<<
>>

Социально-возрастные истоки «чеченской войны».

Возвращаясь к Чечне, мы видим там аналогичную картину. Уже в конце 20-х гг. политика советской власти на Кавказе приняла форму борьбы со «ста- риковством». Старики были объявлены классовыми врагами [Кара- чайлы 1984: 49,53,139,141].
Чтобы воспитать «советского человека» у «отсталых народов» Кавказа необходимо было разрушить культурную трансмиссию, т. е. воспрепятствовать передаче традиции от старших к младшим. Стремясь к абсолютной монополии, советская власть видела для себя особую опасность в старейшинах, вершивших суд по адатам (обычному праву), их обвиняли в приверженности к старине и дурном влиянии на молодежь. А с началом сталинского террора стариков стали уничтожать физически. В книге приводятся свидетельства Л. Разгона, описавшего как эшелоны дряхлых старцев, отправлялись «в лагеря для уничтожения на Колыму, чтобы у себя на родине они не мешали строить «новую жизнь»» [цит. по: Тишков 2001:297].

В принципе, подобная политика по отношению к старшему поколению проводилась в СССР повсеместно. Недаром Павлик Морозов, по существовавшей мифологии, сдавший «органам» своего «отца- кулака» и убитый за это «врагами народа», был причислен к национальным героям, и на его примере воспитывалась молодежь Союза. Но все-таки Кавказ представлял особый случай, так как для русских конфликт поколений был вполне традиционен, и старшие здесь, похоже, никогда не были столь же могущественной властной силой [Бочаров 20066: 360-376].

Несомненно, это сыграло важную роль в обострении противоречий между поколениями. Позже, как отмечает В.А. Тишков, этому же способствовала возросшая трудовая миграция значительной части мужского населения за пределы республики, сильно ослабившая традиционный контроль старшего поколения за поведением молоде- жи. Разрыв между поколениями нарастал и под влиянием европеизированной русской (советской) культуры. В результате молодежь превратилась «в самостоятельную социальную силу», сильно подверженную различным влияниям извне «новейшим внешним идеологическим воздействиям, особенно пропаганде радикального этно- национального, политического ислама и, наконец, идеологии вооруженного сопротивления существующему государству под лозунгом отделения Чечни от России» [Тишков 2001: 300].

Обострение межпоколенного конфликта отчетливо ощущалось представителями старшего поколения. Информант свидетельствует: «Никогда не было в Чечне, чтобы так открыто пересекались интересы поколений. До конфликта даже вопросы жизни и смерти, чести решались в 99-ти случаях из ста так, как посчитает правильно старейшина. Дабы не перечить старшим, участники антагонизма оставляли при себе свое мнение, и это не считалось подавлением личности. После 1991 г. старшее поколение в лице старейшин перестало быть эффективным регулятором социальных процессов в чеченском обществе» [Там же: 317].

Наибольшую оппозиционность при этом проявляла молодежь из наименее обеспеченных семей. Они в первую очередь шли за новыми лидерами, в которых видели источник материальных ресурсов, дававших им независимость от старших, психологическое ощущение взрослости (социальной полноценности). Из интервью следует, что сначала ребята получали гуманитарную помощь, которую они «относили на базар и продавали торговцам. Потом на митингах стали платить деньги. Нам как малолетним доставалось мало. Потом учитель договорился и нам тоже стали платить как взрослым» (Курсив мой. - В.Б.) [Там же: 314].

Именно малообеспеченные молодые люди составляли и основу бандформирований. Говоря о социальном составе чеченских «дружин» информант отмечает: «Те, кто симпатизирует или вливается в ряды ваххабитов, на 80 % ребята из неблагополучных семей, где приверженность чеченским адатам слабая или совсем отсутствует... У них практически нет родственников или родственные связи не поддерживаются... Основной стимул их веры - валюта, которая выплачивается им регулярно. Этого они даже не скрывают» [Там же: 344]. Более того, их лидеры, так же как некогда лидеры вождеств, оказывали «дружинникам» поддержку в брачном процессе, переключая на себя, таким образом, функции реальных отцов. Естественно, в этих условиях младшие уже не только не подчинялись родовым старшим, но были готовы открыто им противостоять. Это видно из следующего интервью: «У некоторых наших джамаатовцев родители препятствуют детям идти по истинному пути мусульманина.

Когда мой друг

Байбулат заявил отцу, чтобы он больше не ходил на зикр, отец не послушался. И пошел-таки на четверговый зикр. И когда вернулся Байбулат не встал при его входе в дом. Был большой скандал. Байбулат сказал отцу, что не может больше жить с ним под одной крышей с отступником. И ушел из дома. Мы все его браться по вере, купили ему дом в Грозном, а будет жениться, купим всю обстановку и машину. Хотя у Буйбулата есть свои деньги, но у нас заведено такое правило - помогать друг другу в этих условиях неприятия окружающими» [Там же: 344].

Словом, чеченское бандформирование, оформляющее свою активность в символах западной Культуры (борьбы за свободу, национальное самоопределение), в общественных характеристиках воспроизводит архетипическую структуру вождества, центральным компонентом которого является связка харизматический лидер - молодежь [Бочаров 2000: 99-102]. Обе стороны данного тандема связаны жесткими взаимными обязательствами: лидер обеспечивает «дружинников» материальными ресурсами, необходимыми для обретения высокого социального статуса, последние же платят ему за это лояльностью. Эта структура всегда личностно ориентирована. Вождь признается членами «дружины» легитимным только в том случае, если он удачлив при проведении военных действий.

В Чечне именно харизматические лидеры возглавили молодежь (неженатую), готовую противостоять своим родовым старшим: «Именно эти люди (лидеры. - В.Б.) стали апеллировать к сельской молодежи, фактически вышедшей к этому времени из «круга семьи», и ставшей отдельной социальной силой, для которой семью заменило боевое братство с идеологическими и военными наставниками в лице чеченских полевых лидеров и командиров» [Тишков 2001: 300].

Разрыв между официальной идеологией «чеченской войны» (Культурой) и архаической структурой вождества (Обществом) опять же высвечивается на полевом материале. В частности, видно, что участники конфликта вовсе не демонстрируют преданность Идее, воплощенной в «национальном лидере» (что характерно для революционеров Запада), а скорее, конкретному полевому командиру: «Сложу оружие, если только скажет Масхадов: остальные для меня, в том числе и Дудаев, - это никто» [Там же: 258].

Опять же из материалов видно, что полевые командиры на каком- то этапе утрачивают свободу выбора, а действуют под давлением своих «воинов», требующих от них продолжения действий, приносящих материальный доход. В аналогичной ситуации, исходя из этнографических сведений, находились и лидеры вождеств, объяснявшие европейцам свою активность давлением на них дружинников [Бочаров 1992:128]

Тандем харизматический лидер-молодежь (боевое братство), устойчиво воспроизводящийся на самых разных стадиях общественно-исторического процесса от архаического вождества до современного «бандформирования» в различных государствах Востока, будь то страны Африки или Латинской Америки, в которых имеют место затяжные вооруженные конфликты, характеризуется конгруэнтностью его компонентов. Это обусловлено совпадением поведенческих моделей, с одной стороны, молодежной, в принципе ориентированной на отрицание ценностей старшего поколения, с другой стороны, лидерского, харизма которого также формируется из поведенческих «аномалий». [Бочаров 2006а: 192-204]. Подобные лидеры всегда нарушают поведенческие нормы, характерные для его возрастной страты, как правило, старшей. Эта мысль наглядно иллюстрируется поведением В. Жириновского, «целевой аудиторией» которого неизменно являются подростки или социальная молодежь, т. е. лица с низким общественным статусом, у которых отсутствует чувство состоявшейся (полноценной)личности.

«Боевое братство» формирует особую молодежную субкультуру, в которой такие ценности как агрессивность, нетерпимость, экстремизм и т. д. являются базовыми. Она охватывает все общество, становится приоритетной для его членов, в случае, если указанная структура занимает доминирующие позиции. Отрицается авторитет возраста, долголетие как ценность. Именно это случилось в Чечне: «Главными авторитетами для новых детей-солдат стали не старшие, а взрослые боевики, снабжавшие их оружием и дававшие благосло- вление. Для подростков даже были установлены особые награды. Этот феномен вовлечения детей в насилие хорошо известен и широко распространен в конфликтных зонах».

Ценностью становится героическая смерть, к самой смерти формируется пренебрежительное отношение: «В боях возле трамвайного парка погибли Паша и Султан. Султан был малолетка, на целый год моложе меня. Когда у него кончились патроны, он тоже подорвал себя. Потом про нас много рассказывали по радио. Мы стали героями. В живых я остался один. Мы не посрамили нашего генерала, который говорил, что один чеченец может уничтожить и 10, и 20 врагов. Когда погиб Дудаев, я плакал первый и последний раз в своей жизни» [Тишков 2001: 315].

Возникает своя идеология, утверждающая господство молодежных ценностей. В России в свое время такой идеологией был коммунизм: «Коммунизм - это молодость мира и его создавать молодым!». В чеченском случае - ислам ваххабитского толка: «В начале 1990-х первые желающие уехали за границу для учения в медресе, и интерес к религии стал особенно заметен среди молодежи». Отвергался культ предков, на котором покоился авторитет старшинства, до сих пор мирно сосуществовавший с традиционным исламом. Ваххабизм легитимировал «боевое братство» как основу социальной структуры «нового общества», обеспечивающей «братьев» материальными ресурсами. Это опять же следует из интервью: «Арабы говорят, что бог один и никто, кроме него, не поможет никому ни живым, ни мертвым. А у чеченцев много разных святых. Чеченцы почитают предков и живых, и мертвых. И даже встают, когда приближается кто-нибудь из старших по возрасту. Арабы говорили, что это не вытекает из религии. Мне все это нравилось, это меня устраивало, потому что человек я занятой... За то, что принимаю новую веру, чистую веру, арабы давали мне деньги.... По примеру арабов мы отпустили бороды. И мы действительно стали равными» [Там же: 341].

Когда респондент употребляет понятие Равенство, то, конечно, имеется в виду освобождение от «гнета старшинства», так как в любом воинском подразделении имеется жесткая иерархическая структура, без которой оно попросту нежизнеспособно. Кстати, на этом примере мы можем видеть различия Равенства «чеченской революции» и буржуазных революций, где оно означало освобождение Буржуа от политико-правового гнета Аристократа (феодала).

Еще более контрастно корреляция между идеологическим разломом {культурным) и социально-возрастным (общественным), где не последнее место занимает материальный аспект, видна из другого интервью: «Отец мой был мюридом кунтахаджинцем, и раз или два в году у нас устраивали зикры в доме... Я сказал отцу, что не намерен тратить свои деньги на такие сборища. Отец некоторое время сопротивлялся, а потом согласился. За это мои новые друзья подарили ему новую «шестерку». А я получил джип.... Конечно, не все хорошо к нам относились. Да и сейчас многие нас ненавидят. Они понимают, что теперь пришло наше время, теперь мы наверху, теперь мы верховодим... Во-первых, мы исповедуем самую чистую религию. А во- вторых, мы выступаем как объединенные братья не только против неверных, но и против заблудших мусульман. С нами сейчас большинство командиров. Мы завоюем Кавказ, а потом весь мир...» [Там же: 344].

В книге представлены и материалы, наглядно иллюстрирующие «ненависть многих» (по словам респондента), точнее, старшего поколения к молодежи. Говорится «о многих случаях», когда родовая структура (семья) изгоняла молодых людей - «носителей вируса ваххабизма», если уже не помогали никакие увещевания. В частности, приводится случай, когда отец застрелил сына за то, что тот не только сам не отошел от ваххабизма, но и начал терроризировать свою мать, пытаясь навязать ей «чистую религию». Односельчане дружно поддержали отца, который сказал членам общины следующее: «Мой сын умер в день, когда связался с этим отродьем. Он был уже жестокий и опасный для всех чужой человек» [Там же: 345].

<< | >>
Источник: Э. Гучинова, Г. Комарова. Антропология социальных перемен. Исследования по социальнокультурной антропологии : сборник ст. - М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 2011

Еще по теме Социально-возрастные истоки «чеченской войны».:

  1. ЧЕЧЕНСКАЯ ВОЙНА КАК СОЦИАЛЬНО-ВОЗРАСТНОЙ КОНФЛИКТ
  2. Социально-возрастные истоки «чеченской войны».
  3. 2.2. Разработка концепции развития этнокультурной системы образования на примере Калмыкии