<<
>>

О вещности вещей и веществ

В этом повествовании о вещах нельзя не упомянуть и о том, что их восприятие людьми постоянно меняется. Во всяком случае, я помню, что сама идея вещности (свойства быть вещью) с течением времени трансформировалась, то ли только в моей голове по мере взросления, то ли и в обществе, в обыденном сознании окружающих меня людей тоже.

Разумеется, что идея вещи, объем понятия «вещь» в неспециализированном, «профаном» сознании значительно отличается от соответствующих научных и философских представлений, да и классификации, производимые этим сознанием, быть может, даже запутаннее и изощреннее научных. В обыденном сознании, например, сама «вещность» вещей ощутимо меняется в зависимости от конкретного референта - того объекта, к которому могло быть приложено нарицательное имя «вещь». Наибольшей вещностью обладали для меня вещи, сделанные человеком: стол, стул, ложка, молоток, которые, помимо рукотворности, имели свойства, как бы, наверное, выразился Хайдеггер, сподручности (das Zuhandenen), и соразмерности человеку. Такого рода вещи часто переживают своих хозяев и попадают в руки археологов, которые именуют их артефактами.

Ядром всего этого класса «сподручных» вещей были инструменты и оружие, для приведения в действие которых достаточно было рук одного человека: те же прялка, молоток, сабля и т.п. Несомненно, рукотворный дом, иногда построенный самим его обитателем, в сравнении с инструментами, с помощью которых он был построен - пилой, рубанком, молотком, гвоздями - был уже вещью в меньшей степени. Большой дом, к примеру, пятиэтажный, и построенный с помощью сложных механизмов и усилиями множества людей, вещью именовать было совсем сложно, да и никто его так не называл. Недвижимость, таким образом, принадлежа вещному миру, какими-то своими гранями (громоздкостью и несподручностью?) явно выходила за его границы. Дома могли иметь свои жизни и истории (как и инструменты - свои), но истории домов были более публичны, более официальны и доступны широкой публике, по сравнению с интимными семейными и частными историями «малых вещей» (исключая, пожалуй, драгоценности, которых, впрочем, в мире моего детства практически не было).

У домов могли быть индивидуальные владельцы, и это наделяло их большей вещностью, чем, например, находящиеся в коллективном пользовании и столь же рукотворные, более того, даже построенные по сходным технологиям, мосты и дороги.

Были ли вещами нерукотворные находки - камни, раковины, кости исчезнувших животных? Несомненно, да, однако и здесь многое зависело от сподручности и соразмерности человеку. Яблоко, например, оставаясь природным и нерукотворным «объектом» находилось ближе к воплощению свойств вещности, чем яблоня;камень - ближе, чем гора. И горы, и реки, и леса, и луга, и болота, имея помимо нарицательных имен еще и имена собственные, вещами никто не называл и не считал. И огороды, сады и пашни, и крохотные по тем временам дачные участки и деревенские палисадники, приобретая некоторые смутные характеристики рукотворности и имея хозяев и пользователей, то есть, входя в класс недвижимости, все же от этого вещами не становились, оставаясь владениями. Отклонялись от идеального воплощения вещности и вполне сподручные, соразмерные и рукотворные предметы так называемой духовной культуры и искусства - книги, картины, музыкальные произведения. Назвать книгу или картину вещью, в особенности в восклицании «Это - вещь!», конечно же, было можно, но здесь это слово имело совсем иной, не вполне вещный смысл, приобретая служебный характер междометия. Кстати, уже скульптура, в особенности так называемых малых форм, входила в вещный мир и мыслилась его неотъемлемой частью: статуэтки, знаменитые слоники, фарфор - вещами и считались, и назывались.

Помимо инструментов, самостоятельное ядро вещности представляли собой вещи носильные - одежда, обувь, головные уборы;у животных - упряжь и сбруя. Но если у инструментов вещность выступала, прежде всего, как сподручность, то в одежде на первом плане оказывалась соразмерность и рукотворность. Впрочем, фраза «Сколько у тебя вещей!» относилась прежде всего к богатству гардероба;такое же восклицание по поводу обуви уже не было возможным.

Вещами, разумеется, именовался и весь домашний скарб - посуда, разнообразные емкости, флаконы408, коробки. Средства домашних увеселений (патефоны, радиоприемники, а позднее и телевизоры), другая тех ника - пылесосы, холодильники, мясорубки, представляющая собой механизмы-инструменты, промежуточный класс между сподручными инструментами и более громоздкими станками домашних ремесленников, иногда определялась в совершенно особый класс «дорогих вещей», основанием для выделения которого становилась их стоимость. К вещам же относились предметы мебели, постельное белье и многочисленные мелочи, выползающие изо всех углов во время уборок, ремонтов и переездов. Вся эта «движимость» охватывалась одним емким словом - пожитки.

Не все вещи могли обрести собственную судьбу, к тому же завидную для людей; такое выпадало для самых износостойких и «многоразовых»: редко кто мечтал и размышлял об уникальной и индивидуальной судьбе конкретной спички, сигареты, или свечи, если только сама эта спичка, сигарета, свеча не была уж слишком экзотической - с зеленой, вместо коричневой серной головкой, с нездешним и непривычным ароматом и т. п. Только сказочники, подобные Андерсену, могли сочинять истории про иголку, наперсток или старый уже выброшенный башмак409. Хотя вот уже про ложки, даже абстрактные, не присутствующие среди приборов в моей квартире, я мог фантазировать и сам, сонно зависнув над утренней кашей, которой меня стремилась накормить до школы мама, и не реагируя на ее предупреждения: «Ешь, не мечтай, опоздаешь!» Помню, как-то услышав английскую версию нашего выражения «родиться в рубашке» - «родиться с серебряной ложкой во рту», я долго размышлял о мире, в котором такие рождения были возможны. Счастливчики, родившиеся с этими ложками, разумеется, берегли их как зеницу ока, передавали своим детям, а ложки самых великих из них, с затейливыми вензелями и необычных форм, оказывались потом в местных музеях, поскольку разные ветви разрастающихся семей никак не могли поделить это драгоценное наследство. Вокруг ложек вырастала собственная мифология и ритуалы, создавались клубы и тайные общества; мир серебряных ложек постепенно обретал свои особые, отличные от других обществ законы развития, следствия которых я и продумывал над остывавшими завтраками.

У вещей, что ни говорите, были судьбы, на мою же долю выпадала лишь незавидная участь виртуального свидетеля; вещи жили напряженной и полной приключений жизнью, а мое в ней соучастие ограничивалось прикосновением, кратким эпизодом их триумфального шествия по ветшающим людским мирам...

<< | >>
Источник: Э. Гучинова, Г. Комарова. Антропология социальных перемен. Исследования по социальнокультурной антропологии : сборник ст. - М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 2011

Еще по теме О вещности вещей и веществ:

  1. ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ К ТОМАМ 3(1) И 3(2)
  2. 3. АНТИНОМИЯ ЯЗЫКА
  3. 4. ТЕРМИН
  4. 5. СТРОЕНИЕ СЛОВА
  5. П. КУЛЬТ, РЕЛИГИЯ И КУЛЬТУРА
  6. ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
  7. (4-я ЛЕКЦИЯ) 19 декабря 1923 г.
  8. ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
  9. Б. Т. Григорьян На путях философского познания человека
  10. § 1. Рефлексия и перевод: исторический опыт и современные проблемы этом разделе будут рассмотрены три группы вопросов — о классической и современных формах рефлексии, о переводе как рефлексивной процедуре и, наконец, о формировании в культуре рефлексивной установки, связанной с выработкой концептуального языка. В Рефлексия «классическая» и «неклассическая»
  11. ВЕЩЬ И ВЕЩНОСТЬ В КИТАЙСКОЙ И ЕВРОПЕЙСКОЙ ФИЛОСОФИИ
  12. КАНОНИЧЕСКИЙ СУБЪЕКТ В МИРЕ ЗНАНИЯ: ЗАМЕТКА О ГНОСЕОЛОГИИ НЬЯИИ
  13. В. ВЕЩЬ СОСТОИТ ИЗ [РАЗНЫХ] МАТЕРИЙ
  14. §16. Мартин Хайдеггер и фундаментальная онтология человека