<<
>>

Заключение К ЕДИНСТВУ ДУХОВНОЙ РАБОТЫ ЧЕЛОВЕКА

В смутной атмосфере таких эпох немногие оторвавшиеся от своего сословия одиночки, праздные и полные отвращения ко всему, но духовно одаренные, могут замыслить создание новой аристократии; эту новую аристократию будет трудно истребить, поскольку ее основу составляют самые цепные и неискоренимые свойства души и те божественные дарования, которых не дадут ни труд, ни деньги.

Бодлер323

JL Взгляд на современный мир способен вызвать у наблюдателя всяческое отвращение. Это хорошо известно в социально-экономических отношениях, вообще в отношениях между ЛЮДЬМИ: ничего нельзя спокойно продолжать, все надо исправлять. Но не менее глубок кризис и в более узком кругу духовных процессов. Передовые формы литературы и искусства, те самые, что сделали своей задачей освобождение человеческого духа, — например, сюрреализм, — после многолетних похвальных усилий сегодня увлекают его в сторону какой-то полуэстетической деятельности, в конечном итоге принимающей маниакальный, чисто ритуальный характер. Ту же цель всегда ставила перед собой и философия — но в ней полное отсутствие авторитета и метода приводит к чрезвычайному разбросу взглядов и тенденций, и в результате эти анархичные, разношерстные исследования, не в силах с пользой поспособствовать созданию какого-либо общего представления о мире, ввергают в замешательство даже тех, кто полон доброй воли и твердо уповает на лучшее. Наконец, наука столкнулась с небывалыми трудностями, заставляющими ее ставить под вопрос свои самые устойчивые принципы.

Заключение

Теперь даже сам дух рационализма, который ее выпестовал, смотрит с ужасом на это свое чудовищно-уродливое, но при этом прожорливое пороиэдепие. Всюду, от физики до психопатологии, он обнаруживает настоятельные поводы для тревоги — в таких открытиях и теориях, о которых и мечтать не могла, к своему стыду, свободная поэтическая фантазия и о которых волей-неволей приходится думать при методическом исследовании324, именно потому, что оно развивается несвободно и у него нет более строгой обязанности, чем непрерывная полная метаморфоза, непрестанное преобразование своей глубинной структуры в ходе усвоения преодолеваемых препятствий.

Однако описание теней на этой картине заставляет угадывать и возможность света, ибо сами эти тени указывают, одни — на направление, а другие — на элементы той реформы, которая, можно надеяться, принесет спасение.

Действительно, в мире, где вместо глубины — обычно путаница, вместо смелости и трезвости ума — леность и упование на случай, вместо принципов поведения — небрежение, а самое безосновательное самомнение сходит за гениальность, достаточно будет проявить силу, решимость и строгость в исполнении решений, чтобы привлечь немало сторонников. Что же до остальных, то им от природы свойственно плестись за другими и подчиняться их власти.

В интеллектуальном отношении исправить предстоит все. Необходимо делать это твердо, без всяких уступок. Не так давно я писал: «Распущенность дошла до непомерной дерзости. Она даже образовала бы систему, если б органической слабостью распущенности как раз не была полная неспособность создать систему. Неважно: сегодня мы должны так же далеко заходить в строгости, как другие еще недавно заходили в попустительстве»325.

Я и далее готов неустанно повторять этот лозунг. Тем не менее проблему следует рассматривать со всех сторон: дух абстракции и грубых упрощений (достаточно точно обозначаемый терминами «рационализм» и «позитивизм») напрасно отбрасывал в кромешный мрак все те элементы жизненного опыта, которые не помещались в его узких рам- ках. Такая позиция непонимания несла в себе зародыш собственной гибели и неизбежно имела пагубные во многих отношениях последствия.

В самом деле, человеческий дух извечно сталкивается с чрезвычайно тревожными проблемами, находя удовлетворение лишь в их разрешении. В человеке есть некая теневая пелена, которая простирает свою ночную власть на большинство его аффективных реакций и процессов его воображения и с которой все его существо ежеминутно вынуждено считаться и бороться. Неустанное любопытство человека прежде всего и обращается к этим тайнам, столь причудливо соседствующим с его ясным сознанием, а потому любое знание, отказывающее им во внимании и доверии, предвзято отвергающее или равнодушно игнорирующее их, по праву кажется ему непростительной изменой собственному предназначению. Вот почему, когда дух позитивизма ограничил методические исследования сферой, куда не попадали эти волнующие препятствия, они всецело перешли в ведение эмоционально-сентиментальных сил, которые, не сумев с ними справиться, не нашли ничего лучшего как обожествить их.

Тогда-то и развилась губительная тенденция приписывать всевозможные достоинства странному и чудесному, рассматривая их именно как таковые и стараясь в этом состоянии их и удерживать. Вслед за Рембо находили удовольствие в сакрализации умственного расстройства, но, в отличие от него, не находили в себе достаточной трезвости, чтобы открыто признать это, и достаточного мужества, чтобы выйти из этой пустой игры. Пришло время порвать с таким интеллектуальным гедонизмом. Безусловно, тайна должна нам многое поведать, во многом признаться; но только добьются этого не те, кто тешится ею и встает перед ней в экстатическую позу, — ибо здесь, как и во всем, небо принадлежит яростным.

Иные, правда, как будто склонны не столько довольствоваться этим легковесным наслаждением, сколько признать за неведомым некоторую трансцендентность по отношению к дискурсивному мышлению, пытаясь преодолеть такое мышление и постичь все не постижимое уму благодаря поистине резкому перевороту, радикальному разрыву в непрерывности интеллектуального развития.

Неясно, правда, на каком основании можно из непонятости сделать вывод о непонятности: право же, это значит недорого ценить способность нашего ума к совершенствованию и неосмотрительно переоценивать незыблемость нынешних рамок мышления, как будто они не поддаются расширению. С другой стороны, маловероятно, чтобы в мире, который во всем предстает нам как единая вселенная, содержался бы непреодолимый разрыв между вое- Заключение

принимаемым и формами восприятия. Наконец, в практическом плане трансцендентная апперцепция предполагает резкий и полный отказ от прежних мыслительных рамок, тогда как ничто не доказывает, что не лучше было бы сохранять нынешний синтаксис миропонимания, должным образом развивая его дальше. По меньшей мере неосмотрительно оставлять то, что имеешь, ради чего-то другого, что лишь представляется воображению: результат может оказаться весьма печальным. Так или иначе, не говоря уже о различных подозрениях, которые систематическая мысль способна бросить на течения, пытающиеся ее преодолеть326, полезнее будет не отказываться от базовых операций, которые вполне достаточны как исходная точка, а уже отсюда можно бесконечно идти сколь угодно вдаль и вширь.

Вообще, задачи нашего времени все настоятельнее требуют не довольствоваться более озарениями, которые я описывал, в основном следуя за Фихте327, как рассеянные, неустойчивые, малообоснованные, ничего не стоящие без предварительного решения в них верить и приятные лишь постольку, поскольку им доверяют328. Бесплодно противопоставлять их как таковые логической и систематической мысли. Надо победить противника его же оружием, еще более строгой последовательностью и системной жесткостью, такими построениями, которые бы вбирали его в себя и объясняли, а сами не преодолевались и не разлагались бы им. Такой прием генерализации329, посредством которого римано- ва геометрия поглощает евклидову, а релятивистская физика — ньютоновскую, признавая их как частный случай в рамках более широкого обобщения, как раз и указывает нам верный путь. Исход соперничества между системностью и рациональностью — понимая под последним термином формы интеллектуальной ин- туиции, поскольку они противостоят содержанию опыта330, — не оставляет более сомнений ни в одной области. Этот конфликт по всем пунктам завершился капитуляцией рациональности перед принципами систематизации. Иначе и быть не могло, ведь именно систематизация определяет собой различные стадии рациональности. При таком движении вперед знание обогащается от каждой победы, усваивая субстанцию завоеванного, и поэтому объяснительный принцип, в каждый момент оказываясь выше того, что он объясняет, благодаря этой непрерывной интеграции все время сохраняет основной признак научного исследования, который и придает ему в ходе противоборства грандиозное преимущество: он объясняет все, его же не объясняет ничто.

Опираясь на столь прочное основание, методическому исследованию нечего опасаться ни так называемых более позитивных систем, ни всяческих видов интуитивных знаний, и оно может господствовать над теми и другими. Именно в таком смысле можно без лишней гордости говорить о воинствующей ортодоксии, черпающей авторитет лишь в прочности своих принципов, точности их применения и привлекательности своих требований. Следует при этом разрушить за собой мосты, резко отмежеваться от посредственности и подделок. В самом деле, сдерживаться незачем, ведь речь идет об отрицании порядка, когда плевелы имеют те же права, что и зерна, а здравой мысли претит, когда слабость и непоследовательность, пользуясь таким же вниманием, что и острота и связность ума, способны погрести их под множеством поделок, которые они каждодневно производят. Конечно, иным может и не понравиться желание распространить на интеллектуальную сферу ницшевский призыв «будьте резкими», — но это лишь те, у кого просто много причин опасаться такого установления. Тем же, кому бояться нечего, стыдно было бы не воспользоваться им, чтобы справедливо разоблачить и посрамить своих противников.

Итак, необходимо с крайней суровостью обращаться с теми, кто неспособен сам быть суров с собой. Сверх того, если мы не хотим, чтобы наши старания пропали зря, то эту интеллектуальную реформу нужно рассматривать как подлежащую генерализации и распрост ранению на все области человеческой деятельности и вести себя соответственным образом. Хотя такая цель и может показаться преждевременной, ее совсем нелишне иметь в виду, так как, учитывая весь масштаб своего предприятия, мы обычно получаем от этого энергию, которую можно использовать уже сейчас

Кроме того, подлинная интеллектуальная непримиримость не может не идти рука об руку с непримиримостью моральной, и ни одно идейное течение никогда не образуется без тесного союза этих двух видов требовательности. Показательно, что уже в прошлом веке те, чья интеллектуальная позиция отличалась наибольшей притягательной силой, нередко занимали, для своей эпохи, и образцовую моральную позицию: Бодлер, Рембо, Лотреамон. Ныне же, когда не стало авторитета, который мог бы осудить интеллектуала, грешащего против разума или нравственности, когда в этих вопросах распущенность почитают за добродетель, а бесчинство — за достойную прихоть, чтобы сделать бунт своим официальным занятием, больше не нужно ни гениальной изобретательности, ни великой смелости. Это значит просто занимать удобное положение, продолжая пользоваться престижем, завоеванным в героические времена людьми, которые сегодня отреклись бы от всякого родства с ругинерами и льстецами, что так любят выставлять себя их преемниками и кому все они — первый в своих критических сгатьях, второй в «Лете в аду», последний в «Предисловии к Стихотворениям» — кажется, уже заранее позаботились дать самую резкую отповедь.

Те ценности, которые они отстаивали, — ярость, но вместе с тем и верность и честь, — оказались восстанием лишь по воле вещей, столкнувшись с невыносимым гнетом более низменных начал. Сегодня же, когда место свободно, а между тем у нас на глазах многие только и сгараются что продлить анархию, эти ценности, в высшей степени привлекательные своей весомостью и чистотой, должны перейти в наступление и утвердить выражаемое ими представление

о мире не как беспорядочный хаос разноголосых притязаний, а как единственно способное обосновать строй мысли, считающийся с непреложными постулатами человеческого бытия.

Эта моральная нетерпимость должна безотлагательно проявиться и в интеллектуальных исследованиях, где требуются прежде всего добросовестность, способность не поддаваться соблазну и твердость, не считающаяся с желанием кому-либо понравиться. В самом деле, у познания есть своя этика, без которой оно не заслуживает ни почета, ни жертв, да и не могло бы их добиться. Чтобы познание было достойно называться ортодоксией, ему мало быть устойчивым против любой методологической критики; нужно еще, чтобы оно не было безразличным к человеческой чувствительности и непосредственно представало ей облеченным импе ративной притягательной силой, будучи способно немедленно ее мобилизовать331.

Для достижения такой цели моральные гарантии не менее необходимы, чем интеллектуальные; да и как сохранять и предоставлять интеллектуальные гарантии, если их перестанет поддерживать строжайшая совестливость во всем жизненном поведении? Ведь немыслимо, чтобы уступка в одном пункте не привела к тому или иному ослаблению в других, — ибо устройство человеческого существа носит единый характер.

Собственно, стремление к ортодоксии есть не что иное, как презумпция идеально единого предприятия, чья цель — осуществить на практике целостность человеческого существа, поставив различные его функции на службу живому и непрерывному творчеству, которое полнее всего удовлетворит его основные стремления, не раздавая им неполную, разнородную и рассеянную пищу, но сумев связать органической связью вслед за их усилиями и их честь, а тем самым сделать сильнее и яснее их требования благодаря сознательной и живой проверке их взаимной связи и солидарности.

• • *

Такова дальняя перспектива, почти неправдоподобное упование. Ближайшая же цель, для достижения которой сегодня требуется наша энергия, настолько же скромна и точна, насколько смутными могут показаться эти грандиозные перспективы. Во всяком случае, исходная точка и конечная цель имеют по крайней мере одну общую черту, связаны общим постулатом строгости: перед лицом всеобщего попустительства этого уже довольно, чтобы отчетливо воспринимать их родство. Начиная боевые действия, следовало сразу же ясно заявить, в чем цель войны: это медленное, но верное построение такой доктрины, которая в своей точности была бы связана и с философской истиной, и с аффективным удовлетворением и, давая каждому из нас уверенность в своей судьбе, одновременно была бы ему моральным императивом во всех конфликтах и техническим средством в любых трудностях.

<< | >>
Источник: С.Н. Зенкина. Миф и человек. Человек и сакральное / Пер. с фр. и вступ — М.: ОГИ — 296 с.. 2003

Еще по теме Заключение К ЕДИНСТВУ ДУХОВНОЙ РАБОТЫ ЧЕЛОВЕКА:

  1. ДУХОВНОЕ ЕДИНСТВО ФИЛОСОФСКИХ ТРАДИЦИЙ БЕЛАРУСИ И РОССИИ Л.Е. Лойко
  2. Н. Е. Захарова ДУХОВНО-КУЛЬТУРНЫЕ И НАУЧНО-РАЦИОНАЛЬНЫЕ КРИТЕРИИ социоприродной ЦЕЛОСТНОСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО БЫТИЯ: ЕДИНСТВО АКСИОЛОГИИ
  3. Глава VIО ЧЕЛОВЕКЕ, О ЕГО ДЕЛЕНИИ НА ФИЗИЧЕСКОГО ЧЕЛОВЕКА И ЧЕЛОВЕКА ДУХОВНОГО, О ЕГО ПРОИСХОЖДЕНИИ
  4. АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЙ КАПИТАЛ: ЕДИНСТВО ФИЛОСОФИИ И ЭКОНОМИКИ ЧЕЛОВЕКА Чуешов В.И.
  5. Единство экзистенциальных положений о человеке и мире в теориях личности С. Л. Рубинштейна и В. Франкла Е. И. Кузьмина (Москва)
  6. ДУХОВНАЯ ЭВОЛЮЦИЯ ЧЕЛОВЕКА
  7. ВВЕДЕНИЕ ЧЕЛОВЕК И ДУХОВНЫЙ МИ
  8. СОВРЕМЕННЫЕ СТРАТЕГИИ ДУХОВНО-НРАВСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ ЧЕЛОВЕКА
  9. Роль диалога в духовно-нравственном становлении человека
  10. ДУХОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ЧЕЛОВЕКА В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ Т.Д. Скуднова
  11. С. И. Симановский ДУХОВНО-НРАВСТВЕННАЯ сущность ПРАВ ЧЕЛОВЕКА
  12. ПРАВОСЛАВНАЯ ТРАДИЦИЯ И ЕЕ РОЛЬ В ДУХОВНОМ СТАНОВЛЕНИИ ЧЕЛОВЕКА
  13. ДУХОВНО-НРАВСТВЕННОЕ СТАНОВЛЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА ВО ВЗАИМОДЕЙСТВИИ С ПРИРОДОЙ