<<
>>

10. СОЦИАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ «ПЕРЕКОДИРОВАНИЯ». ВЗАИМООТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ОФИЦИОЗНЫМИ И МАРГИНАЛЬНЫМИ КОДАМИ В СИСТЕМЕ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА

Впрочем, отношения между двумя доминирующими кодами — матом и «новоязом» — отнюдь не являлись безоблачными. Эпохе тотального «революционного» разрушения структур «старого мира» вполне логично1 пришло на смену строительство совершенно клас-

ный современному русскому языку читатель «восстановит» его даже без стыд­ливых конструкций с начальными и конечными буквами и отточием в сере­дине.

Слово это, конечно же, пиздец.

1 Ср. опыт Великой французской революции. В отечественной практике, однако, известная еще якобинцам дихотомия открытой, «всемирной», интер­националистской модели и модели замкнутой, национально-имперской, была решена в пользу последнего варианта гораздо более жестко и «идеологически оправданно». Вряд ли стоит пространно вдаваться в причины тяготения пер­вого, «романтически-анархистского» этапа обеих революций к первому вари­анту, как и в причины последующего типологически неизбежного «скатывания к империи», при параллельном восстановлении большинства тех самых струк­тур ancien regime, которые подвергались первоочередному осуждению и раз­рушению (полицейско-карательные учреждения, тайный сыск, бюрократиче-

392

В Михайлин Тропа звериных слов

сицистской по сути идеологической системы со всеми свойствен­ными классицизму основополагающими характеристиками — с резким и ценностно маркированным разграничением центра и пе­риферии (правильного и неправильного, высокого и низкого) при откровенной тяге к сакрализации центра; с жесткой иерархич­ностью как основным структурным принципом (от бюрократиче­ских систем до системы жанров); с риторическим и дидактическим модусами как господствующими во всех без исключения значимых дискурсивных практиках и т.д.

Табуирование мата как явления во всех смыслах маргинального обрело новые и весьма прочные основания при сохранении общей для всех центростремительных формаций культурной схемы стро­гой поляризации — то есть противопоставленности официозной культуры культуре маргинальной, низовой и отчасти профессио­нальной.

При этом в официозной советской культуре обсценное говорение было строжайше табуировано (речь не идет о мате как о «внутреннем» стайном партийном коде) и функционально замене­но «новоязом», в маргинальной же культуре «новояз» был если и не табуирован1, то подвергался постоянному снижению и осмеянию, или, как сказал бы М.М. Бахтин, «карнавализации».

Следует, однако, заметить, что согласно все той же общей для всех жестко поляризованных культур схеме «карнавализация» офи­циозного кода означает отнюдь не его отрицание, а, напротив, его утверждение от противного. Карнавальное «осмеяние» церковно­го ритуала и определенных социальных поведенческих форм в Средние века творилось в пределах экстерриториального празднич­ного пространства теми же самыми людьми, которые в обыденной жизни были носителями этих поведенческих форм и добросовест-

ский чиновничий аппарат, подконтрольная власти церковная иерархия и т д ) В нашем случае важен сам принцип постепенного «врастания» пришедших к власти и грызущихся между собой за раздел «добычи» маргинальных, «волчь­их» клик в своеобразно понятую государственность, сочетающую в себе яв­ственные признаки «Дикого поля» с гипертрофированной неофитской тягой к сакрализации центра (и вождя1) и к выстраиванию жестких центростреми­тельных структур Полученные «на выходе» тоталитарно ориентированные общества (Первая империя, СССР, КНР, КНДР, Куба, Италия Муссолини, гитлеровская Германия и т д ) ко всяческой маргинальное™ относятся, мяг­ко говоря, крайне неодобрительно И еще одна парадоксальная связка «вол­чья» стайность входит здесь в непременное сочетание с «высокой моралью и нравственностью», которые поддерживаются всеми доступными администра­тивными и идеологическими средствами — от организованного «общественно­го осуждения» до мер уголовно-карательных

1 Единственным ярким исключением является, пожалуй, именно блатная среда, где были достаточно строго табуированы даже такие внешние атрибуты кода, как, скажем, красный цвет

Архаика и современность

393

ными участниками церковных ритуалов.

«Карнавализация» хрис­тианской догматики процветала в стенах духовных учебных за­ведений, и сами рамки подобного «карнавала» были жестко регла­ментированы — то есть фактически «вписаны в учебный и воспи­тательный процесс». Условно говоря, зона маргинального и зона «официозного» кодов относятся друг к другу как негатив к позити­ву, при сущностном структурном сходстве. Запретительные меры, направленные против «неофициальной» культуры, носят, по боль­шому счету, характер «игры по правилам», какое бы драматическое влияние ни оказывало исполнение этих мер на судьбы конкретных людей.

К оппозиции «новояза» и мата как стержневых «структурно поляризованных» кодов «официозной» и «маргинальной» советс­ких культур это относится в полной мере. «Перекодировка» офи­циозной культуры стала излюбленным (и едва ли не единственным) источником советской маргинальной карнавальности.

Сам этот процесс в большинстве случаев строился по несколь­ким весьма несложным схемам. 1) Стандартное кодирование офи­циозного языка путем обычной кодовой интерполяции (основной носитель — культура обыденного матерного говорения: ...самого Жискара, блядь, д'Эстена... С. Довлатов; ср., изустных высказыва­ний: человеко-блядь-образная обезьяна; этот микро-блядъ-ебаный-калькулятор); 2) Разрушение либо «вымывание» официозного кода в составе конкретного высказывания и его замена маргинальным кодом (либо очевидной для коммуниканта отсылкой на него) с радикальной модификацией смысла, но без видимого изменения самой структуры высказывания (распространенный жанр бытовой пародии на всем известные и ассоциирующиеся с официозной культурой песни, афоризмы и т.д.; e.g. Ты только не загнись на пол­дороге, / Товарищ пенис...); 3) Непрямое перекодирование, то есть использование узнаваемых элементов официозной кодовой куль­туры в «демифологизирующем» маргинально-бытовом контексте (основной носитель — культура «коллективной памяти»: анекдоты, частушки и т.д.).

Следует особо подчеркнуть, что советская маргинальная сме-ховая культура как в «мягком» («дамском», «сценическом», фор­мально нематерном), так и в «жестком мужском» варианте была культурой по преимуществу дезиндивидуализированной, что еще раз подтверждает тезис о ее базисном сходстве с традиционными жестко поляризованными культурными схемами Всякая «шутка» была важна не сама по себе, но как часть определенной культурной парадигмы моментально становилась всеобщим достоянием, вне зависимости от источника и авторства.

Это касается как принци­пиально «коллективных» жанров, вроде анекдота и частушки, так

394

В Михаилин Тропа звериных слов

и жанров в исходном варианте сугубо авторских, однако «потреб­ляемых» en masse по тем же самым законам «включенности в об­щенациональный дискурс» путем моментального «растаскивания на цитаты». Чисто советский феномен «общения на анекдотах», где место светских или кастовых кодов занимает пересказывание (до­ведение до сведения, включение в контекст, возобновление все — приметы устной коллективной памяти), есть также вариант свое­образного кодового говорения, социального обнюхивания и гру-минга Оттого печатавшиеся в официозной «юмористической» прессе (журнал «Крокодил») «импортные» анекдоты были патоло­гически «несмешными», они шли «мимо кода». Оттого настолько убогими казались попытки отечественных официально признан­ных фольковых групп исполнять частушки «собственного сочине­ния». Оттого публикация (не маргинальная, не самиздатовская') сборников анекдотов и частушек началась только со сменой доми­нирующей культурной парадигмы и с окончательным разрушени­ем «советского официоза».

Типологически схожа и ситуация с так называемой «бардов­ской» традицией, носители которой старательно демонстрировали собственную «стайность» и «маргинальность», — впрочем, после­днюю гораздо больше демонстрировали, нежели действительно имели к ней отношение. Одним из маркеров «интеллигентной оп­позиционности», помимо чтения самиздатовскои печатной продук­ции, рассказывания политических анекдотов и «кухонного дисси­дентства», была включенность в эстетику «городского романса», а проще говоря, романса блатного или приблатненного. Универси­тетский профессор, знающий наизусть (и исполняющий на бис') двадцать шесть вариантов «Мурки»1, — скорее желанная норма, нежели патологическое исключение из правил

«Маргинальная» (с точки зрения официоза) литературная тра­диция, в особенности традиция 70—80-х годов, так же как и в на­чале советского периода, крайне чутко реагировала на происходя­щие в речевой и общекультурной ситуации изменения.

При этом основные направления литературной «перекодировки» официоз­ного говорения структурно повторяют схемы, созданные общей устной речевой маргинальной традицией; однако в случае с лите­ратурой подобные практики с точки зрения официальных структур выглядели куда более вызывающими, ибо покушались на норма­тивные жанры, жестко вписанные в доминирующую классицист-скую культурную модель, «высокие», в отличие от негласно прием­лемых анекдота, частушки и т.д.

' Вплоть до головокружительного — по неожиданности «перекодиров­ки» — англоязычного перевода «How'd'ye do my Mourka, / How'd'ye do my darling, / How'd'ye do my Mourka and good bye »

Архаика и современность _________________ 395

Сам факт «печатности» мата был уже формой прямого бунта, и отнюдь не только эстетического. Литература не могла и не дол­жна была говорить на маргинальном коде, если она хотела на­зываться литературой (то есть соответствовать принятой иерархи­ческой, риторико-дидактической жанровой системе). В задачи цензуры входил контроль не только за идеологическим содержани­ем текста, но и за соблюдением жестко определенных «правил игры» — стилистических, сюжетных и т.д. Любое отступление от канона означало «покушение на устои». У этой ситуации была, однако, и обратная сторона. Достаточно большое количество ли­тературных текстов, воспринимавшихся читающей публикой как яркие, революционные, новаторские, были, по сути, все теми же «одноходовками», использовавшими один-два весьма нехитрых формальных приема. Однако введение общеупотребительных на уровне устной речи практик «перекодирования» в область «высо­кой словесности» действительно шокировало или вызывало вос­торг, что лишний раз свидетельствует о единосущностности совет­ской официозной и советской маргинальной культур.

Так, проза В. Сорокина «работает» во многом по одной и той же (постмодернистской по форме и дидактической по содержанию) схеме. Демонстрация того или иного варианта официозного совет­ского дискурса резко переходит в стилистически конгруэнтный, но абсолютно «перекодированный» вариант: стилизованное под мах­ровый деревенский соцреализм клишированное описание июнь­ского утра через простую игру слов преображается в детальное описание эрегированного мужского члена и т.п. Впрочем, совре­менный статус мата, те тектонические по масштабам сдвиги, кото­рые произошли в культуре и речи постсоветской России всего за де­сять—пятнадцать лет, и связь этих изменений с современным литературным процессом (а также с такими паралитературными сферами, как журналистика, теле- и радиожурналистика, ораторс­кие речевые практики и т.д.) — тема слишком обширная и насущ­ная для того, чтобы входить на правах подраздела в финальную часть этой и без того уже изрядно затянувшейся главы.

<< | >>
Источник: Вадим Михайлин. ТРОПА ЗВЕРИНЫХ СЛОВ Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. 2005

Еще по теме 10. СОЦИАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ «ПЕРЕКОДИРОВАНИЯ». ВЗАИМООТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ОФИЦИОЗНЫМИ И МАРГИНАЛЬНЫМИ КОДАМИ В СИСТЕМЕ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА:

  1. 10. СОЦИАЛЬНЫЕ ПРАКТИКИ «ПЕРЕКОДИРОВАНИЯ». ВЗАИМООТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ОФИЦИОЗНЫМИ И МАРГИНАЛЬНЫМИ КОДАМИ В СИСТЕМЕ СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА