<<
>>

Н.Н. Ссорин-Чайков МЕДВЕЖЬЯ ШКУРА И МАКАРОНЫ: СОЦИАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ ВЕЩЕЙ В СИБИРСКОМ СОВХОЗЕ*156

Постсоветская история Катонги, совхоза со смешанным коренным и русским населением на севере Красноярского края во многом типична для северных районов России. Экономика Катонги в советское время существовала за счет государственных субсидий, но они исчезли в начале 1990-х гг., когда Россия вступила в экономический кризис (который иногда эвфемистически называют «переходным периодом»), В противоположность позднему советскому времени, когда у колхозников были деньги, но полки магазинов были пусты, теперь наоборот деньги стали исчезать из повседневной практики в тот же момент и почти с той же скоростью, как товары стали появляться на прилавках.

Быстро получил распространение безденежный товарооборот: оленина, рыба и мех обменивались на муку, чай и охотничьи принадлежности; картошка и другие овощи - на бензин для моторных лодок; одежда - на лекарства; и практически все, что угодно, - на алкоголь.

Что же происходит в подобной безденежной среде? С одной стороны, нельзя считать, что этот безденежный товарооборот является рудиментом советской или даже досоветской практики обмена, которая «еще не успела» интегрироваться в рыночные отношения. Бартер раннего постсоветского времени — это результат радикальных реформ, нацеленных на создание рыночных отношений и, в частности, результат инфляции, которая уничтожила денежные накопления советских граждан. С другой стороны, как я покажу ниже, этот обмен сложно назвать только рыночным, просто продолженным другими средствами. В этой работе раскрывается многообразие обменных отношений, которое включает денежный и бартерный товарообмен, а также дележ, дар и дань. В ходе моей полевой работы в Катонге в 1988-1989 и 1993-1995 гг. я имел возможность наблюдать, как в каждом отдельном случае операции обмена может придаваться разный смысл: одно и то же действие колхозники в одном случае могут интерпретировать как бартер, а в другом - как дарение.

Речь идет, таким образом, не просто о многообразии, а о многозначности отношений, которые строятся при помощи обмена.

Рассматривая это многообразие глазами этнографа, я приду к двум выводам: во-первых, что значение различных логик отношений обмена не исчерпывается перечислением товаров и услуг, которые участвуют в обмене, во-вторых, что их многозначность имеет решающее значение для понимания того, как обмен функционирует. Современные традиции обмена складывались в Катонге в контексте позднесоветской «теневой» экономики, когда размытые границы между разными типами обмена стимулировались постоянным бюрократическим контролем над повседневной жизнью. Более того, эти традиции, которые уже в советское время были изменчивыми и динамичными, стали в постсоветском контексте полем для переосмысления всей структуры социальных идентичностей и иерархий. Я продемонстрирую, что именно эти процессы пересмотра и перестройки социальных взаимоотношений и идентичностей лежат в основе неоднозначности трактовок торгово-обменных операций в подобной демонетизированной среде.

Каждая подобная трактовка соответствует различным формам организации социального пространства вокруг этих операций. «Бартер», «дарение», «дань», «товар» и т. д. разделяют колхозников на группы «мы» и «они» по-разному. «Мы» делимся «поровну» с себе подобными, правда, дележ может делать некоторых из нас «более равными», чем других. «Мы» платим дань «им» - «они» выше «нас». И, наконец, «мы» торгуем с равными «ими» и дарим дары равным «им», - или, по крайней мере, мы делаем, или хотим сделать их «равными» себе посредством даров или торговли. Я упрощаю в целях пояснения. Следует иметь в виду, например, что и дар, и торговля совершенно не обязательно создают отношения равенства. То, что я хочу пояснить для начала - это то, что каждый тип обмена ставит участников в разные положения относительно друг друга. И если дележ или дар внезапно проявляет черты бартера или дани, граница между «нами» и «ими» меняет очертания.

Иначе говоря, структура социальных идентичностей приходит в движение в мутной воде многозначных интерпретаций.

Эта статья представляет собой этнографический очерк подобной игры интерпретаций. Чтобы продемонстрировать эту игру, я сфокусирую внимание на «социальной жизни предметов» [Appadurai 1986] - точнее, предмета, одной медвежьей шкуры, которая несколько раз сменила владельца в 1994 г., перейдя из рук охотников в руки торговцев в Катонге, а затем остановлюсь на тонкостях культурного и исторического контекста этих сделок.

В данном этнографическом случае (и с моей точки зрения, в более широкой теоретической перспективе) многозначность смыслов - не просто вопрос достаточной «густоты», «плотности» или «насыщенности» этнографического описания (Гирц 2004). Дело заключается не просто в том, чтобы предложить описание обмена, с одной стороны, потом с другой, потом еще с одной, и т. д., подобно тому, как Клиффорд Гирц описывает ограбление в колониальном Марокко с точки зрения евреев, берберов и французских властей в качестве ставшего классическим примера этого подхода (2004: 13-15). Сумма этих описаний, конечно, является «насыщенным описанием». Но одна из точек зрения на данный обмен — «это - дар», «нет, это бартер», «нет, это дань» — не просто частично проливает свет на то, что эти отношения есть «на самом деле», но изменяет их в определенном направлении. Предметом этнографического описания является, таким образом, картина исторической (хотя и микроисторической) динамики описываемых отношений. Так же как социальная жизнь медвежьей шкуры представляет собой траекторию движения, так и эти смыслы складываются в пространство, которое ориентировано в историческом времени.

Описание этого пространства/времени, которое я предлагаю ниже, состоит из трех нижеследующих частей: из этнографического анализа ситуации, в которой я принимал участие сам в 1994 г., и, далее, из двух ретроспективных реконструкций - отношений обмена в царский и советский периоды. Моя цель состоит в том, чтобы показать, как структура современной экономики создает безденежные формы обмена. По аналогии с «реальным социализмом», который на практике сильно отличался от советского проекта на бумаге [Humphrey 1983; Kornai 1990; Verdery 1996], я буду говорить ниже

о «реальном капитализме», который разительно отличается от рыночных моделей постсоветских реформаторов и экономистов, и обсуждение которого мне представляется чрезвычайно важным для современной экономической антропологии.

<< | >>
Источник: Э. Гучинова, Г. Комарова. Антропология социальных перемен. Исследования по социальнокультурной антропологии : сборник ст. - М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 2011

Еще по теме Н.Н. Ссорин-Чайков МЕДВЕЖЬЯ ШКУРА И МАКАРОНЫ: СОЦИАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ ВЕЩЕЙ В СИБИРСКОМ СОВХОЗЕ*156:

  1. Поздний курганный период (V VII іш,)
  2. § 3. О поповстве как возглавляющем лжеслужениедоброму принципу
  3. АПОФТЕГМЫ И ГНОМЫ
  4. Н.Н. Ссорин-Чайков МЕДВЕЖЬЯ ШКУРА И МАКАРОНЫ: СОЦИАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ ВЕЩЕЙ В СИБИРСКОМ СОВХОЗЕ*156
  5. Медвежья шкура и макароны
  6. Некоторые замечания по поводу этого эпизода
  7. Советское строительство
  8. Заключение
  9. Литература
  10. Трансформация дележа в советское и постсоветское время