<<
>>

3.1. Выделение сюжета. Связь с ритуалом — предварительная интерпретация

Одним из наиболее распространенных эпических сюжетов является сюжет о «любовном треугольнике», где основную конф­ликтную пару составляют две принципиально единосущные, но си­туативно и/или статусно противоположные мужские фигуры, ко-

1 Хочу выразить благодарность Екатерине Решетниковой, обсуждение с которой в рамках семинара по «Тристану и Изольде» ряда затронутых далее тем и сюжетов оказалось весьма плодотворным — надеюсь, взаимно

402_________ В.

Михайлин. Тропа звериных слов

торые можно условно обозначить как «король» и «герой». Сюжет обыкновенно развивается по следующей схеме: король и герой близки друг другу (являются побратимами; кровными родственни­ками; членами одного воинского союза; связаны договором и т.д.); у короля есть невеста (дочь; сестра; жена), которая проявляет вы­раженный интерес к герою; герой и красавица бегут (пытаются наладить отношения за спиной короля); преследование; финальная схватка (или другая, структурно равнозначная коллизия), в кото­рой гибнет герой (гибнет король, после чего в результате кровной мести погибает и герой; гибнут оба); смерть красавицы (или дру­гая, структурно равнозначная коллизия). В кельтских и наследую­щих кельтской традиции текстах это сюжеты, связанные с Финном, Дермодем (Диармайдом) и Граньей (Грайне); Конхобаром, Найси и Дейрдре; Марком, Тристаном и Изольдой; Артуром, Ланселотом и Гвиневерой; Этайн. В германских — связанные с Хёгни, Хедином и Хильд; Хёгни, Хельги и Сигрун; неоднократно «возобновляются» сходные мотивы также в многочисленных коллизиях, связанных с Сигурдом, Гьюкунгами и т.д. В древнегреческой традиции «па­раллельные» мотивы можно отследить в сюжетах, связанных с Те-сеем, Ипполитом и Федрой/Ипполитой; Атридами, Парисом и Еленой; Агамемноном, Ахиллом и Хрисеидой/Брисеидой. В осе­тинском нартовском эпосе — сюжет об отце Бедоху (Агунды, Аза-ухан), Сослане и Бедоху.

В «высоком» Средневековье именно этот сюжет становится (в соответствующей интерпретации) одной из основ куртуазного игрового кода. Однако попытаемся разобрать­ся в его истоках, уходящих, на мой взгляд, в ритуалы, связанные с сезонными изменениями мужских воинских ролей.

Наиболее «чистая» версия данного сюжета содержится, с моей точки зрения, в сказании о Хедине (Хетеле) и Хильд (Хильде). Хёг­ни, отец Хильд, и Хедин выводятся в ней изначально как равно­правные конунги, предводители воинских дружин, соперники в силе и славе и побратимы, поклявшиеся друг другу в верности. Хильд фактически провоцирует Хедина на то, чтобы тот ее похи­тил, а после того, как Хёгни настигает беглецов, предпринимает чисто формальную попытку примирить отца и любовника. Хёгни и Хедин гибнут в битве, гибнут в полном составе и обе дружины. Хильд на следующую же ночь воскрешает всех погибших, и с тех пор каждую ночь они встают и бьются между собой до самого рассвета.

Толкование Ф. Р. Шредера, который связывает сюжет с ритуа­лом похищения невесты и видит в Хёгни демона смерти, в Хильд — похищенную им богиню плодородия, а в Хедине — ее освободите­ля, в ряде аспектов является, на мой взгляд, достаточно спорным, хотя и не лишенным интереса. Начать хотя бы с того, что Хильд («Битва») — откровенное имя валькирии, и как таковая Хильд по

Архаика и современность

403

определению не может иметь никакого отношения к плодородию. Показательно, что социальных препятствий к браку между Хеди-ном и Хильд практически не существует1, но происходит не свадь­ба, а именно умыкание красавицы, ею же и спровоцированное и направленное на «нарушение клятв» и на ритуальное сражение между «молодым» и «старым», «маргинальным» и «статусным» ко­нунгами. Кроме того, Хедин выступает не освободителем Хильд, а именно похитителем; что же касается «мрачности» и «хтоничнос-ти» Хёгни, то в этом отношении Хедин, воспитанник Одина, ни в чем ему не уступает.

Для толкования данного сюжета необходимо, на мой взгляд, привлечь другие сходные сюжеты, связанные с ним именем одно­го из главных действующих лиц.

В эддических Песнях о Хельги, убийце Хундинга (Первой и Второй) Хёгни со структурной точки зрения играет абсолютно ту же роль, что и в сюжете о Хедине и Хильд. Имеет смысл напомнить также и о персонаже по имени Хёгни (Хаген) в сюжетах, связанных с Сигурдом (Зигфридом), где фигурирует также сватовство-соперничество героя (Сигурда) в паре со статусным конунгом (Гуннар/Гунтер), валькирия (Брюнхильддо замужества/убийства Сигурда; Гудрун/Кримхильда после смерти Сигурда) и убийство героя копьем.

Во всех трех случаях Хёгни выступает на «королевской» стороне означенной триады, в двух случаях он связан с героем отношения­ми побратимства, в двух случаях он убивает героя не сам, а руками «младшего в семье» (Даг; Готторм), находящегося по отношению к герою примерно в том же статусе, в котором герой относится к нему самому2. Все три побратима-противника Хёгни во всех трех перечисленных выше германских сюжетах (Хедин, Хельги, Сигурд) структурно единосущны: это маргинальные персонажи, герои от­кровенно «волчьей» формации, которые похищают у него значи­мую женщину — дочь (Хильд и Сигрун); сестру (Гудрун); невесту брата (Брюнхильд).

В сюжете, связанном с Хельги, речь идет о соперничестве двух четко отграниченных друг от друга воинских групп — Вёльсунгов (они же Ильвинги)3 и Хундингов. В работе «"Эдда" и ранние фор-

1 В более поздних сюжетах ситуация осложняется тем, что красавица ста­ новится не дочерью, а невестой или женой короля.

2 В ирландском сюжете, связанном с Конхобаром, Найси и Дейрдре, Най- си также принадлежит к возглавляемому Конхобаром мужскому воинскому братству и умирает не от его руки, а от руки Эоху.

3 «Вражда и столкновения были между конунгом Хундингом и конунгом Сигмундом. Они убивали друг у друга родичей. Конунг Сигмунд и его род на­ зывались Вёльсунги и Ильвинги» (Вторая песнь о Хельги, убийце Хундинга [СЭ. 851)

404 В Михайлин Тропа звериных слов

мы эпоса» Е.М Мелетинский, опираясь на мнение известного не­мецкого исследователя О.

Хёффлера, прямо возводит названия этих двух групп к соответствующим животным, а соперничество между ними — к некоему, особо, правда, не оговоренному ритуалу. «Ри­туальна и борьба Хундингов и Ильвингов (Ульвингов), т.е. "собак" и "волков"...» [Мелетинский 1968: 252]. Таким образом, названия групп получают, с моей точки зрения, совершенно иной, не связан­ный с родовыми и кровными узами смысл — это названия двух воинских союзов или, что еще более вероятно, двух взаимосвязан­ных и взаимодополняющих частей одного и того же воинского со­юза. Эта гипотеза подтверждается и тем обстоятельством, что род­ственные связи как внутри «клана» Вёльсунгов/Ильвингов, так и внутри «клана» Хундингов крайне запутанны и являются, скорее всего, следствием попыток более поздних «компиляторов», утра­тивших ясное представление о реальных связях внутри этих ри­туально-воинских групп, привести обе группы в соответствие с понятным человеку средневековой Европы генеалогическим прин­ципом. Сигмунд, Хельги, Сигурд, Синфьотли и т.д. у Вёльсунгов/ Ильвингов в разных сюжетных версиях могут обретать и терять самые разные «семейные» и «сюжетные» роли; то же относится к Хёгни, Хёдбродду, Старкаду, Гудмунду с противоположной сторо­ны. Одно остается неизменным: Хундинг не может оказаться сре­ди Ильвингов, и наоборот.

Согласно господствующей в современном мифоведении точке зрения, волк и пёс магически единосущны и представляют собой как бы две ипостаси единого, наделенного одними и теми же харак­теристиками мифо-магического образа. Воинские мужские союзы (индоевропейские, тюркские и др.) с завидным постоянством демонстрируют полную зависимость своих магических и поведен­ческих практик от этого двуединого образа. Однако возникает за­кономерный вопрос. Раннее, мифо-магистическое мышление необычайно восприимчиво к самым незначительным, на наш со­временный взгляд, деталям, отличающим одно событие, существо или действие от другого, близкого. Абстрактное мышление, позво­ляющее объединять сходные по тем или иным признакам феноме­ны в пределах смыслового поля, покрываемого одним понятием, есть завоевание более поздних культурных эпох.

Склонность эпо­са к детальнейшим перечислениям и описаниям, отсутствие прин­ципа компрессии, которое, с точки зрения современного студента-первокурсника, читающего гомеровскую «Беотию», представляется элементарным неумением вовремя остановиться, родственно (как негатив к позитиву) столь же наивным, на современный взгляд, по­пыткам классификации, вроде библейского «этих ешьте — этих не

Архаика и современность 405

ешьте». Но возможно ли, чтобы в пределах организованного подоб­ным образом мышления, да еще и мышления, построенного в пер­вую очередь на жестких пространственно-магических дихотомиях вроде «внутри — снаружи», «человеческое — нечеловеческое», «свое — чужое», «деревня — лес», «прирученное — дикое»1, смеши­вались два близкородственных вида, различающихся друг от друга именно тем, что один из них одомашнен и принадлежит к первой части каждой из приведенных дихотомий, а второй — дик и при­надлежит соответственно ко второй ее части? Сходство и различие между волком и псом, учитывая весьма значимую роль того и дру­гого в мифо-магистической картине мира у индоевропейских и у ряда других народов, должно было осознаваться, осмысляться и связываться с определенными поведенческими и магическими практиками. Для того чтобы выйти на эти практики, необходимо вычленить сущностные характеристики, связанные с различием между псом и волком. Первой и основной подобной характеристи­кой является, несомненно, связанность/несвязанность, скован­ность/нескованность — наличие у пса ошейника и цепи. Второй — ориентированность агрессии в магически понимаемом простран­стве: у пса изнутри вовне, у волка — извне вовнутрь.

А теперь позволю себе еще одну цитату из названной работы Е.М. Мелетинского:

Отто Хёффлер, исходя из представления о первоначальном единстве сказаний о Хельги, высказал предположение о том, что Хельги — определенный персонаж не песни, а ритуала, культовое имя для высокой жертвы в роще семнонов — древнегерманском культовом центре, описанном Тацитом. В рощу семнонов, соглас­но ритуалу, входили в оковах; этому, как указывает Хёффлер, со­ответствует Fjoturlund (буквально — «роща оков») — название ме­ста гибели Хельги во «второй песне о Хельги, убийце Хундинга».

Валькирия — возлюбленная Хельги, по толкованию Хёффлера — жрица, представительница сообщества семнонов. Убийство совер-' шается копьем Одина (связь с одинической мифологией) и явля-* ется важнейшим актом ритуала обновления королевской власти.

[Мелетинский 1968: 254]

То, что Хёффлер здесь склонен толковать семнонский ритуал, исходя из концепции Дж. Фрейзера, изложенной в «Золотой вет­ви», совершенно очевидно. И основания к тому имеются вполне

1 «Вареное» — «сырое» у К. Леви-Строса также является одним из частных случаев этого более высокого со структурной точки зрения противопостав­ления.

406 В. Михайлин. Тропа звериных слов

веские1. Меня, однако, интересует в данном случае один конкрет­ный аспект, настолько значимый, что он дает название священной роще — и у семнонов, и в сугубо скандинавской традиции песен о Хельги, — который между тем проходит мимо внимания большин­ства исследователей (коих, судя по всему, вполне удовлетворяет данное Тацитом объяснение этого обстоятельства благоговением семнонов перед своими божествами): это мотив оков, в которых положено входить в священную рощу. Поскольку, исходя из логи­ки обоих упомянутых выше исследователей, речь у Тацита идет именно о мужских воинских ритуалах, имеющих отношение к сме­не лидера племенной дружины, логично предположить, что нали­чие оков на каждом входящем в рощу «волке» имеет выраженный магический смысл.

О жрице, которая будто бы скрывается в священной роще и идентифицируется О. Хёффлером с валькирией, в первоисточни­ке нет ни слова, но есть чуть ниже несколько иная информация, о другом германском племени, входившем вместе с семнонами в племенную конфедерацию (или просто группу племен, родствен­ных с точки зрения определенных культурных особенностей) свебов.

43. У наганарвалов показывают рощу, освященную древ­ним культом. Возглавляет его жрец в женском наряде, а о богах, ко­торых в ней почитают, они говорят, что если сопоставить их с рим­скими, то это — Кастор и Поллукс2.

Два героя-близнеца, полжизни живые, полжизни мертвые3, один из которых гибнет в сражении с ближайшими родственника­ми и также близнецами Афаретидами, — не слишком ли это напо­минает сюжет о соперничестве между «волками» и «собаками»?

Вопрос о жрице или о жреце в женской одежде оставим на бу­дущее и обратимся пока к тому же Тациту в поисках сходных мо­тивов. Действительно, чуть выше, там, где речь идет о хаттах, од­ном из самых сильных в то время германских племен, читаем:

1 Напомню, однако, что в первоисточнике, в «Фастах» Овидия, изложение сюжета о беглом, который охраняет рощу Дианы с оружием в руках до тех пор, пока его не убьет следующий беглый, начинается с упоминания о том, что в озере, расположенном в центре священной рощи, покоится прах Ипполита, и это вновь выводит нас на ключевой «треугольник»: царь — герой — красавица.

2Корнелий Тацит. О происхождении германцев и местоположении Герма­нии. Здесь и далее цит по.: Корнелий Тацит. Сочинения: В 2 т. Л.: Наука, 1969. Т. 1.

3 Напомню о специфической волчьей «сезонности».

Архаика и современность

407

31. ...едва возмужав, они начинают отращивать волосы и от­пускать бороду и дают себе обет не снимать этого обязывающего их к доблести покрова на голове и лице ранее, чем убьют врага. И лишь над его трупом и снятой с него добычей они открывают лицо, считая, что наконец уплатили сполна за свое рождение и стали до­стойны отечества и родителей; а трусливые и невоинственные так до конца дней и остаются при своем безобразии. Храбрейшие из них, сверх того, носят на себе похожую на оковы железную цепь (что считается у этого народа постыдным), пока их не освободит от нее убийство врага. Впрочем, многим хаттам настолько нравится этот убор, что они доживают в нем до седин, приметные для вра­гов и почитаемые своими. Они-то и начинают все битвы. Таков у них всегда первый ряд, внушающий страх как все новое и необыч­ное; впрочем, и в мирное время они не стараются придать себе менее дикую внешность.

Логику поведения хаттских воинов исходя из Тацита понять довольно трудно. Они не стригутся и не бреются, пока не убьют врага, но многие и впоследствии сохраняют «дикую» внешность. Некоторые носят на себе похожую на оковы железную цепь, что считается постыдным; однако есть и такие, которым настолько «нравится» этот убор, что они носят его до самой смерти, вызывая этим почему-то страх у врагов и почтение у соплеменников, — при­чем во время битвы именно эти воины, в оковах, и встают в пер­вом ряду. Впрочем, приведу еще один пассаж:

38. Своеобразная особенность этого племени — подбирать во­лосы наверх и стягивать их узлом; этим свебы отличаются от ос­тальных германцев, а свободнорожденные свебы — от своих рабов. Либо вследствие родственных связей со свебами, либо из подража­ния им, что имеет довольно широкое распространение, такая при­ческа встречается и у других племен, но изредка и только у моло­дежи, тогда как свебы вплоть до седин продолжают следить за тем, чтобы их стоящие торчком волосы были собраны сзади, и часто связывают их на самой макушке; а у вождей они убраны еще тща­тельнее и искуснее. В этом забота свебов о своей внешности, но вполне невинная: ведь они прихорашиваются не из любострастия и желания нравиться, но стараясь придать себе этим убором более величественный и грозный вид, чтобы, отправившись на войну, вселять страх во врагов.

Итак, снова речь идет о привычке отпускать волосы, дабы при­обрести тем самым «величественный и грозный вид» и «вселять страх во врагов», с той разницей, что здесь волосы подхватывают-

408

В. Михайлин Тропа звериных слов

ся так, чтобы образовать своего рода «волчий хвост». Важное раз­личие: рабы на подобную прическу не имеют права. Еще одна де­таль: такая прическа встречается и у других племен, но только у молодежи.

Итак, и оковы, и длинные волосы характерны прежде всего для молодежи, но некоторые сохраняют их на всю жизнь. И то и дру­гое — средство вселять ужас во врагов и предмет гордости перед соплеменниками.

Еще одна особенность рассказа Тацита: он лично и через дос­товерных информаторов-римлян знаком только с ближайшими к римским границам германскими племенами. По мере удаления от римских границ его характеристики приобретают несколько выра­женных тенденций. Во-первых, они становятся менее подробны­ми, что понятно и в комментариях не нуждается. Во-вторых, более фантастическими, вплоть до «геллузиев и оксионов, у которых го­ловы и лица будто бы человеческие, туловища и конечности — как у зверей»'. Здесь тоже все понятно. Но вот что интересно: чем даль­ше живет то или иное германское племя от римских пределов, тем сильнее в нем выражена «царская» власть. Это можно объяснить, как мне кажется, только одним-единственным способом. Образ жизни самого удаленного племени римским информаторам извес­тен не был совершенно. Единственные представители таких пле­мен, с которыми они имели возможность сталкиваться, были дру­жины, «волчьи стаи» в поисках добычи и славы, которые, как то, по словам самого же Тацита, было принято у германцев, искали войны где только возможно, если дома все было тихо. Естествен­но, система отношений военного вождя со своим дружинным «те­лом» радикальнейшим образом отличается от обычной, «при доме и храме» жизни германских племен — такой, какую имел возмож­ность наблюдать сам Тацит у племен приграничных.

Дело в том, что семноны, как и вообще большая часть свебов, с римлянами были знакомы отнюдь не самым близким образом, поэтому сведениям о поголовной «хвостатости» свебов навряд ли стоит доверять в полной мере (в отличие от сведений о том, что в знакомых Тациту племенах некоторые германцы, в основном мо­лодежь, также следуют этой моде). Те «хвостатые» свебы, с кото­рыми имели возможность общаться римляне, были именно члена­ми воинских дружин — то есть и молодежь, и седые бойцы были здесь в равно «волчьем» статусе2.

1 Впрочем, эта информация вызывает сомнения и у самого Тацита, кото­ рый на ней и заканчивает свое путешествие к пределу земного круга

2 Ср. «чубатых» фракийцев греческой традиции, а также «чупрыны» запо­ рожских казаков.

Архаика и современность

409

Вернемся, однако, к смысловым аспектам различий между «волками» и «собаками». Семнонскии ритуал, о котором рассказы­вает Тацит, вероятнее всего, имеет самое непосредственное отно­шение к сезонным «переходам границы», когда волки становились собаками или, наоборот, собаки — волками. Отсюда и важность демонстрации оков —либо в предвкушении освобождения от них, либо в знак того, что с этого момента волк на полгода укрощен и не представляет опасности для окружающих. С этим же связана, как мне кажется, и другая особенность ритуала, мимо которой про­ходят все цитирующие Тацита исследователи, — о том, что из рощи принято выходить, карабкаясь и перекатываясь по земле1, то есть — либо «как новорожденные», либо «как щенки». И в том и в другом случае магический смысл ритуала достаточно внятен. Роща и со­вершаемый в ней ритуал выполняют роль своего рода магического турникета, пройдя через который его участники «умирают» в одном качестве и «рождаются» в другом (отсюда и необходимость челове­ческой жертвы). Жесткая территориально-магическая привязан­ность поведенческих практик в ранних человеческих сообществах диктовала необходимость подобных освященных ритуалом «рож­дений/смертей», поскольку при переходе из одной территориаль­но-магической зоны в другую, диктующую совершенно иные мо­дели поведения2, нужно было практически полностью «забыть» об одном привычном ролевом комплексе и буквально тут же «вспом­нить» о другом, то есть именно «умереть» и «воскреснуть».

<< | >>
Источник: Вадим Михайлин. ТРОПА ЗВЕРИНЫХ СЛОВ Пространственно ориентированные культурные коды в индоевропейской традиции. 2005

Еще по теме 3.1. Выделение сюжета. Связь с ритуалом — предварительная интерпретация:

  1. КОСМОС ИСЛАМА
  2. Глава 3                                                                                                               jjg Краткое описание психологической типологии К.Юнга
  3. Особое обустройство сна и смена половой идентичности
  4. Занятие 12.1 ДИАГНОСТИКА НАРУШЕНИЙ МЫШЛЕНИЯ С ПОМОЩЬЮ МЕТОДИКИ «ИСКЛЮЧЕНИЕ СЛОВ»
  5. О роли случайных факторов в литературной эволюции
  6. Духовно-нравственное становление детей 6-11 лет в современном российском обществе
  7. 4.3. Изыскательские методы
  8. Миф о харизматическом лидерстве: Гарвардская бизнес-школа
  9. Реакции «генетического распознавания»
  10. Словарь параллельных терминов естественно-научного и социогуманитарного тезаурусов[91]
  11. В. Ф. ГЕНИНГ ЗАМЕТКИ К ПОСТРОЕНИЮ ТЕОРИИ АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЫ (АК)
  12. А.В. Харинский Иркутский государственный технический университет, г. Иркутск, Россия КУРУМЧИНСКАЯ КУЛЬТУРА: МИФ И РЕАЛЬНОСТЬ
  13. Очерк второй К ХАРАКТЕРИСТИКЕ ОСНОВНЫХ ВИДОВ ОБЩНОСТЕЙ ЛЮДЕЙ
  14. Глава 16 КЛАССИФИКАЦИЯ ВИДОВ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙДЕЯТЕЛЬНОСТИ
  15. Результаты изучения общей структуры личностных особенностей