<<
>>

П.К. Дашковский Алтайский государственный университет, г.Барнаул, Россия НАЧАЛЬНЫЙ ЭТАП ФОРМИРОВАНИЯ РЕЛИГИОЗНОЙ ЭЛИТЫ У КОЧЕВНИКОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ: К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ

Общественная организация кочевников Центральной Азии — одно из перспективных направлений развития социальной археологии в нашей стране на протяжении последних двадцати лет. За этот период на основе комплекса разнообразных письменных, археологических, иконографических, этнографических, лингвистических источников изучены особенности социальной истории многих кочевых народов эпохи поздней древности и средневековья.
особое внимание исследователи в последние годы уделяют изучению роли элиты в обществе номадов. Это связано как с новыми открытиями и исследованием элитных («царских») погребально-поминальных комплексов в степной полосе Евразии, так и методологическим плюрализмом, предоставившем дополнительные возможности для развития кочевниковедения.

Существует обширная социологическая, политологическая и историческая библиография, посвященная изучению процессов формирования и функционирования элит (см обзор: Ашин, 1985; Радаев, Шкаратан, 1996: 166-183; Ашин, Понеделков, Игнатов, Старостин, 1999; Крушанов, 2001 и др.). В последние годы в отечественной науке активно разрабатывается данная проблематика и в отношении древних и средневековых народов. При этом особое внимание обращается не только на письменные, но и на археологические данные (Зданович, 1997; Тишкин, 2005; Дашковский, 2005 и др.). Несмотря на дискуссионность отдельных положений «теорий элит», тем не менее, исследователи отмечают, что количество элит в социуме может быть столь же многообразным, как и областей общественной жизни (радаев, Шкаратан, 1996: 166-183). в этой связи, вполне оправдано выделение политических, экономических, военных, профессиональных элит, которые тесно взаимосвязаны между собой, хотя это и не исключает их соперничество. Важно отметить, что в архаичных, средневековых и традиционных обществах большую роль играла религиозная элита (священнослужители, жречество и т.п.) (Полосин, 1999: 145-148). Это связано с тем, что указанное социальное объединение в отличие от других элит состояло на службе общества, следовательно, являлось его служащим и должно было действовать исключительно на благо всех его членов, а не отдельных группировок (Вебер, 1994: 99). В то же время, надо признать, что история знает примеры, когда представители религиозной элиты выступали в интересах отдельных лиц, группировок и партий. В целом религиозная элита включает в себя наиболее влиятельных и авторитетных религиозных деятелей, которые могут обеспечивать отправление значимых ритуалов, участвовать в разработке догматики вероучения и обрядности, а также оказывать влияние на отдельные нерелигиозные направления развития государства. некоторые представители религиозной элиты могут обладать чертами харизматического лидера, что дополнительно усиливает их авторитет в обществе.

Формирование религиозной элиты у кочевых народов Центральной Азии, вероятно, началось еще в скифскую эпоху (Дашковский, 2005). Именно в это время наметилась тенденция к сложению особой группы священнослужителей, хотя основная масса культовых действий по-прежнему отправлялась в семейно-родовых коллективах главами больших семей и кланов. такие священнослужители принимали участие при совершении наиболее сложных и значимых ритуалов, например, при погребении правителя, возведении масштабных погребально-поминальных комплексов, бальзамировании, нанесении татуировок и других мероприятиях (Тишкин, Дашковский, 2003: 230).

Применительно к этому времени выявлено несколько специфичных погребений служителей культа (Полосьмак, 2001: 279-281; Тишкин, Дашковский, 2003: 227 — 229 и др.), хотя сохраняется дискуссия относительно критериев для их выделения. Основная трудность выявления погребений священнослужителей обусловлено тем, что у номадов одни и те же предметы могли носить полисемантичный характер, т.е. использоваться как в обыденной, так и обрядовой жизни. Важно также отметить, что уже в скифское время правитель рассматривался как сакрализован- ная персона (Акишев, 1984; Дашковский, 2007 и др.). Кроме того, он обладал не только высшей военной и административной, но и религиозной властью. В то же время его участие в крупных религиозных мероприятиях носило, вероятно, формальный мировоззренческий характер, поскольку он рассматривался как олицетворение единства, гармонии социального и космического порядка. Однако, несмотря на это обстоятельство, «вождь» кочевников, также как и священнослужители наиболее важных культов, входил в состав формирующейся религиозной элиты.

В последующий гунно-сарматский период процесс развития особой категории служителей культа продолжился. Китайские письменные источники (Материалы по истории., 1968: 40 — 41; Материалы по истории., 1973: 22, 120; Бичурин, 1998: 50, 341) свидетельствуют, что в процессе совершения религиозных обрядов, жертвоприношений принимали участие шаньюй, высшая аристократия, собираемая на съезды, и т.н. «шаманы».

Священнослужитель, как и правитель, обеспечивал стабильность общества, однако сфера его влияния в сакральном мире совершенно иная, нежели у представителя светской власти. Примечательно, что с гунно-сарматского времени и в последующий тюрко-монгольский период (VI-XIII вв. н.э.) в кочевом мире окончательно формируется мифологическое обоснование легитимности власти правителя и его клана. Шаньюй, облачённый харизмой, одним своим существованием давал социуму покровительство небесных, «светлых» сил, тогда как шаман (служитель культа) обеспечивает процветание общества в силу своего избранничества в мире духов (Дашковский, Мейкшан, 2008).

В связи с рассмотрением феномена религиозной элиты у кочевников необходимо коснуться вопроса о возможном распространении миссионеров в центральной Азии в гунно-сарматское время. В данном случае речь идет о знакомстве номадов с буддизмом, хотя многие вопросы, связанные с начальным этапом деятельности данной конфессии в Центральной Азии, особенно среди хунну, остаются дискуссионными. Имеются данные китайских источников о том, что некоторые кочевые правители в указанный период не только интересовались литературой и учением этой конфессии, но и носили имена, которые символизировали поддержку Будде (Сухбатор, 1978: 65 — 68). Так, согласно письменным источникам в 419 г. н.э. монах Фа Го объявил императора тобасской династии Вэй Тай-цзу Буддой (Кычанов, 1997: 64). До этого момента у представителей тобасской династии, начиная с Тоба-Гуя, господствовал титул императора и сына Неба (Бичурин, 1998: 179), которые он принял после успешных военнополитических действий. Этот факт еще раз подтверждает, что инициатором распространения буддизма среди сяньбийцев, как и других кочевых народов были правители и окружающая элита. Возможность проникновения отдельных религиозных идей и миссионеров в кочевую среду косвенно подтверждается тем, во 11-111 вв. н.э. из Средней Азии в Восточный Туркестан и далее в Китай стали регулярно в большом количестве направляться последователи буддизма, хотя отдельные проповедники попадали сюда и ранее (Восточный Туркестан..., 1992: 441 и др.). В конечном итоге в вв. н.э. буддизм достаточно хорошо закрепился в указанных регионах, с которыми номады постоянно взаимодействовали. В период господства в Центральной Азии Жужанской империи деятельность буддийких миссионеров усилилась. В источниках имеются сведения, прямо указывающие на наличие представителей этой конфессии в окружении правящей элиты номадов. Так, один из памятников письменности сообщает о подарке китайскому императору статуи Будды, преподнесенную от имени правителя жужаней Чэуна буддийким священником (Бичурин, 1998: 78).

Примечательно, что во многих государствах Средней и Центральной Азии, а также в Китае, правящая элита в эпоху поздней древности и средневековья активно поддерживала буддийких миссионеров, организацию общин и строительство храмов. При этом правители часто стремились использовать положения вероучения для обоснования сакрализации своих персон и власти (Мартынов, 1972: 6 — 7; Скрынникова, 1988 и др.). Более того, известны случаи привлечения буддистких проповедников в качестве государственных советников и даже потенциальных регентов (Восточный Туркестан., 1992: 475).

Кроме буддийких миссионеров в состав религиозной элиты могли входить и представители других конфессий, приближенные к правителям кочевников. Примечательно также, что элементы погребального обряда элиты хунну, исследованные на могильнике Ноин-Ула, по мнению некоторых ученых имеют определенное соответствие в китайской традиции погребения эпохи Хань (Филиппова, 2005: 17, 19). Более того, именно китайские мастера принимали непосредственное участие в сооружении погребальных камер, изготовление и украшение специфичных гробов для хуннуской элиты, в т.ч. шаньюев (Руденко, 1962: 21-22). Отмеченные особенности погребального обряда хунну подтверждаются и результатами последних исследований элитного кургана на некрополе Ноин-Ула (Полосьмак, Богданов, Цэвэндорж, 2006). Статус таких иноплеменников, несомненно, был очень высок, поскольку в противном случае их не допустили бы до совершения такого важного обряда, как погребение кочевника, особенно шаньюя.

Важно отметить, что при изучении рассматриваемой тематики в отношении гунно-сарматского времени, как и предшествующего периода, сохраняется проблема выявления погребений служителей культа и ритуальных предметов.

Так, А.В. Тиваненко приводит сведения об одном разрушенном хуннуском погребении близ Цаган-Усуна в котором кроме прочих предметов, обнаружено 108 каменных бус, составляющих буддийские четки (Тиваненко, 1994: 51-53). К сожалению, материалы этого погребения не опубликованы и окончательно не атрибутированы. Кроме того, среди захоронений хунну на Иволгинском и Дырестуйском могильниках исследователи выделяют некоторые специфичные погребения женщин с более высоким социальным статусом (Давыдова, 1996: 29; Миняев, 1998 и др.). Примечательно, что именно в ряде женских захоронений обнаружены бронзовые пряжки-пластины с изображением борьбы зверей. Интересно, что такие пряжки выявлены в захоронениях женщин, средний возраст которых на момент смерти составлял 50-60 лет (Давыдова, 1996: 106 и др.). Важно также отметить, что аналогичные предметы встречаются в погребениях женщин булан-кобинской культуры Алтая, испытавшей сильное влияние хуннуской культурной традиции (Тишкин, 2005). Более того, как раз в таких захоронениях в Горном Алтае известен случай находки каменного алтарика (жертвенника) и сопроводительное захоронение лошади (Тишкин, Горбунов, 2003). Каменные алтарики и сопроводительные захоронения лошадей в женских погребениях в совокупности с некоторыми другими признаками рассматриваются в качестве определенных маркеров при выделении погребений служителей культа у номадов в скифскую эпоху. В то же время, в полной мере интерпретировать отмеченные выше показатели в качестве индикаторов погребений священнослужителей у хунну и «булан-кобинцев» преждевременно, так как необходимы дальнейшие изыскания в этой области.

В связи с рассмотрением указанной проблематики следует обратить внимание на определенные перспективы в изучении различных культовых построек, которые в письменных источниках иногда упоминаются как храмы, молельники, святилища и т.п. (Материалы по истории., 1973: 22; Бичурин, 1998: 78 и др.). Особую дискуссию среди исследователей вызывают сведения об особом религиозном центре Лунчане (Материалы по истории., 1968: 40; Бичурин, 1998: 50 и др.). Археологические данные в определенной степени дополняют сведения письменных источников относительно сакральных объектов у хунну. В частности, А.В. Тиваненко отмечал, что «все хуннуские городища с ограниченным числом внутренних построек следует рассматривать как храмовые комплексы, обслуживаемые штатом жрецов, живших за пределами стен в легких жилищах (юртах), либо как храмы внутри поселений, как это практиковалось у всех центрально-азиатских народов в эпоху средневековья» (Тиваненко, 1994: 42-43). Несмотря на то, что вывод ученого достаточно категоричен и дискуссионен, особенно в отношении выделения жречества как социального института, тем не менее, под ним есть некоторые реальные основания. Так, на Иволгинском городище были найдены лопатки для гадания (Давыдова, 1995: 30), широко использовавшиеся в религиозной деятельности. Другой интересной находкой, обнаруженной на Нижнеиволгинском городище, является походный бронзовый буддийский алтарь с надписью 441 г. н.э. Он был изготовлен для ханского императора, предпринявшего карательный поход против кочевников (Тиваненко, 1994: 65-69). Кроме того, при изучении городищ Гуа-Дов, Тэрэлжийн-дэрэвэлжин-газар, Баруун-Байдалинг в Монголии, хотя широкомасштабных раскопок, судя по всему, не проводилось, были зафиксированы алтари для жертвоприношений, различные подсобные помещения (например, для хранения онгонов), но при этом отсутствовали бытовые предметы (тиваненко, 1994: 41-42). В дальнейшем непосредственно раскопки на этих памятниках позволят существенно прояснить вопрос хронологии и назначения ряда построек, которые во многом гипотетически интерпретируются исследователями как «храмы». В этой связи определенный интерес представляют результаты изучения материалов из ташебинского городка и дворца наместника хунну в саяноАлтайском нагорье. В процессе интерпретаций артефактов Л.р. Кызласов отмечал, что один из залов дворца мог использоваться как молельня, где находился переносной алтарь-жертвенник, на месте которого выявлен мощный прокал. При исследовании этого памятника обнаружен ряд предметов, имеющих прямое отношение к религиозным традициям древнего населения хуннуского периода: бронзовые маскароны в виде гениев-хранителей, глиняная личина и др. (Кызласов, 2006: 202-203).

таким образом, приведенные материалы позволяют сделать предварительный вывод о том, что основу религиозной элиты в эпоху поздней древности составляли священнослужители, отправляющие наиболее важные обряды, клан правителя и его окружение (вожди племен или старейшины). В отличие от скифской эпохи в гунно-сарматское время в религиозную элиту стали входить и миссионеры, особенно приближенные к окружению кочевого правителя. Кроме того, судя по письменным источникам, заметно более активное привлечение к участию в значимых обрядах политического окружения шаньюев. именно военная и политическая элита часто становилась носителем нового религиозного мировоззрения.

имеющиеся данные о разнообразных формах жертвоприношений, магии, мантике, погребально-поминальных комплексах и культовых сооружениях (святилища, храмы) свидетельствуют о наличии сложной религиозномифологической системы и дальнейшей тенденции формирования и развития особой категории служителей культа. такие лица, безусловно, являлись носителями важной сакральной информации и могли оказывать определенное влияние на политические события в кочевой империи. однако в силу специфики социально-политической организации номадов, образа жизни и исторических процессов в эпоху поздней древности, сформировавшаяся религиозная элита не могла трансформироваться в корпоративную социальную группу профессионального жречества. Кроме того, многие религиозные обряды, прежде всего погребально-поминального цикла, у основной массы кочевников на протяжении всего периода отправлялась в семейно-родовых коллективах главами больших семей и кланов.

Литература

Акишев А.К. искусство и мифология саков. — Алма-Ата, 1984. — 176 с.

Ашин Г.К. современные теории элиты: критический очерк. — М., 1985. — 256 с.

Ашин Г.К., Понеделков А.В., Игнатов Е.Г., Старостин А.М. основы политической элитологии: Учеб. пособие. — М., 1999. — 304 с.

Бичурин Н.Я. собрание сведений о народах, обитавших в средней Азии, в древние времена. — Алматы, 1998. Ч. 1. LLXIV — 390 с.

Вебер М. социология религий (типы религиозных обществ) // избранное. образ общества. — М., 1994. — с. 78 — 308.

Восточный туркестан в древности и раннем средневековье. — М., 1992. — 687 с.

Давыдова А.В. Иволгинский археологический комплекс. Иволгинское городище. — СПб., 1995. — Т.1. — 94 с.: ил.

Давыдова А.В. Иволгинский археологический комплекс. Иволгинский могильник.- СПб., 1996. — Т. 2. — 176 с.

Дашковский П.К. Формирование элиты кочевников Горного Алтая в скифскую эпоху // Социогенез в Северной Азии. — Иркутск, 2005. — Ч.1. С. — 239 — 246.

Дашковский П.К. Сакрализация правителей кочевых обществ Южной Сибири и Центральной Азии в древности и средневековье // Известия АГУ Серия история. — Барнаул, 2007. — №4. — С. 46 — 52.

Дашковский П.К., Мейкшан И.А. Актуальные проблемы изучения мировоззрения хунну Центральной Азии // Время и культура в археологоэтнографических исследованиях древних и современных Западной Сибири и сопредельных территорий: проблемы интерпретации и реконструкции. — Томск, 2008. — С. 278 — 282.

Зданович Д.Г. Синташтинское общество: социальные основы «квазигородской» культуры Южного Зауралья эпохи средней бронзы. — Челябинск, 1997.

Крушанов А.А. Элиты теории // Философский словарь. — М., 2001. — С. 684 — 685.

Кызласов Л.Р. Городская цивилизация Срединной и Северной Азии. Исторические и археологические исследования. — М., 2006. — 360 с.

Кычанов Е.М. Кочевые государства: от гуннов до маньчжуров. — М., 1997. 319 с.

Мартынов А.С. Представления о природе и мироустроительных функциях власти китайских императоров в официальной традиции // Народы Азии и Африки. — 1972. — № 5.

Материалы по истории сюнну (по китайским источникам) / Введ., пер. и прим. В.С. Таскина. — Вып.1. — М., 1968. — 239 с.

Материалы по истории сюнну (по китайским источникам) / Введ., пер. и прим. В.С. Таскина. — Вып.2. — М., 1973. — 250 с.

Миняев С.С. Дырестуйский могильник. — СПб., 1998. — 233 с.

Полосин В.С. Миф. Религия. Государство. Исследование политической мифологии. — М., 1999. — 440 с.

Полосьмак Н.В. Всадники Укока. — Новосибирск, 2001. — 336 с.

Полосьмак Н.В., Богданов Е.С., Цэвэндорж Д. Раскопки кургана хунну в горах Ноин-Ула, Северная Монголия // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. — Новосибирск, 2006. — Т.Х11. — Ч.1.

Радаев В.В., Шкаратан О.И. Социальная стратификация. — М., 1996. — 318 с.

Руденко С.И. Культура хуннов и ноинулинские курганы. — М.; Л., 1962.

Скрынникова Т.Д. Роль буддизма в формировании политических идей в Монголии (XIII-XVII вв.) // Методологические аспекты изучения истории духовной культуры Востока. — Улан-Удэ, 1988.

Сухбатар Г. К вопросу о распространении буддизма среди ранних кочевников Монголии // Археология и этнография Монголии. — Новосибирск, 1978. С. 61 — 71.

Тиваненко А.В. древние святилища Восточной Сибири в эпоху раннего средневековья. — Новосибирск. 1994. — 150 с.

Тишкин А.А. Элита в древних и средневековых обществах скотоводов Евразии: перспективы изучения данного явления на основе археологических материалов // Монгольская империя и кочевой мир. — Улан-Удэ, 2005. — Кн.2. С. 43 — 56.

Тишкин А.А., Горбунов В.В. Исследование погребально-поминальных памятников кочевников в Центральном Алтае // Проблемы археологии, этнографии, антропологии Сибири и сопредельных территорий. — Новосибирск, 2003. Т.К, Ч.І. — С. 488 — 493.

Филиппова И.В. Культурные контакты населения Западного Забайкалья, Южной, Западной Сибири и Северной Монголии с ханьским Китаем в скифское и гунно-сарматское время (по археологическим источникам): Автореф. дис. ... канд. ист. наук. — Новосибирск, 2005.

 

<< | >>
Источник: А.В. Харинский. Социогенез в Северной Азии: материалы 3-й научно-практической конференции (Иркутск, 29 марта — 1 апреля, 2009 г.) — иркутск: изд-во ирГту. — 241 с     . 2009

Еще по теме П.К. Дашковский Алтайский государственный университет, г.Барнаул, Россия НАЧАЛЬНЫЙ ЭТАП ФОРМИРОВАНИЯ РЕЛИГИОЗНОЙ ЭЛИТЫ У КОЧЕВНИКОВ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ: К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ:

  1. П.К. Дашковский, И.А. Усова Алтайский государственный университет, г. Барнаул, Россия РЕКОНСТРУКЦИЯ ЖЕНСКОГО ГОЛОВНОГО УБОРА ИЗ МОГИЛЬНИКА ПАЗЫРЫКСКОЙ КУЛЬТУРЫ ХАНКАРИНСКИЙ ДОЛ
  2. Н.Н. Серегин Алтайский государственный университет, г.Барнаул, Россия ПРОБЛЕМА ВыдЕЛЕНИЯ ЛОКАЛЬНЫХ ВАРИАНТОВ тюркской культуры саяно-алтая
  3. А.А. Тишкин, В.В. Горбунов, Н.Н. Серегин Алтайский государственный университет, г.Барнаул, Россия МЕТАЛЛИЧЕСКИЕ ЗЕРКАЛА КАК ПОКАЗАТЕЛИ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ КУЛЬТУР АЛТАЯ ПОЗДНЕЙ ДРЕВНОСТИ И СРЕДНЕВЕКОВЬЯ (ХРОНОЛОГИЯ И ЭТНОКУЛЬТУРНЫЕ КОНТАКТЫ)1
  4. А.д. Цыбиктаров Бурятский государственный университет, г. Улан-Удэ, Россия ХЭНТЭЙСКАЯ КУЛЬТУРА ЭПОХИ РАННЕГО МЕТАЛЛА СЕВЕРА ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ
  5. В.С. Николаев1, Л.В. Мельникова2 Иркутский государственный технический университет, г. Иркутск, Россия 2Иркутское художественное училище, г. Иркутск, Россия ПОГРЕБАЛЬНЫЕ КОМПЛЕКСЫ XII - XIV В.В. Н.Э. КАК ОТРАЖЕНИЕ МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ ВЗГЛЯДОВ КОЧЕВНИКОВ ПРЕДБАЙКАЛЬЯ В ЭПОХУ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
  6. Оседлые поселения в государствах ранних и средневековых кочевников Центральной Азии (археология поселенческих и городских комплексов)
  7. IV. НАЧАЛЬНЫЙ ЭТАП ВОИНЫ. ФОРМИРОВАНИЕ СИСТЕМЫ "ВОЕННОГО КОММУНИЗМА"
  8. § 3. Россия и ситуация в Центральной Азии
  9. Е. У. Байдаров о РЕЛИГИОЗНОЙ СИТУАЦИИ в ГОСУДАРСТВАХ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ в УСЛОВИЯХ ГЛОБАЛИЗАЦИИ
  10. Д. Эрдэнэбаатар, А.А. Ковалев Улан-Баторский государственный университет, г. Улан-Батор, Монголия Санкт-Петербургский государственный университет, г. С.-Петербург, Россия АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ КУЛЬТУРЫ МОНГОЛИИ В БРОНЗОВОМ ВЕКЕ
  11. Ю.А. Емельянова Иркутский государственный технический университет, г.Иркутск, Россия К ПРОБЛЕМЕ ИЗУЧЕНИЯ КЕРАМИКИ СЕВЕРОБАЙКАЛЬСКОГО ТИПА
  12. Г.В.Туркин Иркутский государственный технический университет, г. Иркутск, Россия. КУЛЬТУРНЫЕ ПРОЦЕССЫ В ПРИОЛЬХОНЬЕ В ТЕЧЕНИЕПОЗДНЕГО БРОНЗОВОГО - РАННЕГО ЖЕЛЕЗНОГО ВЕКОВ: СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ПРОБЛЕМЫ И ПЕРСПЕКТИВЫ ИССЛЕДОВАНИЙ
  13. В.М. Ветров Иркутский государственный педагогический университет, г. Иркутск, Россия ЛОЖЕЧКОВИДНАЯ ПОДВЕСКА ИЗ ИРКУТСКА. НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРПРЕТАЦИИ, ОПРЕДЕЛЕНИЯ ВОЗРАСТА И КУЛЬТУРНОЙ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ ПРЕДМЕТОВ И АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ КОМПЛЕКСОВ
  14. ФОРМЫ РОДОПЛЕМЕННОЙ ОРГАНИЗАЦИИ У КОЧЕВНИКОВ СРЕДНЕЙ АЗИИ
  15. Е.М.данченко Омский государственный педагогический университет, Г. Омск, Россия. ОБ АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ