<<
>>

Возьмем за спинку некоторый стул...

Статус такого рода вещей как мои знакомцы - плетень и ложка - трудно определим: для обычной вещи они избыточно общительны; но как живые собеседники - бессловесны. Наверное, в тесном общении с людьми вещи иногда расстаются со своей немотой, однако голоса их так тихи...

Кстати сказать, вещам под силу общение и на специальных, то есть профессиональных языках - археологу они сообщают одно, искусствоведу - другое, криминалисту - третье. Кто знает, может быть у упомянутых мною даров, находок и добычи разная способность к языкам, вот почему музейные трофеи требуют профессиональных переводчиков-экскурсоводов?

Затрагивая тему о языках вещей, я не могу не прокомментировать то и дело устойчиво здесь воспроизводящийся сюжет противостояния обыденного (профанного) и профессионального (сакрального?) сознания. Собственно, как мне представляется, само становление и развитие музеев и музейного дела и в России, и во всем остальном мире шло бок о бок и являлось одной из сторон профессионализации, становления современных профессий и профессиональных сообществ. При всем многообразии музейных жанров и целей устроения музеев, вообще, все они - от картинной галереи до выставки истории техники, и от музея восковых фигур, или рока, до обычного краеведческого с его традиционными экспозициями местной флоры и фауны - восходят к одному архетипу - собранию 'курьезов. Но что такое курьез, почему нам интересно посещать музеи и выставки, помимо сугубо статусных и узкопрофессиональных интересов? Именно курьез и отношение к нему служит водоразделом между сознанием обыденным и профессиональным, миром взрослого и ребенка, современным рациональным и архаическим мифопоэтическим сознанием. Все дело в том, что и обыденное, и архаическое, и детское сознания приписывают вещам действенную силу, не проводя здесь отличий от людей и животных. Вещи могут оберегать и причинять зло; через чужую вещь приходит беда (порча, болезнь), а своя может защитить в сложных обстоятельствах.

Курьез же в этом отношении, как вещь из другого мира (другого в терминах исторических, религиозных, этни ческих и т. д.), как вещь необычная и неведомая, становится опасной вдвойне. «Приручение» курьезов, произошедшее в профессионали- зованной культуре современности внутренне связано с идеей освоения и колонизации иных миров, овладения Другим. В этом смысле «музеефикация» миров иного продолжает быть связанной с основным политическим проектом модерна - глобальной экспансией, попыткой охвата и захвата миром «своих», европейской культурой, всех остальных миров и культур. Вот почему музеи и музейная деятельность остается важнейшей сферой политического, культурной политики; это политика отношения к Другому, политика освоения «миром своих» разнообразных «инаковостей».

Я не случайно в качестве эпиграфа к этому разделу взял известную строку из стихотворения Иосифа Бродского. Может быть, я вчитываю те смыслы, о которых я бы хотел говорить на ее примере. Но мне мнится, что в этой строке гениально сопряжены и помещены в единое пространство те два обычно противостоящих друг другу сознания, о которых уже велась речь, - сознание бытовое и обывательское («возьмем за спинку...») и сознание профессиональное и философское («некоторый стул...»). Обыватель «берет» стул в самом обыденном смысле слова, его отношение к вещи инструментально. Вещь хороша своим служением, исполнением конкретной функции. Профессиональное сознание «берет» стул как категорию, акт взятия равен акту схватывания, категориального «подвешивания», понимания или рассмотрения. И здесь я опять хотел бы вернуться к теме музея, музейной вещи, то есть вещи, экспонируемой, выставленной на обозрение. Мне не кажется случайным появление слов, связанных с окулярной и оптической тематикой при всяком упоминании музея.

Я уже обращал ваше внимание на то, что изъятие вещей из потока жизни, то есть из живого контекста их обычного функционирования ассоциируется с их умиранием или заточением. В этом смысле архетипом восприятия музея для обыденного сознания становится склеп, мавзолей, или тюрьма. Метафора тюрьмы как изоляции опасных диковин, помещения курьезов в пространство, где их можно безопасно разглядывать, метафорического приручения чужих миров сопрягается с метафорой мавзолея, мумификации вещей, извлекаемых и изымаемых из живого функционирования и помещаемых в «хрустальные гробы» (музейные витрины).

То, что в современном обывательском сознании произошла инверсия и прежде сакральное и сокрытое от взоров (мумии) стало выставляться на всеобщее обозрение406, не должно нас удивлять на фоне всеобщей секуляризации массового сознания. Мертвое для многих перестало осмысливаться как вредоносное; на него стало можно глазеть. Именно глазение, как «праздное глазопяление без цели и толку» [Даль: 354] стало основным модусом взаимодействия с музейными экспонатами со стороны непрофессиональной публики так называемых посетителей, носителей пресловутого обыденного сознания. Собственно, именно этот модус взгляда на вещи остается наиболее близким к изначальному образу музея как сборища курьезов: основная функция вещи здесь - удивлять, и музейные вещи и сегодня продолжают функционировать прежде всего в этом качестве.

Однако вещь в музее уже на ранних этапах музееустроительства стала играть и продолжает играть еще одну роль. Сам музей как коллекция вещей здесь выступает не столько в качестве их усыпальницы и мавзолея, сколько как реставрационная мастерская, где реконструируются (реставрируются-восстанавливаются) уже утраченные (не данные нам в нашей повседневности) смыслы и связи. Здесь господствует иной окулярный модус - модус всматривания, заинтересован- ногоразглядывания и разгадывания. Разумеется - этот модус всецело принадлежит сознанию профессиональному. Профессионал (археолог, антрополог, искусствовед, зоолог, историк и т. д.) всматривается в вещь, пытаясь реконструировать тот мир значений, свойственный живой функционирующей вещи, который ушел, или недоступен для непосредственного наблюдения. Вещь попадает в музей (точнее помещается в него специалистом) либо как уже ушедшая из нашего обыденного мира (осколок былого быта, свидетельство иных эпох), либо как экзотическая (существующая где-то далеко, за пределами мира своих, и тем самым мало доступная), либо, наконец, как штучная, уникальная (диво, произведенное мастерством его автора; тот же курьез, но не из миров истории и чужих культур, а из запредельного для обывателя мира гениальности, мира творцов, которые, по известному слову и сами-то «не от мира сего»), В любом случае - музейная вещь, по определению, является вещью, покинувшей наш мир, ушедшей из него исторически, либо никогда в нем не находившейся («гость других миров»), либо, наконец, раритетом, редкостью, которая становится доступной только в ситуации публичного экспонирования, а до того известной лишь узкому кругу и, в этом смысле, никогда не принадлежавшей вещной культуре мира своих (элитарная вещь - картина, скульптура и т.

п.).

Итак, музей оказывается пространством встречи двух взглядов на вещь и двух сознаний, рождающих эти взгляды - глазения и всматривания, сознания обыденного и профессионального. Существует ли возможность снятия (в смысле гегелевского Aufhebung), позитивного синтеза этих модусов? Мне известен лишь один историко-культур ный пример (вероятно, есть и другие) - это созерцание, или любование, живое общение с вещью, меняющее человека и его состояние407. Речь идет о культуре любования, генетически восходящей к дзэнско- му (чаньскому) созерцанию и буддистскому идеалу недеяния. Но что происходит в модусе такого созерцания с топологией миров своего и чужого? Вместо помещающего на безопасное расстояние глазения и осваивающего (объясняющего миры иного категориями мира своего) профессионального рассматривания, созерцание остраня- ет известное и привычное, разрушая иллюзию «свойскости» мира, вводит чужое в самое сердце мира своих. Но вводит таким образом, что «внешнее чужое», экзотика иных миров и культур, становится ненужно избыточной. Впрочем, мне кажется, я уклонился от темы.

<< | >>
Источник: Э. Гучинова, Г. Комарова. Антропология социальных перемен. Исследования по социальнокультурной антропологии : сборник ст. - М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН). 2011

Еще по теме Возьмем за спинку некоторый стул...:

  1. ЭДВАРДУ КЛЭРКУ ИЗ ЧИПЛИ, ЭСКВАЙРУ
  2. НЕЭФФЕКТИВНЫЕ СПОСОБЫ ПРОТИВОСТОЯНИЯ ДЕТЯМ
  3. ПРАЗДНИКИ И ЗРЕЛИЩА В ГРЕЦИИ
  4. Возьмем за спинку некоторый стул...
  5. От кухни до гостиной
  6. Кандидат философских наук Н. ГОРДИЕНКО О ХОРОШИХ МАНЕРАХ
  7. КРУПНАЯ МОТОРИКА
  8. КСТАТИ: ПЕРВЫЕ «НЕЛЬЗЯ»
  9. Уровень действий (D). Что такое действия?
  10. ИНТЕРЛЮДИЯ Упражнение на более глубокое слушание
  11. ПРИЛОЖЕНИЕ