля, на которой он устроен (со латрфу teniae, лёбоу, 860); 3) «близкородственные» славные Афины (хХа-vat T'A'Bfjvai, xai то aiJVTpocpov yzvoc,, 861). Эти три ступени «пе­реадресации» совершенно понятны. В священную землю родного Саламина Аякс как «старший сын» по справедливости должен был бы лечь, когда придет его черед. Отеческий очаг и тот конкретный клочок земли, на котором он устроен, должны были бы стать тем местом, где Аякс перед смертью причастился бы родовой, кровной традиции, чтобы остаться в ней навсегда, будучи причисленным к лику «славных предков». Упоминание «славных» Афин со специ­ально акцентированным вниманием к их близкородственным свя­зям с «примыкающим» к ним Саламином — это, несомненно, по­литическая реалия не Аяксовых, но Софокловых времен. Софоклу важно подчеркнуть, что Аякс обращается не только к «кровной», но и к «гражданской» составляющей своего ностос'а, которому те­перь не суждено состояться. И эта гражданская составляющая для Софокла неразрывно связана с Афинами и с принадлежностью Афинам Саламина, за который за полтора века до постановки тра­гедии шли ожесточенные бои с соседями-мегарцами.

Затем Аякс вдруг переходит от одной четкой локализации, свя­занной с «домашним адресом», к другой, не менее четкой, обраща­ясь к тому пейзажу, который видит перед собой. Он обращается с приветствием к родникам и рекам, к троянской земле, которую неожиданно называет своей «кормилицей» (xpfjvaixe лотацо1 6' оГбе, xai та Трон хса та Tpwi'xa лебю яроааибй, хеи'рет', ш xpocpfjc, £uoi, 862—863).

Этот переход только на первый взгляд кажется нео­жиданным. На родину Аяксу возврата больше нет, но обратиться к ней как к точке отсчета он был обязан. Она ему — мать, но мать, вернуться к которой он никогда не сможет, дабы не осквернить ее. И потому ляжет он не в лоно материнской земли, но в «землю-кор­милицу», которая к родной земле имеет такое же отношение, как кормилица — к настоящей матери.

Этот перечень адресатов не случаен ни в одном из своих пунк­тов и следует четко выверенной стратегии. Я считаю, что мнение

1 Специальная связь двух этих мифологических фигур еще должна стать предметом самостоятельного рассмотрения в рамках исследовательской дея­тельности семинара ПМАК и Лаборатории исторической, социальной и куль­турной антропологии. Первые наметки были сделаны еще в 2003 году в работе Ирины Ковалевой [Ковалева 1997]. Сейчас этой темой плодотворно занима­ется ряд сотрудников лаборатории, и в первую очередь С. Трунев.

9*

260

В Михаилин. Тропа звериных слов

Бернарда Нокса, который упрекает Аякса в мономании и в неже­лании считаться с чьими бы то ни было интересами, кроме инте­ресов собственной героической личности, является недопустимой модернизацией. В архаических индоевропейских цивилизациях любой индивид существовал как значимая единица постольку, по­скольку он был частью определенного коллектива — родового и гражданского, — и его «личная» значимость в современном евро­пейском смысле слова не существовала в отрыве от этих реалий. Аякс опозорен и обесславлен именно потому, что оказывается не в состоянии достойным образом встроиться в родственные и об­щинные связи после совершенного им запредельного нарушения социальных норм. Самоубийство не дает ему возможности восста­новить утраченное, но зато дает возможность «начать заново»: стать для своих потомков, настоящих (Еврисак) и будущих, героем-осно­вателем.

Колоссальный — вне зависимости от знака (позитивного или негативного) — символический капитал, который Аякс уносит с собой в могилу, при любом развитии дальнейших событий будет нуждаться в перераспределении.

«Несчастливую» его составляю­щую Аякс старательно переадресовал Атридам. «Счастливая» же составляющая, действенная только здесь и сейчас и уже не совме­стимая с родной землей, может быть использована одним-един-ственным способом: будучи положена в основу, она станет своеоб­разной формой заявления прав на ту землю, в которой упокоится Аякс. На чернофигурной амфоре работы Эксекия Аякс, одной ру­кой утверждая в троянской земле меч, на который вскоре упадет всем телом, другой рукой касается взрыхленного холмика: очень осторожным и трепетным жестом.

По сути, Аякс повторяет логику вывода колонии, которой пользовались греческие города-государства и во времена Софокла, и, видимо, даже во времена Гомера. Четко задекларированная связь с родной землей, родным очагом, с отеческими культами и горо­дом-метрополией обязательно должна быть подкреплена на новом месте этиологическим мифом, сюжетом, дающим право именно этим переселенцам именно из этой метрополии претендовать имен­но на этот кусок «чужой» земли. И самым веским основанием для подобной претензии является могила героя-основателя (при том что в реальной практике выведения колоний использовались куда менее значимые мифологические мотивации).

Здесь, как мне представляется, кроется ответ и на последний вопрос, заданный мной в начале статьи: о способе погребения Аяк­са, радикально отличающемся от способа погребения прочих го­меровских героев. Как правило, в греческой эпической традиции

Греки

261

практикуется сожжение тела с последующим возведением кургана1; в случае же с Аяксом никакой речи о погребальном костре не идет вообще, его тело с самого начала планируется просто предать зем­ле. Устоявшаяся в отечественной классической филологии точка зрения на этот счет2 (опирающаяся на замечание Порфирия, про­цитированное Евстафием, о том, что «Аякс не был обычным обра­зом сожжен на костре, но просто положен во гроб из-за гнева царя»1) требует, как мне кажется, серьезной коррекции.

Филипп Холт, автор опубликованной в 1992 году статьи «По­хороны Аякса в раннегреческой эпической традиции», категори­чески отрицает какую бы то ни было связь между выбором конк­ретного способа погребения (кремация/ингумация) и отношением к покойному со стороны тех, кто этим погребением распоряжает­ся. Ни мифологическая традиция, ни повседневные практики древ­них греков, пишет он, не дают нам основания считать, что «греки рассматривали ингумацию как менее почетное погребение по срав-нениюс кремацией» [Holt 1992: 321]. Никаких оснований нетидля того, чтобы рассматривать ингумацию как древнегреческий способ хоронить самоубийц [Holt 1992: 327]. Однако то объяснение, кото­рое предлагает сам автор, также не кажется мне удовлетворитель­ным: он считает, что статистическое превалирование в микенскую эпоху ингумационных захоронений по сравнению с кремационны­ми дает основания считать ингумацию более древним обычаем, чем кремация, которая, «развившись в железном веке, отчасти замес­тила обычные микенские практики» [Holt 1992: 324]. Вывод отсю­да следует простой: Аякс — герой откровенно архаической форма­ции, и его похороны, наряду с «башенным щитом» и рядом других маркеров, следует рассматривать как примету более ранней, по сравнению с Гомером, эпической традиции [Holt 1992: 325].

Сам же Филипп Холт приводит также весьма здравую, на мой взгляд, точку зрения археолога Дж. С. Кирка, специалиста по микенскому периоду, который еще в 1960 году высказал предполо-

1 Убитые с обеих сторон в первый день битвы (Ил., VII, 323—437), Пат- Рокл (Ил., XXIII, 1-257), Гектор (Ил,. XXIV, 37-38; 662-663; 782-794), Эль- пенор (Од., XI, 74-75; XII, 11-15), Ахилл (Од., XXIV, 65-73).

2 Ср. примечания В.Н. Ярхо к «Аяксу»: «...впав в безумие, Аякс перебил стада, приняв их за своих обидчиков — ахейских полководцев. Поэтому после смерти ему было отказано в обычном для героического века почетном сожже­ нии на костре, и он был захоронен в могиле» [Ярхо 1990а: 563), со ссылкой на. Poetarum Epicorum Graecorum testimonia et fragmenta P. I / Ed. by A Bernabe. LPz., 1987. S. 69, 71, 74, 77.

Eust. 285. 34—35, опубл. как фрагмент 3 «Малой Илиады» в: Allen TW.

<< | >>
Источник: Вадим Михайлин. ТРОПА ЗВЕРИНЫХ СЛОВ Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. 2005

Еще по теме 6. САМОУБИЙСТВО И ПОГРЕБЕНИЕ АЯКСА: ТЕВКР И ЕВРИСАК:

  1. 2. СЮЖЕТ И ВОПРОСЫ К СЮЖЕТУ
  2. 2. СЮЖЕТ И ВОПРОСЫ К СЮЖЕТУ
  3. 6. САМОУБИЙСТВО И ПОГРЕБЕНИЕ АЯКСА: ТЕВКР И ЕВРИСАК